— Может, случайное совпадение? — высказался Боннер.

Тут есть над чем подумать. Окружной прокурор вместе с шефом полиции находятся на пути в госпиталь. Когда они прибудут, этот вопрос стоит обсудить.

Сейчас важно другое. Директор госпиталя сообщил, что Янц жив и находится в операционной.

Значит, есть шанс.

— Рана в груди, — сказал Боннер. — Следовательно, он должен был видеть того, кто его ударил. Если доктор выживет...

— Замолчи! — сорвался Крицман, потому что именно об этом думал, именно на это надеялся, и, черт возьми, именно об этом молился про себя.

А чуть позже стало не до надежд: появилась пресса! Пресса! „Пресса давит, как пресс...”

— Как вы думаете, лейтенант, доктор Янц сможет опознать закалывателя?

— Есть какие-нибудь свидетели из „Колизея”?

— Вы уверены, что это тот же самый убийца?

Что им сказать?..

— Единственный, кто может ответить на ваши вопросы, — это доктор Янц. Потерпите, пока мы выясним, будет ли он в состоянии говорить.

— Он выживет?

— В данный момент я знаю об этом не больше вашего.

Позвонил Скоби, сообщил, что наряд из „Колизея” приволок толпу так называемых свидетелей. Никто ничего не видел — они просто проходили через туннель в тот момент, когда Янц упал.

Крицман отправился на розыски доктора Линдсея. Линдсей был с Янцем на стадионе. Он сказал, что Янц пошел кому-то звонить. Вероятно, так оно и было.

Линдсей не стал бы шататься по городу, убивая людей топориком для льда. Или стал бы?

„Параноик кажется нормальным. В этом-то и состоит вся трудность подобных случаев”.

Линдсей сам так сказал.

В любом случае надо с ним поговорить, выяснить все детали: никогда не знаешь заранее, что может пригодиться...

Крицман нашел доктора наверху — Линдсей разговаривал по телефону с секретаршей Янца, она же — его племянница, Терри Эймс. Девушка сейчас приедет в госпиталь.

Племянница. Еще одно осложнение.

— Позвольте мне встретить ее, — попросил Линдсей. — Она очень расстроена.

Она расстроена...

Ладно, пусть идет. Все равно делать нечего. Можно только ждать. Ждать известий из операционной.

Они с Боннером стояли неподалеку от лифта, когда их снова нашли репортеры.

— Ничего нового, лейтенант?

— Как мы поняли, приезжает его племянница?

— Где она была во время убийства?

— Да не лезьте вы все сразу! — Это Боннер пытается удержать фронт. — По одному, пожалуйста.

Открылась дверь лифта. Вышел Линдсей. А с ним — симпатичная блондинка и молодой парень в темном костюме. Линдсей вывел девушку. Она плакала.

— Лейтенант Крицман — мисс Эймс.

Лейтенант кивнул.

— Мы вас ждали.

Он больше ничего не успел сказать — налетели репортеры.

— Это его племянница?

— Минутку, мисс... я бы хотел спросить вас...

Крицман загородил девушку:

— Попозже, ребята, очень вас прошу!

Он поискал взглядом, куда бы спрятать девушку, и заметил приближавшуюся старшую медсестру. Она заметила умоляющий взгляд Крицмана и прибавила шаг.

— А ну-ка, — сказала она, — быстро все вниз!

Она погнала репортеров к лестнице, не обращая внимания на шумные протесты, — словно овчарка, сгоняющая стадо.

— Вниз! На первом этаже прекрасное фойе. Там можете шуметь сколько угодно.

— Что слышно о докторе Янце?

— Я прослежу, чтобы вам сразу сообщили, как только что-то прояснится.

Она загнала их в лифт, и дверь закрылась.

Крицман повернулся к девушке.

— Когда я смогу увидеть дядю? — спросила она.

— Не сейчас. Рядом с реанимационной есть комната для ожидающих. Хотите пока посидеть там?

— Я пойду с вами, — сказал девушке Линдсей.

Он открыл дверь перед Терри, а когда она вошла в комнату для ожидающих, повернулся к Крицману и спросил едва слышным шепотом:

— Какие-нибудь новости?

Крицман покачал головой.

— Никаких. Скажите ей, что убийца не попал в сердце.

Линдсей кивнул и исчез.

Боннер, прищурившись, посмотрел на стенные часы.

— Пожалуй, я пойду вниз, задержу прессу до приезда прокурора.

— Валяй.

Сержант направился к лестнице - неторопливые госпитальные лифты его раздражали. Крицман посмотрел ему вслед, затем обернулся.

Молодой человек в темном костюме все еще стоял в коридоре, у двери комнаты для ожидающих.

Репортер?

Крицман подошел к нему.

— По-моему, мне не сказали вашего имени, — сказал он.

— Кэмпбелл. Чарльз Кэмпбелл.

Мягкий голос, приятная улыбка. Не репортер. Кто же?

— Вы знакомы с доктором Янцем?

— Да, я друг мисс Эймс.

Это объясняло его присутствие.

