Однажды, шесть лет тому назад, отчитываясь об одном из дел Вульфа, из тех, что не оставляют сомнений в солидном гонораре, я попытался намекнуть на то, что разгадал его и устал от него раньше, чем оно было закончено. Оно привело нас тогда в Монтенегро, и почти все разговоры шли на языке, из которого я не понимал ни слова (позже я узнал от Вульфа достаточное их количество для того, чтобы сделать краткий отчет). Я не собираюсь сейчас повторять ошибок, поэтому дам вам лишь самый краткий отчет о содержании разговора Вульфа с миссис и мистером Перес, который состоялся после того, как он спустился в шесть часов из оранжереи и нашел их в кабинете.
Разговор шел по-испански. Воспользовался ли Вульф возможностью поговорить на одном из известных ему шести языков, подумал ли, что родной язык заставит их чувствовать себя свободнее, или захотел преподать мне урок — этого я не знаю. Может быть, все вместе. После их ухода он передал мне суть разговора.
Это не доказательства, это всего лишь их слова.
Они не знают, кто приходил в воскресенье вечером, мужчина или женщина, сколько человек и когда он, она или они ушли. Они не знают, сколько разных людей приходило в разное время. Иногда они слышали шаги в холле, и всегда эти шаги звучали, как женские. Если когда-либо приходил мужчина, то они не видели его и не слышали. В комнате, когда они приходили убирать, никогда никого не было, они не поднимались, если лифт был наверху, но такое случалось только пять или шесть раз за четыре года. Выстрела в воскресенье вечером они не слышали, в комнате звуконепроницаемые стены и даже пол. Когда Пересы поднялись туда в воскресенье вечером, там стоял запах пороха, но он считал, что запах был слабым, а она, что сильным. В комнате не было никаких посторонних предметов — оружия, пальто или покрывала. Вигер был полностью одет, его шляпа и пальто лежали в кресле, и они отнесли их вместе с телом. Из ящиков не были вытащены ни комнатные туфли, ни какие-либо предметы туалета. Постель была нетронутой, в ванной все было на своих местах. Они не трогали на теле Вигера ничего, кроме ключей. В понедельник утром они убрали комнату Вигера, пропылесосили ее, вытерли пыль, но ничего не тронули... За свое жилище они ничего не платили. Вигер платил им пятьдесят долларов в неделю и позволял оставлять себе плату, которую они собирали с обитателей остальных четырех этажей. И общий доход равнялся примерно двумстам долларам в неделю (может быть, около трехсот, а может быть, и больше). У них не было причин предполагать, что Вигер оставит им дом или что-нибудь еще в своем завещании. Они были уверены, что ни один из жильцов не был связан с Вигером и ничего о нем не знал. Взимание платы полностью находилось в их руках. Они решили, что сотня долларов — недостаточная плата Вульфу и мне, и, хотя это составляло большую часть их сбережений (что ничем не доказывалось), они решили, что пятьсот долларов будет лучше, и принесли с собой половину вышеозначенной суммы.
Вульф, конечно, не взял ее. Он сказал, что считает себя не связанным ничем до тех пор, пока не получит подтверждения их словам. Это привело к спору. Поскольку он происходил на испанском языке, я не могу передать его накала, но, судя по тону и выражениям лиц, а также по тому факту, что в один момент миссис Перес подскочила к письменному столу Вульфа и стукнула по нему, он был достаточно горяч.
Ко времени их ухода она немного успокоилась.
Поскольку они ушли перед обедом, а деловые беседы за столом запрещены, Вульф передал мне все это лишь после того, как мы вернулись после обеда в кабинет. Закончив, он сказал:
— Это бесполезно. Время, усилия и деньги потеряны. Его убила эта женщина. Звони Фреду.
И он потянулся за книгой.
— Конечно,— сказал я,— тут и спорить нечего. Есть, правда, такой нюанс, как три сотни в неделю, а то и больше, и самым простым способом их лишиться было застрелить его и отправить в ту яму.
Он покачал головой.
— Она — натура страстная. Ты видел ее лицо в тот момент, когда я спросил ее, поднималась ли когда-нибудь в эту комнату ее дочь. Нет, ты же не знал, о чем я ее спросил. Ее глаза засверкали, а голос стал резким. Она узнала, что Вигер совратил ее дочь и застрелила его. Звони Фреду.
— Она допускала это?
— Конечно, нет. Она заявила, что ее дочери было запрещено подниматься в эту комнату, и она ее никогда не видела. Она с яростью восприняла такое предположение, и мы на нем задерживались.— Он открыл книгу.— Звони Фреду.
— Я в это не верю.— Мой голос приобрёл некоторую резкость.— Я не описывал Марию во всех подробностях и не имел намерения это делать, но, когда я задумаю жениться, она будет третьей в списке возможных кандидатур, а может быть, и первой, если у меня не будет никаких обязательств. Она может быть в некотором роде колдуньей, но она не развращена, нет. Если она когда-нибудь и примет участие в оргиях с сатиром, то он будет стоять, грациозно прислонившись к дереву, с флейтой в руках. Но я не верю и в это.
