10
Чарльз рассматривал десятицентовик. На лицевой стороне монеты отчеканен профиль щекастого человека. Франклин Д. Рузвельт. Он умер, когда я был мальчишкой, думал Чарльз. Под профилем стояла дата — 1950 год. Забавно. Действительно забавно, что в 1950 году, когда Чарльз был мальчишкой, отчеканили этот десятицентовик, попавший в его руки дюжину лет спустя, когда Чарльз стал взрослым мужчиной, и теперь он использует эту монетку с такой целью...
Но он здесь не для того, чтобы разглядывать монету. Даже если на монете стоит слово „Свобода”.
Это, кстати, требовало уточнения. Свобода — для кого? Сколько свободы можно купить на десять центов при теперешней инфляции? Довольно много, если, конечно, истратить их на звонок. Но о чем он думает? Он обязан позвонить. Чарльз посмотрел на ребро монеты. Надпись: „На Бога мы уповаем!” Вот и ответ. Положись на Бога. И он опустил монету в щель.
Щелчок. Зуммер. Диск. Ожидание. Отвечает глупый голос. Снова ожидание. Сейчас.
Да, сейчас...
— Порядок, лейтенант. Так же, как вчера. В семь часов.
— Подождите, — говорит Крицман, — отсюда вытекает интересный вопрос...
Каков идиот! Думает, что его можно заговорить. Сейчас его ничто не удержит.
— Извините, — сказал Чарльз. — Но я должен идти.
Трубка повешена — еще один щелчок. Телефон умер.
Телефон умер.
Но часы на соседнем здании были живы. Каждую минуту стрелка прыгала на одно деление вперед. 6.56. Точное время. 6.56. Или, если предпочитаете, без четырех минут семь.
Телефон был мертв, часы — живы. И через четыре минуты кто-то умрет еще. Умрет, как Франклин Делано Рузвельт. Как тот мальчик, который никогда не имел десятицентовика, потому что проклятый старик...
Теперь осторожнее. Ты переходишь улицу. Не спеши. Нельзя спешить, когда ты несешь в себе тайну. Тайну простую и глубокую. Имя ей — Бог.
Ты — Бог.
В этом и есть тайна.
Вокруг тебя всего лишь люди. Маленькие глупые людишки, снующие взад-вперед, от работы к отдыху, от боли к удовольствию, взад-вперед по замкнутому кругу. Только Бог может остановить их. Ты тоже можешь остановить их. Следовательно, ты — Бог. Глубоко и просто. Просто и глубоко.
Через четыре минуты — нет, через три (время — тайный слуга Божий) ты докажешь свою божественность. Ты остановишь одного из них. Любого, на выбор.
Вы, проклятые дураки, несущиеся мимо, разве вы не знаете, что Бог идет среди вас? Конечно, нет. Потому-то вы прокляты. Все вы прокляты и обречены.
Он улыбнулся. И вы — боги, если уж на то пошло. И откуда взялась мысль, что Бог должен говорить языком Библии короля Якова? И кто он таков, король Яков, чтобы цеплять свое имя к изложению Библии? Он не написал ее, он даже не сделал перевода; просто заставил компанию бедных профессоров и клириков провернуть это дело, а потом присвоил себе все заслуги. Богу следовало покарать короля Якова. Впрочем, если подумать, он и покарал: Яков мертв. Яков мертв, и Джордж Сеймур Коллинз мертв. А через две минуты ещё кто-нибудь умрет, потому что Он повелел сделать это. Такова Божья воля.
Кто? Который из этих живущих во мраке дураков?..
Может быть, вон тот слепец?
Это был настоящий слепой — продавец газет, стучащий белой тростью. Чарльз подошел ближе. Продавец отвернулся от лотка и шагнул к Чарльзу, предлагая газету.
Чарльз огляделся. Он стоял в нише. Никто его не видел. Его рука соскользнула во внутренний карман куртки, но замерла в нерешительности — из-за угла выполз патрульный автомобиль и остановился за лотком. Чарльз вынул руку из кармана и пошел прочь. Мимо циферблата на здании: 6.58.
