В пять минут пятого Вульф сердито посмотрел на меня из-за письменного стола:

— Твоей задачей было найти клиента, а не пару негодяев, которые, возможно, убили хозяина, и не негодяйку, которая предлагает деньги за свою сигаретницу. Я признаю твое чутье и сообразительность. Я всегда доверял тебе. Но скажи мне, куда ты пошлешь чек, если, а это кажется мне весьма вероятным, обнаружишь преступника в клиенте?

Я полностью отчитался, опустив лишь одну деталь — подробное описание Марии. Он был способен прийти к выводу (или сделать вид, что пришел к нему), будто я решил оказать любезность мистеру и миссис Перес ради их дочери. Я тщательно и подробно описал комнату, включив в это описание даже собственные затруднения с ночными сорочками.

Признался в том, что пытался договориться с Саулом Пензером (десять долларов в час), а договорился вместо этого с Фредом Даркиным (семь с половиной в час) лишь потому, что Саул оказался недосягаем.

— Я об этом не просил,— сказал он.

Я понимал (или думал, что понимаю), где зарыта собака, но приходилось действовать осторожно.

Я задумчиво кивнул:

— Они, конечно, могли его убить,— сказал я.— Но я дал бы пять против одного, что они этого не делали. Причины следующие: тон и выражение лица Переса, когда он рассказывал мне, почему накрыл тело брезентом. Тот факт, что миссис позволила дочери подойти на мой звонок. Если бы ока убила Вигера, то пошла бы открывать сама. Но главное — это то, что, пока он был жив, они как сыр в масле катались. Он, конечно же, платил им достаточно. С его смертью они не только терпят убыток, теряют крупный куш, но и получают массу неприятностей независимо от того, набрел бы я на них или нет. Что они станут делать, когда наследник убитого, узнав, что он получил дом, захочет его осмотреть?— Я скрестил ноги.— Естественно,— сказал я,— вам все это не нравится, я понимаю. Будь это просто гнездышко, где Вигер мог спокойно провести ночь со своей любовницей, это полбеды, но дело явно обстоит не так. Может быть, существует шесть женщин с ключами от входной двери и лифта, а может быть, двадцать и даже больше. Я понимаю, что вам совершенно не хотелось бы быть вовлеченным в подобную историю, но в нее оказался вовлеченным я...

— Чепуха,— заявил он.

Я поднял брови.

— Чепуха?

— Да. Современный сатир — это немного мужчина, немного свинья, но большей частью болван. Он лишен обаяния игривости. Он не умеет грациозно прислониться к дереву с флейтой в руках. Единственное качество, унаследованное им от его античных предшественников — это похоть, и он удовлетворяет ее в темных углах, в постелях других мужчин или комнатах ужасных отелей, а не в тени олив на солнечных холмах. Нелепое убежище похоти, которое ты описал,— жалкий паллиатив, пародия, но мистер Вигер старался по крайней мере. Свинья и болван — да, но в нем жило и желание флейты, как когда-то в юности во мне. Он заслужил смерть, несомненно, но у меня достаточно мотивов, побуждающих поймать его убийцу.

Должно быть, я вытаращил глаза.

— У вас?!

— Конечно. Но кто сможет взять на себя расходы? Предположим, ты выказал чуткость и знание человеческой натуры и оказался прав насчет мистера и миссис Перес. Что из того? Где перспективный клиент? Кому мы можем рассказать о существовании этого жалкого прибежища и о его связи с убийством? Конечно же, не его семье и не его коллегам. Они скорее пожелают скрыть это, нежели раскрыть. Так что же, нам стать шантажистами? Я считаю, что существует единственная возможность — узнать, кто тот человек, который приходил сюда вчера вечером и выдавал себя за Вигера, и зачем он это делал.

Я покачал головой:

— Очень жаль, но я не могу вам этого обещать. Вы читали мой отчет?

— Да. Он явно человек с богатым запасом слов. Он сказал: «В противном случае в моем визите не было бы пользы». Он сказал: «Могу я говорить, не опасаясь разглашения?» Он сказал: «Этого довольно». Два последних выражения — менее значительны, но первое — удивительно. «В противном случае»— вместо «иначе» или «а то». Замечательно.

— Да, если вы так считаете.

— Считаю. Но, кроме того, он цитировал в разговоре из «Герцогини Амальфи» Джона Уэбстера: «Другие грехи шепчут, убийство кричит!» Он цитировал эпиграмму Джона Харингтона: «Тот, кто совершает предательство, никогда не бывает счастлив». Он цитировал из Браунинга: «Ваш мозг стоит того помещения, которое он занимает». Люди любят щеголять своим образованием, но зачем это делать перед сыщиком? Ты слышал его и смотрел на него. Он пытался произвести впечатление?

— Нет. Он просто говорил, вот и все.

— Именно. Так что фразы из двух елизаветинцев и Роберта Браунинга для него ходовые. Лишь один человек на десять тысяч близко знаком и с Уэбстером, и с Браунингом. Он педагог. Преподаватель литературы.

— Вы же нет.

— Я узнал только Уэбстера. Остальных я искал. Я не знаю Харингтона, а Браунинг вызывает у меня неприязнь. Итак, он — один из десяти тысяч, следовательно, таких как он в Нью-Йорке меньше тысячи. Предлагаю тебе продемонстрировать свою изобретательность. Если он знал о том, что Вигер убит — им или кем-то еще — зачем он пришел сюда со своим враньем?

— А я предлагаю это вам. Я уже пытался прошлой ночью. Если он убил Вигера, то возможность только одна — он был не в себе. Но это не так. Если он не убивал, но знал о том, что тот мертв, то лучшее объяснение, которое я смог придумать, это то, что он хоте привлечь внимание к этому дому и к этому месту н Восточной Восемьдесят второй улице, а это доказывает что я не в себе. Аналогичный звонок в полиции был бы быстрее и проще. Можете вы придумать что-нибудь получше?

— Нет. И никто не сможет. Он не знал, что Вигер мертв. Но, считая Вигера живым, чего он думал добиться этим маскарадом? Он не мог с полной уверенностью рассчитывать на то, что, когда Вигер не появится, ты или позвонишь ему домой, или отправишься к нему, но с знал, что очень скоро — вчера вечером или сегодня утром — ты свяжешься с ним и узнаешь, что твой пос< титель был самозванцем, и скажешь об этом Вигер И что явилось бы результатом всего этого? Главнь образом то, что Вигер узнал бы, о чем рассказывал те самозванец. Если бы он узнал самозванца по твоему от санию, он понял бы, что этот человек знает о его визитах на Восемьдесят вторую улицу по известному адресу, но я отбрасываю подобное предположение. Если самозванец хотел, чтобы Вигер узнал, кто знает о его доме, зачем же ему нужна была вся эта кутерьма с тобой? Почему бы просто не сказать это Вигеру, используя телефон или почту, или при личной встрече, или даже посредством анонимной записки? Нет. Он знал, что Вигер не опознает его по твоему описанию. Он хотел, главным образом, чтобы Вигер узнал, что кто-то знает о его связи с тем домом, а возможно, также о том, что теперь мы с тобой об этом знаем. Так что я сомневаюсь, окажется ли он полезным, но все равно я бы хотел с ним поговорить.

— Я тоже. Это одна из причин, по которой я там оставил Фреда. Существует ничтожный шанс на то, что у него есть ключи и он тоже появится.

Вульф фыркнул.

— Шанс на то, что кто-нибудь вообще туда придет,— минимальный, и ты об этом знаешь. Ты вызвал туда Фреда главным образом для того, чтобы я не мог сказать, что инцидент исчерпан. Я должен был приказать тебе вызвать Фреда, но тебе известно, что я уважаю твои обязательства, как свои собственные. Да, Фриц?

— Ленч готов, сэр. Петрушка завяла, и я решил использовать лук.

— Посмотрим.

Вульф отодвинул кресло и встал.

— Перец?

— Нет, сэр. Я решил, что с луком не надо.

— Пожалуй. Но посмотрим.

Я последовал за ним в холл и оттуда в столовую.

Когда мы покончили с моллюсками, явился Фриц с первой порцией клецек — по четыре клецки на каждого. Когда-нибудь я проверю, сколько времени смогу протянуть исключительно на Фрицевых клецках, в состав которых входят рубленые мозги, обжаренные в сухарях, петрушка (сегодня — лук), натертая лимонная цедра, соль и яйца, проваренных четыре минуты в крепком мясном костюм бульоне. Если бы он варил их все сразу, они бы, конечно, развалились, но он варил их по одной, и они охраняли форму. Это одно из нескольких блюд, относительно которых я полностью солидарен с Вульфом, и ценно оно явилось причиной того спокойствия, с которым л принял слова Вульфа о нежелании видеть клиентов, которых я пригласил. Эти мозговые клецки приводят в такое состояние духа, когда кто угодно захочет видеть кого угодно. И они сработали. Мы покончили с салатом и вернулись в кабинет, а Фриц принес кофе, когда в дверь позвонили.

Я вышел в холл, чтобы взглянуть на стекло, прозрачное с одной стороны, вернулся назад и сказал Вульфу:

— Мег Дункан. По крайней мере, ее сигаретницей мы могли бы заняться безболезненно. Скажем, две тысячи?

Он уставился на меня.

— К черту.— Он поставил чашку.— Что, если убила она? Должно это нас беспокоить? Хорошо, ты пригласил ее. Пять минут.

Я прошел в прихожую и открыл дверь. Это была уже не та тридцатилетняя особа женского пола в бедном сером костюме и в бедной маленькой шляпке. Она послала мне улыбку не теплее ледника, едва переступив порог. Лицо ее было приведено в порядок с профессиональным мастерством, и выражение на нем было вполне профессиональное. И если ее костюм не был эффектным, то уж во всяком случае он не был бедным. И голос стал голосом ангела, который решился взять недельный отпуск, внимая мольбам о встрече. Она опробовала его не только в холле на мне, но также и на Вульфе, когда я провел ее в кабинет и он встал, наклонив голову на одну восьмую дюйма, и указал на красное кожаное кресло. Ее улыбка сияла во всем своем блеске. Допуская ее исключительную профессиональность, нельзя было все же не согласиться с тем, что улыбка чертовски хороша.

— Я знаю, насколько люди, подобные вам, бывают заняты важными делами,— сказала она Вульфу,— поэтому не буду отнимать у вас времени.

И ко мне:

— Вы ее нашли?

— Нашел,— сказал Вульф.

Он сел.

— Садитесь, мисс Дункан. Я люблю, чтобы предметы были на уровне моих глаз... Необходима короткая беседа. Если вы удовлетворительно ответите на два-три моих вопроса, то сможете получить сигаретницу, после того как заплатите мне пятьдесят тысяч долларов.

Ее улыбка погасла.

— Пятьдесят тысяч? Вы... Но это нереально!

— Сядьте, пожалуйста.

Она посмотрела на меня и увидела всего лишь увлеченного работой детектива, подошла к красному кожаному креслу, села на краешек и сказала:

— Вы, конечно, не имели этого в виду. Вы просто не могли...

Вульф смотрел на нее, откинувшись назад.

— Имел и не имел... Наше положение — я имею в виду и мистера Гудвина — странное и весьма деликатное. Тело мужчины, умершего насильственной смертью, было найдено в яме на той улице, неподалеку от дома. Он был известным человеком. Полиция не знает о его связях с этим домом, о его квартире, но мы знаем и собираемся извлечь из этого знания выгоду для себя. Не думаю, чтобы вы были знакомы со статьей о сокрытии улик. Это может быть даже...

— Моя сигаретница не является уликой!

— Я этого не утверждаю, но нас это вполне может привести в тюрьму как соучастников преступления. Некоторые аспекты соответствующей статьи весьма туманны, зато другие — достаточно точны. Предметы, которые могли бы установить личность преступника или доказать его вину, будут, конечно, расцениваться как улики. Слова же могут быть уликой, а могут и не быть. Обычно — нет. Если бы вы рассказали мне теперь о том, что входили в эту комнату вечером в воскресенье, нашли там тело Вигера и попросили мистера Переса помочь вам вынести его из дома и опустить в яму, это не было бы уликой. Трудно было бы вменить в вину то, что я не сообщил об этом полиции', я мог бы утверждать, что вы лжете.

Она слегка подвинулась вглубь кресла.

— Я не была в той комнате в воскресенье вечером.

— Свидетелей нет. Вы можете лгать. Я всего лишь объясняю деликатность нашего положения. Вы сказали мистеру Гудвину, что заплатите ему тысячу долларов за то, что он найдет сигаретницу и сохранит ее для вас. Мы не можем на это согласиться. Это обязало бы нас сообщить о ней полиции в том случае, если станет очевидным, что она является уликой. Так что для тысячи долларов риск слишком велик. Вы можете получить ее за пятьдесят тысяч долларов, выданных наличными или чеком. Устраивает вас такое?

Думаю, он действительно именно это имел в виду, и он обделал бы это дельце за тридцать, даже пятьдесят тысяч, окажись она достаточной идиоткой, чтобы их заплатить. Он позволил мне отправиться на Восемьдесят вторую улицу с пятью сотнями в кармане ради одной определенной цели — посмотреть, смогу ли я нащупать предполагаемого клиента с тугой мошной, и, если бы она оказалась достаточной дурой или положение ее достаточно безнадежным, если она согласилась бы заплатить двадцать тысяч, не говоря уже о пятидесяти, он мог бы откликнуться на это предложение, а дело оставить распутывать полиции. Что касается, риска, то он шел на него, если игра стоила свеч. Он ведь говорил ей только, что отдаст сигаретницу, а не то, что забудет о ней.

Она пристально смотрела на него.— Я не думала,-— сказала она,— что Ниро Вульф шантажист.