— Оргия — неточное слово,— сказал Вульф.
— Точное... И когда я спросил утром, будут ли ограничения в расходах, вы ответили, что полагаетесь на мою бережливость и сообразительность. Я взял пять сотен, и мои бережливость и сообразительность дали мне понять, что лучший путь их использовать — это вызвать туда Фреда и оставить его там. Шестьдесят часов по семь пятьдесят в час составляют четыреста пятьдесят долларов. Добавьте к ним пятьдесят за тяжелую работу и риск, будет пятьсот долларов. Шестьдесят часов истекут в 11.30 вечера в четверг, послезавтра. Поскольку я встречался с Марией, а вы нет, и поскольку вы оставили это на...
Зазвонил телефон. Я развернул стул и взял трубку.
— Кабинет Ниро Вульфа...
— Арчи, я поймал!
— Мужчину или женщину?
— Женщину. Приедешь?
— Немедленно. Жди.
Я положил трубку и встал.
— Фред поймал рыбку. Женского пола.
Я взглянул на стенные часы — без четверти десять.
— Я могу привести ее сюда до одиннадцати, может быть, в половине одиннадцатого. Инструкции будут?
Тут его прорвало.
— Что толку,— заорал он,— давать тебе инструкции?
Я мог бы бросить ему вызов, припомнив один случай, когда обстоятельства вынудили меня отступить от инструкций, но с гениями следует быть корректным. Я просто сказал:
— Я воспользуюсь своей бережливостью и сообразительностью,— и вышел.
Мне следовало бы воспользоваться этими качествами еще в холле и снять с вешалки пальто, но я обнаружил это, лишь оказавшись на улице и двинувшись к
Десятой авеню. Холодный ветер, слишком холодный для мая, дул с реки, но я не стал возвращаться. Поймав на углу такси, я дал шоферу адрес: угол Восемьдесят второй улицы и Амстердам-авеню. У ямы все еще мог торчать фараон, и, даже если его там не было, все равно лучше было не останавливаться у самых дверей.
У ямы не было ни фараона, ни сборища любителей-криминалистов, только случайный прохожий и немного дальше — стайка десятилетних сорванцов.
Свернув к дому 156, спустившись на три ступеньки и воспользовавшись ключом Мег Дункан, я вошел в холл и проследовал по нему. По пути у меня возникло вполне определенное чувство — кто-то наблюдал за мной. Конечно, это умение чувствовать человека, которого вы не видите и не слышите, старо как мир, но оно всегда поражает. Оно возникло у меня где-то в спинном мозгу, и, если бы у меня был хвост, он бы поднимался или опускался в такую минуту.
Я почувствовал, что дверь, находящаяся от меня в трех шагах справа чуть-чуть приоткрылась на какой-то момент. Я продолжал идти, но, поравнявшись с дверью, резко выставил руку и толкнул ее. Она отошла на фут и остановилась, но фута было вполне достаточно. В комнате не было света, и в холле было сумрачно, но у меня было хорошее зрение. Она не шевельнулась.
— Зачем вы это сделали?— спросила она.— Это моя комната.
Удивительно, при ярком свете она была ослепительна, но во мраке она была еще лучше.
— Прошу прощения,— сказал я.— Как вам известно, я детектив, а у детективов свои привычки. Сколько раз вы были в комнате на последнем этаже?
— Мне не разрешали,— сказала она.— Разве я вам не говорила? Может быть, вам лучше поговорить с моей матерью? Извините меня, я закрою дверь.
Так она и сделала. И я ей не препятствовал. Долгая беседа была бы куда приятнее, но с этим следовало подождать.
Я подошел к лифту, воспользовавшись другим ключом, вошел в кабину и поднялся наверх.
У нас всегда есть какие-то ожидания, даже если мы полностью не отдаем себе в этом отчета. Я ожидал увидеть испуганную или негодующую женщину, сидящую на стуле, и Фреда на расстоянии протянутой руки от нее, не сводящего с нее глаз.
Фред стоял в центре комнаты, дыша как паровоз, и на щеке его красовались две красные царапины. В первую секунду я решил, что ее там нет, потом увидел ее голову, выступающую из узла на полу. Это было желтое шелковое покрывало с кровати, и она была завернута в него, а посредине стянута ремнем Фреда. Я подошел, наклонился над нею, и она посмотрела на меня.
— Она ничуть не пострадала,— сказал Фред.— А жаль. Посмотри на меня.
Красные царапины на его щеке кровоточили. Он поднял руку с носовым платком и приложил его к щеке.
— Ты сказал, что я не должен ее касаться до тех пор, пока она не начнет сама. Она начала, да как! Потом, когда я дошел к телефону, она побежала к лифту, а когда я помешал ей, она побежала к телефону. Поэтому мне пришлось ее завернуть.
— Ты сказал ей, кто ты такой?
— Нет. Я не дал ей такого преимущества. Вон ее сумочка.— Он указал на стул.— Я в нее не заглядывал.
Из узла донесся голос.
— Кто вы? — потребовал он.
Я проигнорировал вопрос, подошел, взял сумочку и открыл ее. Наряду с обычными предметами она содержала четыре, которые вселяли надежду: кредитные карточки из трех магазинов и шоферские права. Ее звали Джулия Мак-Ги, адрес — Арбор-стрит, Вилледж. Ей было двадцать девять лет, рост пять футов пять дюймов, белая, темные волосы и темные глаза. Я снова сунул содержимое в сумочку, положил ее на стул и повернулся к ней.
— Разверну вас через минуту, мисс Мак-Ги,— сказал я.— Его имя Фред Даркин. Мое — Арчи Гудвин. Может быть, вы слышали о Ниро Вульфе, частном детективе,— мы работаем на него. Мистер Даркин находится здесь потому, что мистер Вульф хочет побеседовать с каждым, кто приходит в эту комнату. Буду рад проводить вас к нему. Я не задаю вопросов, потому что я должен только передать ему ваши слова, и будет проще, если он сам вас обо всем спросит.
— Позвольте мне встать! — сказала она.
— Минутку. Теперь, когда я знаю, кто вы и где можно вас найти, ваше положение немного изменилось. Если вы схватите свою сумочку и броситесь к лифту, я не стану вас удерживать, но советую вам прежде всего подумать. В вашей сумочке лежат ключи от входной двери и от лифта. Если когда-нибудь в эту комнату придет полиция, то она, конечно, заинтересуется всеми, у кого есть ключи и кто мог быть здесь в воскресенье вечером. Поэтому было бы ошибкой отклонить мое предложение. Обдумайте его, пока я буду вас разворачивать.
Я развязал ремень, а Фред подошел и взял его. Я не мог поставить ее на ноги, прежде чем размотаю узел, потому что ноги ее находились внутри.
— Самый простой способ — это перекатываться, пока я буду держать за один конец,— предложил я ей.
Мы начали. Покрывало было десяти футов в поперечнике, и я так и не спросил Фреда, как ему это удалось. Выбравшись, женщина качнулась и встала на ноги. Она была вполне привлекательна, возможно, даже больше обычного, если учесть пылающее лицо и растрепавшиеся волосы. Она тряхнула головой, вернула на место пальто, подошла, взяла свою сумочку и сказала:
— Я собираюсь позвонить.
— Не отсюда,— сказал я ей.— Если вы уйдете одна, то на углу есть телефонная будка. Если вы пойдете со мной, то телефон есть в кабинете мистера Вульфа.
Она казалась скорее взбешенной, чем испуганной, но с новыми лицами не всегда поймешь что к чему.
— Вы знаете, кому принадлежит эта комната?— спросила она.
— Я знаю, кому она принадлежала. Томасу Г. Вигеру.
— Что здесь делаете вы?
— Я не хочу не только задавать вопросов, но и отвечать на них.
— Вы не имеете права...— Она не договорила.— Я секретарша мистера Вигера. Была ею. Я пришла за записной книжкой, которую оставила здесь, вот и все.
— Тогда вам нечего бояться. Если полиция когда-нибудь займется вами, вы просто расскажете им об этом, и они извинятся перед вами за беспокойство.
— Если я с вами не пойду, вы собираетесь сообщить в полицию?
— Я этого не говорил. Решает мистер Вульф. Я всего лишь мальчик на побегушках.
Она двинулась вперед. Я подумал, что она собирается добраться до телефона, но она прямо направилась к дальнему концу комнаты, к двери в ванную, и вошла в нее. Я подошел к Фреду и посмотрел на его щеку. Он застегивал ремень.
— Итак, эта комната Вигера,— сказал он.— Теперь, поскольку я знаю об этом...
— Не знаешь. Ничего ты не знаешь. Я ей солгал, и она клюнула на эту ложь. Твоя работа заключается только в том, чтобы быть здесь и приветствовать гостей. Все в порядке. Твоя щека выглядит хуже, чем ей полагается, но в ванной ты найдешь все необходимое. Тебе придется снова сиять покрывало, когда ты соберешься спать, а теперь я помогу тебе водрузить его на место.
Я взял его за один конец, а он за другой. Он спросил, как долго ему еще здесь торчать, и я ответил, что до дальнейших указаний, хотя чего он может еще желать? Любой мужчина, чувствительный к прекрасной стороне жизни, счел бы за честь, что ему позволили поселиться в такой картинной галерее, как эта, и согласился бы хорошо заплатить за каждые двадцать четыре часа. Он ответил, что даже телевидение придерживается того же мнения: когда он включил телевизор, то увидел на экране голую женщину в пенной ванне.
Пока он расправлял на постели помятое покрывало, появилась Джулия Мак-Ги. Она привела в порядок воротничок платья, освежила лицо и причесалась. Ее никак нельзя было назвать уродиной.
Она подошла ко мне и сказала:
— Хорошо, я согласна на ваше предложение.