Он всматривался в лица. Молодая девушка. Цветной парень. Женщина с младенцем. Любой из них подходит. Приноси в жертву Богу девственниц. Богу — детей Хама, рабов. Богу — первородный плод чрева твоего. Но не здесь, не у всех на глазах.
Чарльз увидел мужчину средних лет, в шляпе. Вот он согнулся, завязывая шнурок. Чарльз небрежно приблизился, едва не налетев на мужчину, когда тот выпрямился. Слишком поздно.
Чарльз оглянулся. Поздно ли? На углу здания напротив Першинг-сквер были часы. Ниже светилась надпись: „ТОРОПИТЕСЬ ЗАСТРАХОВАТЬСЯ!”
Всего одна минута ходу. Ходу — куда? Черт их побери! Они двигались слишком быстро — жирный мужчина, тощая женщина, маленький мексиканец, моряк... „ТОРОПИТЕСЬ ЗАСТРАХОВАТЬСЯ!” ТОРОПИТЕСЬ... ТОЮПИТЕСЬ... ТОРОПИТЕСЬ...
Он остановился у перекрестка, ожидая зеленого света. Всмотрелся в толпу на противоположном тротуаре. Лица, лица, слишком много лиц. Много званых, но мало избранных. Кто будет Избранником?
И тогда Чарльз увидел его. Пожилой человек в очках с толстыми линзами. Он спокойно стоял под мигающей световой надписью: „Стойте! Стойте!..”
Конечно, это было откровение — но тот человек не знал о нем. Никто не слеп так, как нежелающий видеть.
Свет сменился на зеленый. Толпа волной покатилась с тротуара и на середине улицы смешалась со встречной волной.
В глубине черепа, словно в колокольне, гудело: ОДИН... ДВА... ТРИ...
Сумасшедшая евангелистка, которую Чарльз недавно слышал на улице, вещала, что Бог — повсюду вокруг нас.
Видела бы она его сейчас. Не его, но Его, Бога, встречающего человека в толпе — посреди улицы нижнего города в Лос-Анджелесе.
ЧЕТЫРЕ... ПЯТЬ...
Рука нырнула в карман и вышла наружу... он был в его руке, не Его, а именно в его собственной руке, рука метнулась вперед и быстро вернулась. Чарльз прошел мимо, а человек начал падать — ШЕСТЬ... СЕМЬ... — точное время! — очки свалились с носа и разбились о мостовую.
Чарльзу хотелось оглянуться, но семь часов уже минуло, время истекло, и он должен был идти дальше: чтобы не спеша пройти по улице, повернуть за угол, на тенистую боковую улочку, туда, где было хорошо, темно и пустынно.
Любой опыт ценен, а этот — в особенности. Вот эта фантазия о слиянии с Богом. Он лишь в последний момент понял, что это, конечно, была фантазия. В этом нет вреда. Настоящий вред был бы, если бы он действительно в это поверил. Но когда он вновь ощутил в руке оружие, он понял истину. Он всего лишь человек. Такова реальность.
Он подошел к мусорному баку, стоящему у края тротуара. Бросив по сторонам быстрый взгляд и убедившись, что никого рядом нет, Чарльз откинул крышку и опустил топорик внутрь. Крышка захлопнулась, предъявив надпись: „Содержите город в чистоте!”
Затем он ушел, зная точно, что он сделал, что делает и кто он такой. Он — Чарльз.
И он ничуть не сожалел об этом знании. Реальность лучше фантазии. Это критерий подлинной нормальности.
И все же ему было жаль расставаться с топориком. Потому что он понял, наконец, не только часть истины, а всю ее. Бог — тот, кто владеет Жизнью и Смертью.
Так что истинным Богом был топорик для льда...
