Могу ли я представить вам мистера Саула Пензера и мистера Орри Кэтера? Мистер Пензер тот, что сидит в красном кожаном кресле. Глядя на него — на его большой нос, на глубоко посаженные глаза и волосы, которые упорно не желают оставаться на своих местах,— вы можете вообразить, что он немногого стоит. Сотни людей, вообразивших это, об этом пожалели. Хороший оперативник должен быть одинаково умелым в дюжине разных приемов, а Саул превосходен в каждом из них.

Мистер Кэтер, тот, что сидит в желтом кресле, справа от Саула, тоже может вас обмануть. Он действительно так красив, как выглядит, но не так проворен, как выглядит, хотя мог бы быть таким, если бы ему не мешала любовь к себе. Если о мужчине можно судить по одному простому действию и у вас есть выбор, советую остановиться на том, как Орри смотрится в зеркало. Мне приходилось это видеть.

С мистером Фредом Даркином, сидящим рядом с Орри, вы уже встречались.

Вульф, Фред и я только что вышли из столовой и теперь присоединились к Саулу и Орри, которые ждали нас в кабинете. За ленчем я гадал, что же Вульф приготовил для них, принимая во внимание инструкции, данные им мне. По моему мнению, дело дошло до точки, когда получение гонорара становится делом второстепенным. Главный вопрос состоит в том, как выбраться из передряги, в которую мы попали, и, хотя я полностью оценивал способности и таланты тех троих, я не мог догадаться, каким же образом их можно использовать, чтобы добиться разрешения этого вопроса. Поэтому я горел желанием прослушать инструкции, но, когда я подошел к своему стулу и развернул его, Вульф сказал:

— Ты не нужен нам, Арчи, ты уже получил инструкции.

Я сел.

— Может быть, я смогу предложить кое-какие детали.

— Нет. Нам пора начать.

Я встал и вышел. Я мог бы возразить, например, что имею право знать, какие есть шансы на то, что я проведу сегодняшнюю ночь в своей постели, но это могло не подойти к их беседе, если допустить, что таковая будет иметь место, поскольку Саул, Фред и Орри тогда узнали бы, насколько скверно обстоит дело. Поэтому я был веселым и беспечным до тех пор, пока находился в поле их зрения.

У меня была встреча с актрисой, назначенная по телефону, но не на точное время, а на любое между тремя и четырьмя. Было пять минут четвертого, когда я вошел в гостиницу «Белфур» на Медисон-авеню, в районе Шестидесятых, назвал швейцару свое имя и сказал, что Мег Дункан меня ожидает.

Он изучающе на меня посмотрел и спросил:

— Как поживает толстяк?

Я ответил:

— ‘Повернись-ка. У меня не слишком хорошая память на лица, но спины я помню.

Он сказал:

— Мою не вспомните. Я плясал в Чарчхилле. Мисс Дункан что-нибудь потеряла?

— Отвечаю на вопросы в порядке их поступления,— сказал я ему.— Мистер Вульф живет все так же хорошо. Мисс Дункан не может найти золотые шарниры от своего пылесоса и думает, что их взяли вы.

Он ухмыльнулся.

— До чего же приятно с вами встретиться. Сможете забрать их на обратном пути. Двенадцатый этаж. Двенадцать «Д».

Я подошел к лифту, вошел в него и поднялся наверх. Двенадцать «Д» находилась в конце коридора. Я нажал на кнопку, через полминуты дверь приоткрылась и чей-то голос спросил, кто я такой. Я назвался, дверь распахнулась, и мужеподобная особа с квадратной челюстью недружелюбно на меня уставилась.

— У мисс Дункан головная боль,— сказала она голосом, который прекрасно гармонировал и с челюстью, и со взглядом.— Не могли бы вы сказать мне...

— Ники! — донесся голос изнутри,— это мистер Гудвин?

— Да! Он говорит, что это так.

— Тогда зови его сюда!

Мужчина несомненно почувствует легкое неудобство, если он, договорившись о встрече с молодой женщиной в середине дня, находит ее в полутемной комнате со спущенными шторами, причем она лежит в постели в соответствующем одеянии. Особенно если дверь при этом за вами плотно закрывается, а она говорит вам: «Никакая голова у меня не болит, садитесь» — и освобождает часть кровати. Даже если вы уверены, что сможете сохранить над собой контроль... Но вся беда состоит в том, что вы не можете отделаться от чувства, что сохранение над собой контроля — совсем не то, что вправе ожидать от вас ваши коллеги-мужчины, не говоря уже о коллегах-женщинах.

