Чарльз захлопнул дверь, бросился к комоду, рванул на себя ящик, сунул руку под кипу рубашек и вытащил топорик, повторяя вслед за голосом: „Не можем остановиться, не можем остановиться”, — и вонзил топорик в груду рубашек, потом еще раз и еще — и уже не мог остановиться...

14

Перед доктором Янцем лежала газета.

Янц сидел за столом, не в силах прочесть ее — одни заголовки чего стоили. Насилие. Сплошное насилие. Он думал о своих ученых коллегах.

Прочли они сегодня утром эту газету? Или были слишком заняты, сочиняя заголовки для собственных статей, обвиняющих книги, фильмы и телевидение в „патологическом содержании”?

Странно, как эти люди, утверждающие, что они реалисты, избегают реальности. Реальность газетных заголовков — ведь это же кровь, плещущая со страниц газет в каждый дом, изо дня в день, из года в год.

Никто не поднимает шума, не требует крестового похода на разделы уголовной хроники. Но стоит кому-то вы думать преступление и снять фильм, как начинаются благочестивые вопли.

Янц покачал головой.

Встречаются два боксера и по обоюдному согласию делают друг из друга кровавое месиво к восторгу пятидесяти миллионов зрителей. И никто не возмущается. А появятся два актера — на сцене или телеэкране — устроят потасовку, с шоколадным сиропом вместо крови, — и психическое здоровье нации в опасности. Старая-старая история: боязнь теней. А может быть, это оттого, что легче драться с тенью, чем сражаться с реальностью?

Янц вздохнул, потянулся за бритвой, включил ее. Насилие необходимо свести к суррогатам. Лучше найти катарсис в артистической фантазии, нежели позволить реализоваться импульсу. На одно убийство, порожденное чтением комиксов, приходится миллион убийств, погибших в зародыше — поскольку напряжение снято тем же комиксом. Но эта теория не находит отклика. Не лучше ли заняться собственными проблемами, собственными пациентами?

Он поднял глаза на вошедшего Линдсея. Тот сказал, перекрывая гудение бритвы:

— Наводим красоту для богатых клиентов?

— Нет, мой дорогой, — Янц выключил бритву. — В полдень игра в гольф.

— А вечером большая игра.

— Верно. Чуть не забыл, — Янц включил селектор.

— Да?

— Терри, ты не позвонишь Чарльзу Кэмпбеллу? Напомни ему, что он должен сегодня прийти до полудня.

— Хорошо.

— Спасибо.

Янц повернулся к Линдсею. Тот разглядывал гору папок на столе.

— Приняли решение насчет Кэмпбелла?

Янц убрал бритву в футляр. Положил футляр в правый верхний ящик стола.

— Дэйв, мне хочется, чтобы ты понаблюдал его.

Линдсей пожал плечами и сел.

— Ну, если вы оказываете ему услуги бесплатно, могу оказать и я.

Янц откинулся в кресле.

— Сегодня приедет Лэнгтон — тот офицер, который досрочно освободил Кэмпбелла. Я должен дать ему определенный ответ.

— Это он привел к вам Кэмпбелла?

— Да, он хорошо запомнил мое мнение — два года назад, в суде. А когда Кэмпбелла месяц назад освободили, Лэнгтон попросил меня увидеться с ним.

— Сейчас Кэмпбелл кажется неспокойным?

— В том-то и дело... Он регулярно отмечается у Лэнгтона. Никаких неприятностей, никакого пьянства, никаких женщин...

— Типичный американский парень.

— Слишком типичный. Но здесь, на кушетке, я вижу иного Чарльза Кэмпбелла. Неуравновешенного циклотимика. Он не может удержаться на работе. Есть элементы проекции, вытеснения... иллюзорное соотнесение. Все это связано с тем, что случилось раньше.

— А что случилось раньше?

— Чарльз был примерным студентом. Всегда готов помочь, всеми любим — образец уравновешенности. Затем — взрыв.