— Обратимся к словарю, мадам.— Вульф повернулся к книжной полке, на которой стояли три тома Вебстера, которыми он постоянно пользовался, и вытащил один том. Он открыл его, нашел нужную страницу и прочитал: «Шантаж — вымогательство денег путем запугивания, а также под угрозой публичного обвинения или осуждения».— Он развернулся обратно.-— Ко мне это не подходит. Я не угрожаю вам и не запугиваю вас.

— Но вы...— Она посмотрела на меня, потом снова на него.— Где я возьму пятьдесят тысяч долларов? С таким же успехом вы могли сказать «миллион». Что вы собираетесь делать? Отдать ее в полицию?

— Не добровольно. Только под давлением обстоятельств. Главным фактором будет то, как вы ответите на мои вопросы.

— Вы никаких вопросов мне не задавали.

— Я собираюсь это сделать сейчас. Вы были в этой комнате вечером или ночью в воскресенье?

— Нет. Она вздернула подбородок.

— Когда вы были там, не считая сегодняшнего дня, в последний раз?

— Я вообще не говорила, что была там.

— Это вопиющая ложь. Вспомните ваше поведение сегодня утром. Что вы отдали мистеру Гудвину? У вас были ключи. Когда вы их получили?

Она прикусила губу. Пятисекундное молчание.

— Больше недели тому назад. В прошлую субботу. Именно тогда я и оставила сигаретницу. О, Боже! — Она протянула руку вперед, причем совсем не профессиональным жестом.— Мистер Вульф, это может разрушить мою карьеру. Я не видела его с того вечера. Я не знаю, кто его убил, почему,— вообще ничего не знаю. Зачем вы тащите из меня все это? Что вам это даст?

— Я не тащил вас туда сегодня утром, мадам. Я не спрашиваю, как часто вы посещали ту комнату, потому что ваш ответ мне не нужен, но когда вы приходили туда последний раз, и бывал ли там кто-нибудь еще?

— Нет.

— Был ли там кто-нибудь когда-нибудь, кроме мистера Вигера, когда вы там были?

— Нет. Никогда.

— Но другие женщины приходили туда. Это не предположение, это установлено. Вы, конечно, знали об этом: мистер Вигер не собирался этого скрывать. Кто они были?

— Я не знаю.

— Вы не отрицаете, что знали об остальных?

Она сделала движение, как будто собиралась встать, но его взгляд пригвоздил ее к месту. Она проглотила «да» и с трудом выговорила:

— Знала.

— Конечно. Он этого хотел. Его манера хранить комнатные туфли наводит на мысль о том, что он получал удовольствие не только от присутствия своей подружки, но также и от того, что она знала о своих... э... коллегах. Или соперницах. Так что он, конечно, о них не молчал. Он говорил о них, сравнивал, хвалил, порицал. И если он не называл их, то, должно быть, делал намеки. Итак, повторяю свой вопрос, мисс Дункан,— кто они?

Мне приходилось быть свидетелем того, как вопросы Вульфа бросали женщин в дрожь, заставляли их бледнеть или кричать на него, разражаться слезами или бросаться на него. Но я впервые увидел, как его вопрос заставил женщину вспыхнуть. И кого — бродвейскую звезду. Я полагаю, все дело было в том, как он его задал. Я не вспыхнул, но прочистил горло. Она же не только вспыхнула, но опустила голову и закрыла глаза.

— Естественно,— заявил Вульф,— вы хотели бы этот эпизод предать забвению, чем скорее, тем лучше. И если бы вы рассказали мне об остальных, это могло бы помочь Делу.

— Я не могу.— Она подняла голову. Краска исчезла.

— Я ничего о них не знаю. Вы намерены задержать мою сигаретницу?

— Пока — да.

— Я остаюсь в вашей власти.— Она попыталась встать, обнаружила, что у нее дрожат колени, и схватилась за подлокотник, чтобы помочь себе. Выпрямилась.— Я была дурой, что пошла туда. Совершеннейшей дурой. Я могла сказать все что угодно. Я могла сказать, что потеряла ее. Какая я дура.— Она пристально посмотрела на меня, сказала:— Очень жаль, что я не выцарапала вам глаза,— повернулась и пошла к двери.

Я встал и последовал за ней в холл, обогнал ее, и, когда она достигла входной двери, та была уже открыта. Она не слишком твердо держалась на ногах, так что я подождал, пока она спустилась с семи ступенек на тротуар, прежде чем закрыть дверь и вернуться в кабинет.

Вульф сидел в той же позе, в которой он обычно читал, и перед ним лежала раскрытая книга «Как человек может познать современный мир» под редакцией Лаймена Брисона. Как-то вечером я провел час, просматривая ее, но не нашел ничего о современных сатирах.