У кровати стоял стул, на него я и сел. Когда я это сделал, она спросила, принес ли я сигаретницу.

— Нет,— ответил я.— Но она по-прежнему лежит в сейфе, и это уже кое-что. Мистер Вульф послал меня задать вам вопрос. Где вы были вчера вечером с девяти до полуночи?

Если бы она стояла или хотя бы сидела, она, я полагаю, снова бросилась бы на меня, судя по тому, как вспыхнули ее глаза. Это было не профессиональное, это было свойство характера.

— Жалею, что не выцарапала вам глаза,— сказала она.

— Знаю. Вы уже об этом говорили. Но я пришел не для того, чтобы мой вопрос напомнил вам о вашем желании. Если вы видели газету, то, вероятно, обратили инимание на то, что вчера вечером была убита девушка <ю имени Мария Перес?

— Да.

— И на то, что она жила в доме номер 156 по Восточной Восемьдесят второй улице?

— Да.

— Итак, где вы были?

— Вы знаете где. На службе. В театре.

— До без десяти десять. Потом вы переодевались. Потом?

Она улыбнулась.

— Не понимаю, зачем я сказала эту фразу, насчет наших глаз. Нет, не понимаю. Но прижимать меня к себе так крепко, а потом вести себя, как хладнокровная рыба. Как... как камень...

— Не рыба и не камень. Ни то и ни другое. Всего лишь детектив на работе, так же как и сейчас. Куда вы поехали, когда вышли из театра?

— Я поехала домой и легла в кровать. Вот в эту.

Она похлопала рукой по кровати.

Ее умение пользоваться своими руками было высоко оценено Бруксом Айкенсоном в «Таймс».

— Обычно я отправляюсь куда-нибудь перекусить. Но зчера я устала, слишком устала.

— Вы когда-нибудь видели Марию Перес? Встречали ее в холле полуподвального помещения?

— Нет.

— Прощу прощения. Повторю вопрос: видели ли вы ее когда-нибудь и говорили ли с ней когда-нибудь?

— Нет.

Я кивнул.

— Вы, конечно, должны были ответить именно так. Думаете, что можете остаться в тени. Забудьте об этом. Вот как обстоят дела. Полиция еще не набрела на эту комнату. Она еще не связывает имя Вигера с этим домом. Мистер Вульф, по причинам, которые не имеют к вам отношения, полагает, что тот, кто убил Вигера, убил и Марию Перес. Я тоже так думаю. Он хочет найти убийцу и поставить все точки над «и» таким образом, чтобы вопрос о доме остался в стороне. Если это ему удастся, вам не придется стоять на свидетельском месте и опознавать свою сигаретницу. Но он сможет это сделать, если получит факты, и как можно быстрее.— Я встал со стула и пересел на кровать, на то место, которое она для меня расчистила.— Теперь о вас. Мне не важен сам факт вашего пребывания где-то в субботу вечером. У нас нет ни времени, ни людей на проверку алиби. О вчерашнем вечере я спросил у вас только для того, чтобы начать разговор. Ваше алиби на последний вечер не слишком хорошо, но таким оно и останется, далее если вы скажете, что ходили с друзьями в «Сарди» съесть бифштекс. Друзья умеют лгать, и официанты тоже.

— В воскресенье вечером в театре «Мажестик» было представление в пользу благотворительного общества.

— Если бы у меня была веская причина полагать, что Вигера убили вы, мне пришлось бы собрать массу доказательств, прежде чем я бы твердо уверовал в то, что вы были в театре. Но я не говорил, что это сделали вы. Алиби — плохое или хорошее — совсем не то, что я хочу от вас. Вы заявляете, что никогда не видели Марию Перес и не говорили с ней. Так вот, ночью ее мать позвонила мне и попросила приехать. Я приехал, обыскал комнату и под фальшивым дном ящика нашел коллекцию вещей. Среди них были три ваши фотографии, а также деньги в пятидолларовых купюрах, и она не хотела, чтобы ее родители знали о них. Буду с вами откровенен, мисс Дункан. Я уже сказал вам, что мистер Вульф предпочел бы устроить все так, чтобы полиция никогда не узнала об этой комнате и людях, которые туда приходили. Но если ей все же станет известно об этом, не от нас, тогда все выйдет наружу. Не только то, что вас видели мистер и миссис Перес и я, но и ваша сигаретница. А что, если на тех пятидолларовых бумажках будут найдены отпечатки ваших пальцев?