Юноша перестал улыбаться. Теперь он был очень серьезен.

— Лейтенант, каково ваше мнение? С доктором Янцем все будет в порядке?

— Хорошо, если бы так. Мы только на это и надеемся.

Крицман пригляделся. Парень побледнел, губы его скривились. Такое же выражение лица Крицман видел в зеркале - час назад, перед тем как его вырвало.

— Эй, — сказал он, — у вас такой вид, словно вам нужно глотнуть свежего воздуха.

— Что?.. А, это от неожиданности, — молодой человек отвернулся. — Не беспокойтесь, со мной все в порядке.

— Ну... — Крицман пожал плечами. — Я пойду, пока еще есть время, выкурю сигарету.

Он подошел к лестнице и начал спускаться. Когда поворачивал на площадке — оглянулся. Молодой человек стоял на том же месте, не шелохнувшись.

24

Значит, это и есть Крицман.

Какое разочарование! Крицман. Всего лишь фараон, глупый фараон, он даже не видит того, что находится у него прямо под носом.

Хотя вряд ли стоит жаловаться на это. Прекрасно, что он не видит. Прекрасно, что никто не видит.

Чуть раньше, в лифте, услышав, что Янц жив, Чарльз не поверил этому. Но чертовски похоже на правду: все об этом говорят. Если, конечно, они не сговорились.

Но это выяснится позже. А сейчас он должен проверить.

Жив ли доктор Янц?

Нужно взвесить все „за” и „против”. „За” — разговоры в госпитале. „Против” — его опыт.

Он ударил Янца и видел, как тот упал, видел кровь на лезвии — следовательно, Янц мертв.

Правда, здесь говорили, что он не попал в сердце. Но это чушь. Он ведь не промахивался раньше. Не похоже, чтобы он мог так ошибиться. А потому, если это не заговор, то ошибаются они. Доктор Янц мертв.

Чарльз поднял голову и оглядел пустой коридор. Пустой коридор с гулким эхом. Да, с эхом, потому что он услышал:

— Чарльз, я как раз думал о тебе...

Чей-то фокус? Но он узнал тихий шепот. Да никто и не мог знать, что доктор Янц сказал это в туннеле.

— Чарльз, я как раз думал...

Его голос. Его слова. Вот оно — доказательство. Янц жив.

Жив. Значит, он действительно не попал в сердце. И Янца оперируют. И если операция пройдет успешно — Янц придет в себя и все расскажет. Обязательно расскажет!

Теперь Чарльз понял, откуда исходит этот голос. Доктор Янц сейчас под наркозом, и Чарльз прочел его мысли. Телепатия. Способность, данная немногим избранным вроде него, Чарльза.

— Как раз думал, Чарльз... Думал...

Нет! Янц не должен думать. Не должен говорить. Нужно заставить его замолчать. Сейчас же.

Чарльз пошел по коридору — и тут увидел ее, стоящую в тени, у стенки. Кто-то прикатил ее и оставил — для него.

Хирургическая тележка.

Тележка со стеклянными контейнерами, хромированная, сверкающая. Полная ножей.

Чарльз осторожно приблизился, пристально глядя на инструменты. Такие чистые, такие сияющие, такие острые...

Медсестра так быстро вышла из лифта, что едва не натолкнулась на Чарльза, прежде чем тот успел отступить.

— Простите, — сказала она и улыбнулась.

Затем подошла к тележке и покатила ее по коридору. Тележка двигалась беззвучно, как во сне. Как в кошмарном сне, когда протягиваешь руку за тем, что тебе позарез необходимо — но это тотчас убирают прочь...

— Чарльз...

Голос пытался что-то сказать ему. Он доносился из коридора с той стороны, куда уехала тележка. Значит, Янц должен быть там... Ну конечно. В операционной.

Чарльз пошел за тележкой. Никто не следил за ним.

— Чарльз...

Тележка исчезла в дверях. Он подошел ближе и увидел надпись: „ОПЕРАЦИОННАЯ”

Он здесь.

Чарльз открыл дверь. И очутился в нише. Направо — еще один коридор. Слева — шкафы для инструментов и раздевалка. За шкафами выстроились вдоль стены умывальники.

Какой-то человек мыл руки; позади него держала халат медсестра. Человек протянул руку за резиновыми перчатками, надел их, затем сделал шаг назад, надел халат. Перчатки и халат превратили его в доктора. Потом медсестра подала ему белую шапочку и марлевую повязку. Теперь доктор казался безликим существом. Безликим...

Сопровождаемый медсестрой мужчина в белом прошел по коридору и исчез в дверях.

Чарльз пригляделся к шкафам. Открыл дверцу. В целлофановых мешках висели белые халаты. А вот и коробка с перчатками, маски, шапочки.

Он должен спешить. Сюда могут войти. Его торопил голос: „Чарльз... я думал... думал о тебе...”

Разумеется, никто больше не слышит голоса. Потому что это — телепатия. Чарльз все понял. Никто не услышит, никто не узнает о вошедшем в операционную Чарльзе. Всего лишь еще один врач. Никакой опасности. Никакой.