Янц ходил взад-вперед у окна, солнечные лучи полосами ложились на его лицо.

— У него была подружка, дочь преподавателя химии. Однажды они встретились после занятий в кабинете ее отца. Вдруг без всякого повода он набросился на нее, заявил, что она — шлюха, избил до потери сознания...

Линдсей уставился на него.

— И вы боитесь, что может снова случиться нечто подобное?

— Я не уверен, — Янц покачал головой. — Все, что я знаю, — это то, что наш идеальный парень отсидел два года за изнасилование!..

15

Миссис Квимби тоже получила газету. Ее ножницы осторожно вырезали громадный заголовок:

„СНОВА - УБИЙСТВО РОВНО В СЕМЬ!”

Затем ножницы прокрались вдоль подзаголовка:

„ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ ПОЛИЦИИ О ТРЕТЬЕЙ ЖЕРТВЕ СЕГОДНЯ ВЕЧЕРОМ!”

После этого ножницы аккуратно вырезали всю историю.

— Я же говорила! — торжествовала миссис.—И будут еще. Вообразите-ка: он сообщает полиции о своих планах! Вы представляете, Чарльз?

Чарльз покачал головой и сел за стол рядом с Джин.

— Ужасно, — сказал он.

Джин кивнула.

— Жуть-жуть-жуть.

Миссис Квимби фыркнула.

— В одном можешь быть уверена, моя юная леди. Сегодня вечером ты из дому не выйдешь.

Джин негодующе тряхнула кудряшками.

— Нет, пойду! Мак приглашает меня на игру.

— Ты позвонишь ему и скажешь, что занята.

— Ну, ма... имей сердце!

— Я имею, — миссис Квимби взмахнула ножницами. — Имей и ты. Я не желаю, чтобы в него кто-то воткнул нож.

Она сгребла вырезки.

— А где же я оставила свой альбом?

Джин бросила салфетку и состроила рожицу уходящей матери. Вздохнув, повернулась к Чарльзу.

— Ну что за обращение!

— Наверное, твоя мать права, Джин.

— И ты туда же? — Джин снова нахмурилась. — Только потому, что какой-то псих бегает...

Чарльз опустил чашку.

— С чего ты взяла, что он — псих?

— Слушай, — она наклонилась к нему, ее халатик распахнулся. — По-моему, тот, кто болтается по улицам и просто так закалывает людей — псих. Определенно.

— Откуда тебе знать? Ты не психиатр.

— Ну и что? Если хочешь знать, по-моему, все эти мозгоправы сами порядком чокнутые.

— Это люди знающие. Возьми, например, доктора Янца...

— Доктора Янца?

Джин выпрямилась — халат ее снова был в порядке.

— Ах да, эти звонки... Он психиатр?

Чарльз кивнул.

— Да, мы с ним проводим исследования.

— Ой-ой!

В продолговатых глазах вспыхнула какая-то мысль, но ее тут же заслонил игривый блеск.

— Напомни, чтобы я рассказала кое-какие свои сны, — Джин улыбнулась. — Впрочем, лучше не рассказывать.

Чарльз поднялся и направился к плите. Потянувшись за кофейником, он обнаружил, что Джин стоит у него за спиной.

— Я мог бы написать статью по психологии, — сказал он.

Джин стояла очень близко, халат ее снова распахнулся.

— Ты когда-нибудь занимался этим делом? — тихо спросила она. — Я имею в виду психоанализ.

Халат и то, что скрывалось под ним, слегка коснулись Чарльза. Он сделал шаг назад.

— Что, испугался? — рассмеялась Джин.

Он заставил себя взглянуть на нее.

Джин пожала плечами.

— Это твоя цыпочка так тебя приворожила? Не подступиться.

Он едва шевелил губами.

— Мы с Терри собираемся пожениться...

— Ну! — Джин отвернулась. — Желаю удачи, милый. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

Чарльз поставил кофейник на плиту и направился к двери.

— Я прекрасно понимаю, что делаю, — веско сказал он.

И в этот момент зазвонил телефон.

Терри...

Он взял трубку в холле — он не ошибся, это была Терри. Она напомнила о дневном приеме. Как будто он мог забыть. И все же звонок был кстати, потому что дал ему возможность назначить свидание...

На другом конце провода Терри, сидя за столом, улыбалась в трубку.

Да, — говорила она. — Где?

И чуть позже:

— Прекрасно... Встретимся в четыре... Ты набит сюрпризами, не так ли? Да. Ты же знаешь, что да. До встречи.

Все еще улыбаясь, она положила трубку и обернулась. Выражение ее лица изменилось, когда Терри увидела стоящего в дверях Линдсея. Он смотрел на нее.

— Извини, — сказал он. — Я не мог не услышать.

Терри попыталась улыбнуться.

— О, это неважно.

Он подошел к столу.

— Я думал, у тебя сегодня вечером занятия.

Он слышал! Терри опустила взгляд на разбросанные рядом с пишущей машинкой бумаги.

— Их отменили, я собиралась тебе сказать...

— Понимаю.

Линдсей говорил небрежно. Подчеркнуто небрежно. Она постоянно забывала, что он тоже психиатр.

— Ты нашла парня по душе?

— Наверное, — она подняла глаза. — Дэйв, я...

Он пожал плечами.

— Это нормально, в жизни такое случается.

Линдсей повернулся к выходу, но задержался.

— Дяде уже рассказала?

— Нет, но собираюсь.

— Скоро?

Терри улыбнулась, вспоминая слова Чарльза. Потом кивнула.

— Может быть, сегодня.

16

Глухие жалюзи не давали пробиться дневному свету. Чарльз лежал на кушетке. Он смотрел мимо доктора Янца, на жалюзи.

— До чего мрачные иллюзии, — сказал он.

— Какие иллюзии?

— Разве я сказал “иллюзии”? Я имел в виду „жалюзи”, — он засмеялся.

— Ты чувствуешь себя сегодня очень хорошо, Чарльз.

— Почему бы и нет? Бели б я только мог убраться с этого ложа...

— С кушетки?

— Я думаю о ложе. Вспоминаю греческий миф о разбойнике и его ложе.

— О Прокрусте?

— Именно. Помните, он принимал путников и укладывал их спать на ложе. Если люди были коротки, он вытягивал их на дыбе, а если были слишком длинны — обрубал им ноги.

— Я — Прокруст, да?

— Ну, а разве не то же самое делает психиатр с пациентами? Подгоняет их под стандартные размеры, подравнивает.

Янц закурил.

— Ты сам хороший психолог, Чарльз. Но тебе не вовлечь меня в спор.

— Думаете, я просто тяну время, да? — Чарльз усмехнулся, потом закрыл глаза, усмешка исчезла. — Ладно, спектакль должен продолжаться.

— Какой спектакль?

— Весь мир — подмостки, люди — лишь актеры.

— Нет, Чарльз. Не надо Шекспира, венецианской истории, мифологии. Не нужно удивлять меня эрудицией. — Янц положил сигарету в пепельницу. — Кто научил тебя читать, Чарльз? Сестра?

— Да, Руфи. Прежде чем я пошел в школу, она много читала мне. А потом мы вместе ходили в библиотеку.

— Вам очень нравилось заниматься чем-нибудь вместе?

— Иногда я думаю, что она просто была добра. Присматривала за мной.

— Твоя мать умерла, когда ты родился?

— Да, я никогда не видел ее.

— Так что в некотором смысле Руфи стала тебе матерью.

Чарльз задумался. Потом кивнул.

— Пожалуй, это так...

Янц наклонился к нему.

— Ты ведь читал кое-что и по психотерапии, да?

— Немного.