Это была чистой воды удача. Я бы, конечно, предпочел считать, что у меня было предчувствие и я на нем сыграл, но, начиная сочинять в этом направлении, я не знал, куда это меня приведет. Основную роль сыграл мой язык. Если у Мег Дункан было нечто большее, чем тот факт, что вчера вечером она направилась прямо домой из театра, я хотел по возможности это вытянуть из нее. И мне просто повезло, что я не упомянул о том, что фотографии были всего лишь вырезками из журналов и газет, но зато вставил в свой вопрос упоминание о деньгах.

Удача, нет ли, но это сработало. Она вцепилась в мое колено одной из рук, которыми умела так хорошо пользоваться.

— О, Боже, деньги! На них остаются отпечатки?

— Конечно.

— Где они?

— В сейфе. В кабинете у мистера Вульфа. Фотографии тоже.

— Я дала ей только одну, а вы сказали три.

— Две другие из журнала. Когда вы дали ей свою фотографию?

— Я не помню... Мне ведь так часто...

Моя левая рука, решив, по-видимому, отдохнуть, легла на покрывало в том месте, где находилась ее нога, повыше колена, и пальцы естественно сомкнулись вокруг того предмета, на поверхности которого они оказались. Подобное было бы, конечно, ошибкой, если бы я своей руке приказал это сделать, но я не приказывал. Я не виню свою руку — она просто воспользовалась удачной возможностью, которую бы не упустила ни одна живая рука. Но она получила в ответ на это такую сильную и быструю реакцию, на которую отнюдь не рассчитывала. Как только эта женщина получает заряд, она даром времени не теряет. Когда она рванулась от подушки, я встретил ее во всеоружии — я ждал, что она начнет царапаться, но ее руки обвились вокруг моей шеи, и она опять откинулась, увлекая меня за собой, и я оказался лежащим у нее на груди, лицом в подушку. Она покусала меня за шею, не больно, а так, ласково.

Время, место и женщина — великолепное сочетание, но оно подразумевает совпадение всех трех условий. Место было о’кей, но времени не было, поскольку у меня были другие поручения. И я сомневался в чистоте побуждений женщины. Сигаретница, фотография и пятидолларовые бумажки интересовали ее куда больше, чем я. К тому же я не люблю, когда меня принуждают. Поэтому я просунул руку между ее лицом и моей шеей, толкнул ее голову в подушку, поднимая тем временем свою, приподнял край подушки и накрыл ее голову. В течение десяти секунд она вырывалась и брыкалась, потом прекратила. Я опустил ноги на пол, перенес тяжесть тела на них, убрал руку с подушки и шагнул назад.

Я спросил:

— Когда вы дали ей фотографию?

Она тяжело и часто дышала, пытаясь восстановить дыхание. Когда ей это удалось, она сказала:

— Черт бы вас побрал! Вы же положили на меня руку.

— Угу. Ждете, когда я буду извиняться? Вы же расчистили для меня место на кровати и надели эту продранную штуковину? Вы чертовски хорошо знаете, что ваши соски просвечивают через нее. Не очень-то это честно — пытаться отвлечь меня от работы после того, как я открыл вам все свои карты.— Я сел на стул.— Послушайте, мисс Дункан, единственная возможность для вас выйти сухой из воды — это оказать Ниро Вульфу помощь в раскрытии дела, и много времени это у вас не займет. Наверное, меньше дня. Я хочу знать все о фотографии и пятидолларовых купюрах.

Она полностью отдышалась и натянула покрывало до подбородка.

— Но вы положили на меня руку,— сказала она.

— Условный рефлекс. Странно, что не обе. Когда вы дали ей фотографию?

— Давно. Почти год назад. Во время утреннего субботнего спектакля она прислала мне в уборную записку. В записке говорилось, что она видела меня в своем доме и что она хотела бы получить три билета на следующую субботу, с тем чтобы она могла пригласить с собой подруг. Под ее именем был написан адрес... Я послала за ней. Это было что-то невероятное. Никогда не видела такой красивой девушки. Я подумала, что она... Что она была...

Я помог ей:

— Гостьей той комнаты? Я этого не думаю.