Все произойдет так же, как прежде. Только вместо улицы нижнего города он пойдет вдоль операционного стола.

Безусловно, риск велик. Но Чарльз обязан рискнуть. Сделать дело и уйти, прежде чем кто-либо сумеет понять, что случилось. В маске и халате его не узнают. Потом он нырнет в какую-нибудь палату дальше по коридору и сбросит с себя это барахло.

Опасно. Да, необходимо трезво взглянуть в лицо реальности. Это очень опасно. Однако другого выхода нет.

Если Янца снимут с операционного стола живым, если он заговорит...

Путь оставался всего один: по коридору к двери. Иди медленно, спокойно. Ты одет в белое, священный цвет медицинской власти. Никто не остановит тебя, не задаст вопроса...

Ослепительно яркий свет отражался от белого кафеля стен. Вокруг стола толпились хирурги. Медсестра взглянула на Чарльза, но тут же снова опустила взгляд, ее лицо ничего не выражало.

Чарльз подошел ближе и заметил еще один стол. Стол со сверкающим автоклавом. Одна из сестер подняла крышку, достала инструмент. Что-то длинное и тонкое.

Чарльз остановился у автоклава. Нельзя делать резких движений. Нельзя привлекать внимания. Надо ждать, когда все повернутся к нему спиной. Настало время принимать решение.

Рука нырнула в автоклав. Чарльз опустил стальной предмет в карман халата, не разглядывая. Он лишь ощутил тяжесть металла на ладони. Так. Пора.

Тихое бормотание... Металлическое клацание инструментов... И еще что-то... а, мешок на стенде. Расширяется и сжимается. Что это такое? Мешок пульсирует. Издает свистящий звук. Чарльз понимает, что говорит мешок:

— Спеши, Чарльз. Я скажу... Спеши, Чарльз. Я скажу...

И — быстрее:

— Спеши, Чарльз... Спеши — скажу... Спеши — скажу...

Чарльз шагнул к изголовью стола. Медсестра повернулась, когда он задел ее.

— Осторожней, — прошептала она.

Чарльз кивнул, продвигаясь дальше.

Затем на него посмотрел мужчина в халате и в маске. Раздраженный взгляд сквозь очки:

— Смотреть надо.

Чарльз начал было кивать, но глаза мужчины следили за ним. Из-за маски послышалось:

— Сестра, кто этот человек?

Чарльз торопливо отвернулся.

Но голос преследовал:

— Минуточку, доктор... Скажите, пожалуйста, кто вы...

Чарльз удалялся от голоса, чувствуя, как на лбу выступает пот. Не получилось. Надо убираться.

Чарльз вышел из операционной, но невнятные голоса еще были слышны. Говорят о нем? Он напряг слух. Нет, разговор о чем-то другом. Он уловил еще несколько слов.

— Конечно... реанимационная... восстановят силы... перевезем...

А потом:

— Что за странный человек был... выяснить...

Наверное, они думают, что перехитрили его. Но вместо того — подсказали, что делать. Подсказали более легкий способ... Он должен просто ждать. Ждать, пока Янца перевезут в реанимационную.

Чарльз торопливо вышел в коридор; его правая рука в кармане халата поглаживала рукоятку скальпеля.

Чарльз явственно слышал похоронный звон колоколов.

25

У входа в госпиталь Крицман бросил окурок и наступил на него. Потом еще раз прижал каблуком, вглядываясь: не осталось ли тлеющих крошек? Когда он поднял взгляд, из-за угла показался Боннер.

— Их не видно, — сообщил он. — Есть что-нибудь новенькое?

— Пока нет, нужно запастись терпением.

В дверях появился санитар, посмотрел на стоящий у тротуара автомобиль, затем обратился к Боннеру:

— Извините, сэр, но ваша машина мешает. Отведите ее в сторону.

— Это не моя, — ответил Боннер. — Это машина племянницы доктора Янца.

— Мисс Эймс? — Крицман подошел к „харман-ги”, заглянул внутрь. — Она оставила ключи, я отгоню машину.

Он открыл дверцу, включил зажигание и вдруг заметил на полу машины бумагу. Крицман поднял ее, развернул и прочел: „Болельщики! После сегодняшней игры посетите бар. „Спортсмен”! ”

Крицман отошел от автомобиля, держа в одной руке ключи, в другой — рекламный листок.

— Что это? — спросил Боннер, взглянув на бумагу.

— Потом расскажу, — Крицман бросил ему ключи. — Отгони машину, я иду наверх.

В лифте он внимательно рассмотрел рекламку. На обратной стороне листка было грязное пятно, видимо, отпечаток каблука.

Дверь лифта открылась. Лейтенант подошел к комнате ожидания. Перед дверью стоял полицейский в форме. Он кивнул Крицману. Лейтенант вошел в комнату.

Пусто.

У Крицмана похолодело в животе, когда он вспомнил, что Линдсей был с доктором Янцем на матче...

Бели Линдсей с девушкой уже сбежали...

Он заставил себя глубоко вздохнуть и вышел в коридор. Патрульный стоял у двери.