— Ты знаешь, что называется эдиповым комплексом. Это совершенно естественно для мальчика — на определенном этапе развития — испытывать привязанность к матери.

— Да, но со мной не могло этого случиться. — Чарльз нетерпеливо пошевелился. — Моя мать была мертва.

— Руфи была жива.

— Теперь вы говорите в точности, как он...

Чарльз уставился на Янца.

— Вот кого нужно бы положить на вашу кушетку, доктор! Вечно совал нос в чужие дела, подслушивал. Думаете, я не знаю почему? Он ненавидел Руфи, потому что она была жива, а моя мать — мертва. Потому что мы имели свои секреты. Он никогда не оставлял нас в покое...

— Твой отец...

— Я ненавидел его! Я мог бы убить его! Голос Чарльза поднялся до крика. — И когда-нибудь я убью его!

— Ты не можешь убить своего отца, — спокойно сказал доктор Янц. — Он уже умер.

— Умер?..

Янц кивнул.

— Разве ты не помнишь? Он умер почти два года назад, сразу после того, как ты попал в тюрьму.

На лбу Чарльза появились морщинки. Взгляд стал осмысленным.

— Конечно... я помню... у него... был удар. После смерти Руфи.

Янц покачал головой.

— Твоя сестра не умирала, Чарльз. Она жива. Ты сам мне рассказывал — она вышла замуж и уехала в какой-то город в Иллинойсе. Какой именно?

— Я... не знаю.

Чарльз с трудом ворочал языком.

— Когда она вышла замуж, она умерла для тебя. Потому что умерла любовь.

— Да...

— Но отец для тебя жив. Потому что ненависть живет.

Чарльз спустил ноги с кушетки. На какой-то миг застыл с поникшей головой.

Голос Янца звучал мягко.

— Как ты сам определяешь свое состояние? Ты считаешь, что нуждаешься в помощи?

Чарльз поднял голову. Он уже улыбался.

— Конечно. И я знаю, что вы можете помочь мне.

— Освободивший тебя офицер думает иначе, — тихо произнес Янц. — Он хотел бы, чтобы ты согласился на добровольную изоляцию.

— Вы имеете в виду — в лечебнице?

Чарльз уже встал, его лицо быстро меняло выражение. Янц тоже поднялся, положил руки на плечи молодого человека.

— Чарльз, ты нуждаешься в интенсивной психотерапии, тебе нужна помощь гораздо более серьезная, чем та, которую могу оказать здесь я. Полагаю, что начало уже положено, и через полгода или год...

— Год?! — Чарльз высвободился и отступил к стене. Вы хотите запереть меня на целый год?!

Янц не ответил. Он ждал.

Голос Чарльза стал ровным.

— Я чувствовал, что к этому идет, — сказал он.

Затем он кивнул. Улыбнулся.

— Вы правы. Я нуждаюсь в лечении. Теперь я понимаю.

Ну, значит, договорились. Приходи, скажем, завтра в полдень. Поговорим обо всем с Лэнгтоном.

— Как вы сочтете нужным, доктор, — Чарльз с опаской пошел к двери, поглядывая на сумку для гольфа, прислоненную к стене позади стола.

— Вы, я вижу, играете в гольф.

— Только по пятницам.

Зазвонил телефон, и Янц подошел к столу.

Чарльз вытащил из сумки металлическую клюшку, осмотрел ее.

— Что? Конечно, я читал об этом...

Янц повернулся спиной к Чарльзу. Тот стоял на прежнем месте с клюшкой в руках.

— Понимаю. Значит, у вас?

Чарльз наметил точку на лысой макушке докторской головы.

— Да, буду непременно. У вас? Хорошо.

Чарльз прикинул вес клюшки.

Янц повесил трубку и обернулся.

Чарльз бросил железную клюшку обратно в сумку.

— Ну, прости-прощай, мой гольф, — Янц пожал плечами. — Это звонил окружной прокурор. Иногда он вызывает меня в качестве эксперта.