11
Выйдя из переулка, Чарльз услышал вой сирен. Любопытно, слышит ли их Крицман. Крицман. Забавно, ведь Чарльз никогда не видел этого человека. Нашел его имя в газете. Несомненно, лейтенант ломал голову, почему выбрали именно его. Ну и пусть ломает, ему есть над чем подумать.
И все же Чарльз не мог отделаться от интереса к сыщику. Что это за человек, как он выглядит?
Вероятно, Крицман тоже думал о Чарльзе и задавал те же вопросы. Но он никогда ничего не узнает. Им не суждено встретиться. Если Фортуна не отвернется...
Она не отвернется. Когда звук сирен удалился, Чарльз свернул за угол и вошел в здание. Лифт ждал. Чарльз нажал кнопку седьмого этажа. Никто не видел его, но если бы и видел — что с того? Он — пациент, идущий на очередной прием. И опаздывает он всего на три минуты.
В приемной доктора Янца горел свет, но было пусто. Он вошел, уловив голоса за дверью кабинета, скользнул в кресло, схватил какой-то журнал и открыл его наугад. Когда дверь открылась, Чарльз внимательно читал журнал.
Вышла женщина средних лет — та, которую он видел на прошлом приеме. Выглядит действительно больной. Интересно, что с ней? Климакс? Многие женщины, кажется, испытывают в это время огромное потрясение.
Женщина прошла мимо, взглянув так, будто собиралась поздороваться, но Чарльз отвернулся. Достаточно того, что она увидела его здесь.
Он гордился собственным самообладанием. Самообладание. Чертовски меткое слово. Никто не владеет им. Он — сам по себе. Он — множество людей. То, что он усилием воли изменяет ход своих мыслей или произвольно меняет формы отношений с реальностью, доказывает это. Глубина, рассудительность, оригинальный замысел или каламбур — он способен на все, без какого-либо напряжения. А все потому, что он — одаренная личность. Не то, что эта несчастная баба, сама себя загнавшая в колею и пришедшая теперь к Янцу потому, что ей из нее не вырваться. Если уж на то пошло, Янц тоже засел в колее. В колее под маркой „Д. М.”
Они не понимают тайны изменчивой личности, тайны свободы. Свобода. Именно это слово написано на десятицентовике. Двенадцать минут назад он совершил поступок и даже не сбился с дыхания. Он может спокойно сидеть в кресле и анализировать ситуацию. Самообладание — признак сверхчеловека.
Доктор Янц заглянул в приемную. Чарльз заставил себя прочесть строчку в журнале. Затем поднял глаза.
Янц откашлялся.
— Добрый вечер, Чарльз. Долго ждешь?
— Минут десять.
Чарльз по-прежнему держал в руках журнал.
— Здесь интересная статья о космических кораблях.
Он поднялся и отложил журнал.
—Как вы полагаете, доктор, мы близки к полету на Луну?
Янц улыбнулся.
— Не знаю. Мое дело — помогать людям жить на Земле.
Янц — заштатный острослов. Тем не менее Чарльз, направляясь к двери, улыбнулся шутке. Янц отступил, пропуская его. Чарльз вошел в кабинет и — конечно, она была на месте. Проклятое чудовище, обтянутое морщинистой кожей.
Но сейчас он не в силах смотреть на нее. По крайней мере, не сегодня. Только не после того, что он пережил.
Янц следил за ним. Чарльз чувствовал, что его неуверенность замечена. Нет смысла недооценивать этого человека. Колея „Д. М.” весьма широка, к тому же Янц — у себя дома.
А Чарльз — нет. Следует учесть это.
— Извините, доктор, я хочу спросить — нельзя ли сегодня обойтись без нее?
Янц молча подошел к своему стулу. Он ждал. Чарльз поколебался, потом медленно сел. Янц кивнул.
— Тебе не нравится кушетка, верно, Чарльз? Почему?
Ладно, не стоит спорить. Чарльз лег на спину, вытянул ноги. Пусть видит. Он усмехнулся.