— Я тоже, после того как с ней поговорила. Она сказала, что видела меня в холле дважды, как она сказала, и узнала меня по снимкам, которые видела в прессе. Она сказала, что никогда никому не говорила и не скажет, И я дала ей фотографию с автографом и три билета. Это было в июне. В июле мы закрылись на летний сезон, а в августе она снова пришла ко мне. Она была еще красивее, это невозможно передать. Она хотела получить еще три билета, и я сказала, что пришлю их ей, и тогда она сказала, что должна иметь карманные деньги. Она так и сказала: «Пять долларов в месяц». Я должна была посылать их ей по первым числам каждого месяца на почтовое отделение на Восемьдесят третьей улице, Планетариус Стейн. Вы когда-нибудь ее видели?

— Да.

— Тогда почему вы не удивляетесь?

— Я отвык удивляться. Проработав два года детективом.

— А я удивляюсь. Девушка, такая красивая и гордая, как она... Боже мой, она была очень гордая... И я, конечно... Я решила, что это только начало. Я все время ждала, когда она придет снова и скажет, что пяти долларов в месяц ей не достаточно. Но она так и не пришла.

— Вы больше никогда не видели ее?

— Нет. Но она меня видела. Она рассказала мне, как это делает. Когда она слышит, что входная дверь открывается, она тушит свет в своей комнате и чуть-чуть приоткрывает дверь. И когда я пришла туда после этого, то увидела, проходя по холлу, что ее дверь слегка приоткрыта. Это вызвало у меня чувство... То, что она смотрела на меня, делало все более волнующим.

Она похлопала по постели.

— Садитесь сюда.

Я встал.

— Нет, мисс, теперь, когда вы лежите укрытая, мне будет даже труднее, потому что я знаю, что под покрывалом. А мне нужно работать. Сколько пятидолларовых купюр вы ей послали?

— Я не считала. Это было в августе. Значит, первый раз я ей послала деньги первого сентября, а потом каждый месяц.

Покрывало снова соскользнуло.

— Включая май? Двенадцать дней назад?

— Да.

— Значит, девять. Они лежат в сейфе у Вульфа. Я сказал миссис Перес, что со временем она сможет забрать их назад, но поскольку деньги получены таким путем, вы можете потребовать их.

Я шагнул вперед, протянул руку, сжал ее ногу и легонько погладил.

— Видите, условный рефлекс. Мне пора.

Я повернулся и вышел. Когда я достиг прихожей, откуда-то вынырнула Ники, женщина-сержант, дверь тем не менее она предоставила мне открывать самому. Внизу в холле я задержался на минутку, чтобы сказать швейцару:

— Можете расслабиться. Мы нашли их в шкатулке для драгоценностей. Горничная решила, что это серьги.

Со стражами гостиниц лучше быть на дружеской ноге

Когда я очутился на тротуаре, мои часы показывали 3.40, значит, Вульф должен быть в кабинете, так что кварталом дальше я нашел телефонную будку и набрал номер:

Послышался его голос:

— Ну?

Никогда он не научится отвечать по телефону как полагается.

— Это я. Из автомата на Медисон-авеню. Деньги выплачивались в результате шантажа, так что они принадлежат Мег Дункан. Мария Перес видела ее в холле год назад, пришла к ней и доила в течение девяти месяцев по пять долларов в месяц. Одна из самых тонких операций в истории преступления. Мег Дункан вчера вечером работала, после театра она сразу отправилась домой и легла в постель. Я видел постель и сидел на ней. Возможно, это правда, скажем, двадцать к одному. Мне отсюда около пяти минут до дома Вигера. Пойти вначале туда?

— Нет. Миссис Вигер звонила, и я ей сказал, что ты будешь у нее между пятью и шестью, не раньше. Она ждет, что ты возьмешь ее посмотреть эту комнату. Решай сам.

— Как я мог знать. Вы же сказали, когда я к вам заходил, что, может быть, пошлете меня с Саулом, Фредом и Орри.

— Я думал, может быть... Но в этом нет необходимости. Продолжай.

Подойдя к краю тротуара и голосуя, я размышлял о грубой практической сметке Марии и о ее представлениях о благородстве. Если вы имеете фотографию с автографом человека, которого шантажируете, вы не можете ее оставлять у себя. Автор автографа, конечно, написал свои пожелания, что-то вроде: «Всего самого хорошего», и, если он стал вашей жертвой, вы уже не имеете на это права.