— Разве должны быть причины?
— Человек — животное разумное.
— Неужели?
— Конечно, у любого могут быть временные помутнения...
Доктор нагнулся вперед. Чарльз уже знал это движение. Он подобрался. Старик вознамерился его объехать.
— В полдень, например, когда ты приходил к Майерсу.
Он уже знает!
— Он звонил мне перед обедом. Сказал, что предложил тебе новую работу. А ты опять вышел из себя.
Чарльз сел.
— Это не работа, а оскорбление! Ночной сторож на складе...
— Ты же понимаешь, что он хотел тебе помочь. В данный момент ничего другого просто не было.
Чарльз покачал головой.
— Я-то понимаю, но вы — нет. Я хочу делать что-то стоящее, я хочу быть особенным...
— Мы все особенные, Чарльз...
— Вы знаете, что я мог стать маклером?
— Как твой отец?
— Мой отец? Мой дед — вот кто был большим человеком. Он основал компанию. Он стал миллионером до того, как ему стукнуло тридцать. А отец, взяв дело в свои руки, пустил все на самотек. Весь бизнес пошел к черту из-за того, что он не умел вести дела. Если бы не он — я бы здесь не был.
— Это верно, — лицо Янца было бесстрастным, как у игрока в покер. — Если бы не наши отцы, нас не было бы на свете.
Какая банальщина. Наверное, они оба могли бы выступать на сценах Лас-Вегаса.
Чарльз попытался улыбнуться.
— Вы знаете, что я имею в виду... когда я здесь, на кушетке.
— А ты действительно здесь? Расслабься. Вот так-то лучше. Хочешь курить?
Чарльз покачал головой. Что за манера — обращаться с ним, как с ребенком? Третировать его, как ребенка... как делал тот старик... Ладно. Бояться нечего. Он здесь не просто так. Терапия. Нужно примириться с этим.
Чарльз снова лег.
— Мой отец... — произнес он. — Мой отец никогда не верил в меня.
— А кто верил, Чарльз? Твоя сестра?
— Да, Руфи.
— Ты говорил, она старше тебя, верно?
— На два года.
— Какая она, Руфи?
— Прекрасная девушка. Прекрасная.
И вдруг он увидел ее — увидел отвратительное, сморщенное лицо ведьмы...
Руфи...
Теперь она снимала маску. Она улыбалась ему, встряхивая гривой золотых волос.
— На ней была резиновая маска для маскарада в канун праздника Всех Святых. Я собирался идти с ней...
Чарльз слушал собственный голос, рассказывающий доктору Янцу о Руфи, объясняющий, как это было; но мысленно был далеко-далеко, он вспоминал себя-подростка в военном мундире, взятом напрокат для маскарада. Он чувствовал запах резиновой маски, когда брал ее из рук Руфи; он поднимал руку, чтобы коснуться волос Руфи, ощутить шелковые пряди кончиками пальцев...
Но все-таки он слышал доктора Янца.
— Ты был очень высокого мнения о сестре, да?
— Конечно, я восхищался ею.
И в тот же момент, когда он отвечал, — он шептал что-то на ухо Руфи. Потому-то и касался ее волос, хотел убрать их в сторону — они мешали шептать... Надо бы сказать об этом Янцу, так, чтобы он понял...
Но Янц снова говорил.
— Вы были очень близки, правда?
— Мы делились тайнами друг с другом.
— Какими тайнами, Чарльз?
Черт побери, он не имел никакого права задавать этот вопрос. Намекать. Совать нос.
— Какими тайнами?
...Дверь позади медленно отворялась, и Руфи подняла взгляд, предупреждая его, что надо отодвинуться. А совсем в другом месте Чарльз, чувствуя пот на ладонях, стискивал кулаки и бормотал:
— Теперь вы говорите так же, как он...
— Кто, Чарльз?
...Дверь отворялась все шире, и он уже видел в проеме темный силуэт. Но он не хотел его видеть, поэтому ответил: