Я, естественно, ожидал сильной реакции и получил ее. Вульф выпрямился и потянулся к столу за узкой золотой полоской, которую он использовал только для книг, достойных места на книжных полках его кабинета.
В этот момент появился Фриц с подносом и понес его к моему столу. Увидев, что Вульф откладывает книгу, он одобрительно подмигнул мне, а я повернулся за подносом. На нем стояла тарелка каштанового супа, тост с огурцом и креветкой, сэндвич с нарезанным на кусочки ростбифом на хлебе домашней выпечки, кресс-салат, яблоко, запеченное в белом вине, и стакан молока.
Вопрос этикета. Когда мы сидим в столовой за ленчем или обедом, любое упоминание о деле — табу. Это правило никогда и нигде не было записано, но Вульф уверен, что, когда человек ест, все внимание должно быть сконцентрировано на тарелке. Отделавшись от книги, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. После нескольких ложек супа я сказал:
— Я слишком голоден, чтобы чувствовать вкус, так что начинайте смело.
Он открыл глаза.
— Так ли?
— Да, сэр.— Я проглотил еще ложку супа.— Его имя было напечатано на фотографиях. Кроме того, его фотография была в журнале. Беличье лицо с острым носом и маленьким подбородком. У человека, который приходил сюда сегодня днем, длинное костлявое лицо и широкий лоб.
— И, назвавшись Вигером, он сказал, что ожидает слежку, когда отправится по адресу в Вест-Энде на Восемьдесят второй улице? А тело Вигера было найдено неподалеку оттуда? Давно он мертв?
— Не знаю. Дайте им время. Кроме того, я уже говорил вам, что Л он знает только то, что тело Вигера было найдено неподалеку от того дома, в яме, в том месте, где люди Тома Эдисона ведут уличные работы, что оно было прикрыто брезентом и обнаружено мальчиками, у которых закатился туда мяч.
— Если я одобрю твое намерение относительно возможного клиента и получения гонорара, как ты намерен действовать?
Я проглотил суп.
— Вначале я покончу с этими сэндвичами, яблоком и молоком. Потом я пойду на Восемьдесят вторую улицу. Поскольку тело было найдено в яме на улице, .вполне возможно, что нет никакой связи с этим местом вообще и с этим домом в частности. Он мог быть убит где угодно, привезен туда и брошен в яму.
Дома на Восьмидесятых между авеню Коламбус и Амстердам — неподходящее место для такой важной птицы. Семьи пуэрториканцев и кубинцев живут там по три-четыре в комнате. Я хочу узнать, что за дело было там у Вигера, если вообще оно было.
— Пойдешь сейчас же, сегодня?
— Конечно. Как только опустошу этот поднос.
— Ф-ф. Сколько раз я говорил тебе, что порывы хороши только тогда, когда промедление смерти подобно?
— О, шесть тысяч раз.
— Но ты все такой же опрометчивый. Утром мы узнаем о многих деталях, которые сейчас неизвестны. И тогда, может быть, не останется другой проблемы, кроме установления личности мужчины, который приходил сюда под чужим именем, но и это, возможно, не будет более представлять интереса. Ты, конечно, помнишь, сколько времени он пробыл с тобой?
— Двадцать пять минут.
— Нам может понадобиться запись того, что он сказал. Вместо того чтобы болтаться по Восемьдесят второй улице, ты бы лучше провел вечер за пишущей машинкой. Дословная передача разговора и полное описание.
Он взял книгу и снова углубился в чтение.
Таким образом, проблема остальной части вечера была решена. Мне по-прежнему хотелось взглянуть на дом номер 156 по Восточной Восемьдесят второй улице, прежде чем им заинтересуется полиция, если только она уже не заинтересовалась, но Вульф придерживался другого мнения.
Запись моего разговора с лже-Вигером была не ахти какой поэмой, просто работой. Я записывал по памяти и гораздо более долгие разговоры, в которых к тому же участвовало больше лиц. Было немногим больше полуночи, когда я закончил. Собрав листы, оригинал и копии, я сложил их в ящик, вынул орхидеи из вазы, стоящей на столе Вульфа, и отнес их на кухню, в корзину для мусора,— он хотел, чтобы их не было, когда он приносил по утрам новые,— запер сейф, проверил замки на входной двери, выключил свет и поднялся на два этажа в свою комнату. Вульф уже находился в своей, на втором этаже.
Обычно я спускаюсь в кухню для завтрака около половины девятого, но в это утро, во вторник, я сделал это раньше, в самом начале девятого. Я хотел сразу пойти к маленькому столику, на котором уже лежал положенный на подставку мой экземпляр газеты «Таймс», но «порывы хороши только тогда, когда промедление смерти подобно», поэтому я заставил себя поздороваться с Фрицем, взял свой стакан апельсинового сока, перемешал его и сделал пару глотков. Потом я подошел и взял газету. Будет ли
i; ней заголовок «Убийство Вигера раскрыто»? Такого заголовка не было, но был «Убит выстрелом». Я сел и сделал еще один глоток.
Занимаясь апельсиновым соком, гречневыми оладьями, колбасой, черносмородиновым джемом и двумя чашками кофе, я успел прочитать «Таймс» и «Газетт». Я опустил такие детали, как имена мальчиков, которые нашли тело. Их имена были напечатаны крупным шрифтом, и это могло бы им польстить, только я сомневаюсь в том, что они читали газеты.
В Вигера был сделан один выстрел, в голову, немного выше правого уха, с близкого расстояния, и смерть наступила мгновенно. Ко времени осмотра тела он был мёртв от двадцати до четырех часов, следовательно, он был убит между 7.30 вечера и 3.30 дня понедельника. Вскрытие могло установить время более точно. Весь день понедельника работы на Восемьдесят второй улице не велись, поскольку сроки их не поджимали, так что тело вполне могло быть брошено в яму в воскресенье вечером, Брезент был оставлен в ней рабочими.
Не нашли никого, кто видел Вигера живым где-нибудь поблизости или слышал звук выстрела в окрестностях, так что он, возможно, был убит где-нибудь еще, а тело перенесли.
Дочь Вигера, Анна, была в колледже, в Беннииг-тоне. Его сын, Томас Г. Вигер-младший, был в Кливленде, на заводе фирмы «Континенталь Пластик Продукт». Нигер с женой уехали из Нью-Йорка в пятницу вечером, чтобы провести уик-энд у друзей за городом. Он вернулся в город в воскресенье вечером, а жена приехала лишь в понедельник утром. Вечером в воскресенье в доме Вигера на Шестьдесят восьмой улице никого не было. Никто не знал о передвижениях Вигера после того, как он сел в Стэмфорде в нью-йоркский поезд в 5.02 вечера в воскресенье.
Полиция никого не задержала, и районный прокурор заявил только то, что расследование ведется.
На фотографии в «Таймс» он улыбался, как политический деятель. Две фотографии были в «Газетт». Одну из них я видел в кабинете у Лона, на другой он был представлен лежащим около ямы, в которой его нашли. Я вырезал фотографию из «Таймс» и эту, из «Газетт», где он был изображен живым, и вложил их в записную книжку.
В 8.15 я отставил пустую кофейную чашку и поблагодарил Фрица за завтрак. Сказав ему, что могу не вернуться к ленчу, я вышел в холл, поднялся на второй этаж и вошел в комнату Вульфа.
Его поднос из-под завтрака, пустой, если не считать посуды, стоял у окна, а рядом с ним лежал его экземпляр «Таймс». Сам он стоял у зеркала, повязывая галстук. Поскольку он прямо из своей комнаты проходит на два утренних часа в оранжерею, я совершенно не понимаю, зачем ему нужно было повязывать галстук, если это не знак внимания по отношению к орхидеям.
Он проворчал:
— Доброе утро,— поправил галстук, повернулся.
— Я ухожу,— сказал я.— Инструкции будут?
— Инициатива твоя,— ответил он.
— Нет, сэр. Это было вчера. Посылаете вы меня или пет? Очевидно, вопрос по-прежнему остается открытым, если только они что-нибудь не скрывают. Он был мертв по крайней мере четырнадцать часов к тому времени, когда к нам явился этот субъект. Все, что он сказал,— в ящике моего письменного стола. Какую сумму я могу взять на возможные расходы?
— Достаточную.
— Ограничения есть?
— Конечно. Они должны диктоваться твоей бережливостью и сообразительностью.
— Согласен. Увидимся, когда вернусь.
Спустившись в кабинет, я открыл сейф, взял пятьсот долларов в пятидесяти- и двадцатидолларовых купюрах из резервного фонда, закрыл сейф и повернул ручку. Сняв пиджак и отперев нижний ящик моего письменного стола, достал кобуру, надел ее, достал «марли-32» и сунул его в кобуру. После неприятного инцидента, имевшего место несколько лет назад, я никогда не выходил на расследование дела, связанного с убийством, с карманным ножом. Я надел пиджак и вышел в холл.
Солнца на небе не было. В 7.30 в сводке погоды говорилось о возможном ливне. Жизнь, черт возьми, полна опасностей.
Я вышел, прошел по Десятой авеню, подозвал такси и дал шоферу адрес на Бродвее, недалеко от- Восемьдесят второй.
Приходилось быть осторожным. Следовало определить, закончили ли свои поиски городские специалисты. Многие из них знали меня в лицо, они знали также, что я не стану околачиваться у возможного места убийства просто ради времяпрепровождения.
Итак, пройдя к востоку от Бродвея и перейдя авеню, я остановился на углу и принялся обозревать верхнюю часть Восемьдесят второй улицы. У меня хорошее зрение, и я смог увидеть цифру «156» на доме в тридцати шагах от угла. Припаркованные автомобили стояли тесной шеренгой вдоль обоих тротуаров, исключая то место, где барьер отгораживал яму от мостовой, но полицейских машин, как явных, так и неявных, не было.
Прошу прощения у обитателей квартала, но это были трущобы. Нет, пятьдесят-шестьдесят лет тому назад, когда камень был новым и чистым, а стекло блестящим, этот длинный ряд пятиэтажных домов, возможно, и мог сделать городу честь, но теперь — нет. Они выглядели развалинами и были развалинами. Держу пари, что они могли разрушиться в любую минуту, не будь они так тесно составлены вместе. На тротуарах было много народу, в том числе и детей, поскольку время было школьное, но вокруг барьера, окружавшего яму, которая находилась ярдах в пятнадцати дальше дома № 156, стояла толпа. Там был и фараон, покрикивающий на людей, но это был обыкновенный уличный полицейский. Никаких следов отдела по расследованию убийств или прокуратуры.
Я пересек улицу и пошел к барьеру. Через плечо женщины в пурпурном платье я смог разглядеть в яме двух рабочих — значит, специалисты с ней покончили.
Пока я стоял так, глядя вниз, мое воображение подсказало мне пять возможных вариантов.
1. Вигер имел связь с кем-то или с чем-то в доме № 156. Кто бы ни был тот парень, приходивший меня нанимать, какую бы игру он ни вел, он ли убил Битера или нет, он, конечно, не выдумал этот адрес, нет.
2. Если Вигер был убит где-то еще и тело его было привезено сюда только для того, чтобы произвести впечатление на кого-нибудь из обитателей дома № 156, почему его не бросили на тротуар возле этого дома? Зачем было тащить его к яме, стаскивать вниз и накрывать брезентом? Нет.
3. Предположим, что тело Вигера было принесено в это место не намеренно, случайно. Главным образом потому, что здесь яма. А Вигер был убит где-то еще. Но предположить такое трудно. Нет.
4. Вигер не был застрелен в тот момент, когда выходил из дома или входил в дом № 156. Любой звук выстрела ночью привел бы к тому, что из окон высунулась бы дюжина, сотня голов. В таких случаях убийца бежит или выжимает сцепление. Нет, он тащит тело к яме, спускает его туда и накрывает тело брезентом. Нет.
5. Следовательно, Вигер был убит внутри дома № 156 в любое время после 7.30 вечера в воскресенье, а позже ночью, когда на улице никого не было, тело перетащили к яме, находящейся всего в пятнадцати ярдах от дома, и сбросили туда. Остается непонятным брезент, но тут уже ничего не поделаешь. По крайней мере, вреда он ему не причинил. Может быть, убийца хотел укрыть тело от взглядов прохожих до прихода рабочих.
В работе детектива очень важна способность просчитывать варианты. К тому же это сохраняет мозг от изнашивания и старения.
Я отошел от барьера и прошел пятнадцать ярдов от дома №156.
Некоторые из домов имели на дверях записки «Сдается», но не дом № 156. Однако он тоже имел записку, написанную от руки и прикрепленную у подножия ступенек, ведущих на веранду. Она гласила: «Управляющий», и стрелка показывала направо. Поэтому я прошел направо, потом на три ступеньки вниз, потом налево, прошел через открытую дверь и маленький вестибюль, и тут моим глазам предстало зрелище, подтверждающее, что этот дом представляет собой нечто особенное.
На двери был замок Робсона. Замок Робсона ставится на дверь лишь в том случае, если хозяин хочет быть уверен, абсолютно уверен, что любой, в нее входящий, имеет или нужный ключ, или динамит. И выложить за эту уверенность он должен 61 доллар 50 центов.
Я нажал на кнопку звонка, и через секунду дверь открылась. Передо мной предстала одна из трех самых прекрасных женщин, которых я когда-либо видел.
Должно быть, я вытаращил глаза или разинул рот, судя по тому, как она улыбнулась — улыбкой королевы своему подданному.
Она заговорила:
— Что вы хотите?
Ее голос был тихим и мягким, без придыханий.
Единственным искренним ответом был бы ответ: «Я хочу вас», но мне удалось оставить его при себе.
Ей было лет восемнадцать. Она была высокой и стройной, с кожей цвета того чабрецового меда, который Вульф получает из Греции. Она была чрезвычайно собою горда, но не своею внешностью. Когда женщина гордится своей внешностью, это выглядит глупо. Не думаю, чтобы я заикался, хотя вполне мог.
— Я хотел бы видеть управляющего,— сказал я.
— Вы полицейский?
Если ей нравились полицейские, следовало, конечно, ответить «да». Но если они ей не нравились?
— Нет,— ответил я.— Я из газеты.
— Хорошо.— Она повернулась и крикнула: — Отец, человек из газеты! — И голос ее прозвучал еще красивее.
Она снова повернулась ко мне, грациозная, как большая кошка, и стояла прямо и гордо, с таким любопытством в глазах, словно она никогда раньше не видела человека из газеты. Я чертовски хорошо понимал, что мне следует что-то сказать, но что? Единственно правильным вариантом было бы: «Выходите за меня замуж», но это было невозможно, поскольку очень трудно было представить себе ее моющей тарелки или стирающей носки.
Потом до моего сознания дошло, что я успел-таки поставить ногу на порог с расчетом, чтобы дверь не закрылась. Это все испортило. Я был всего лишь частным детективом, пытающимся подцепить клиента.
Послышались шаги, и, когда они приблизились, она отошла в сторону. Появился мужчина, коренастый, плотный и широкоплечий, двумя дюймами ниже ее, с носом, как у мопса, и кустистыми бровями.
Я вошел внутрь и поздоровался.
— Моя фамилия Гудвин. Я из «Газетт» и хочу снять комнату, выходящую на улицу.
Он сказал своей дочери:
— Иди, Мария.
И она повернулась и исчезла в темном вестибюле.
— Комнат нет,— ответил он мне.
— Сто долларов в неделю,— сказал я.— Я собираюсь написать статью о месте происшествия после совершения убийства. Я хочу заснять людей, которые приходят на него посмотреть. Окно на втором этаже вашего дома было бы как раз то, что нужно.
— Я же сказал, что комнат нет.
У него был низкий, грубый голос.
— Вы можете кого-нибудь переселить. Двести долларов.
— Нет.
— Триста долларов.
— Нет.
— Пятьсот долларов.
— Вы сумасшедший. Нет.
— Я не сумасшедший. Это вы сумасшедший. Отказываться от пятисот долларов! Как ваша фамилия?
— Моя фамилия — это моя фамилия.
— О, пожалуйста, пожалуйста. Я смогу узнать ее в следующем доме или у фараона на улице. Что, с ней не все в порядке?
Он прикрыл глаза.
— С ней все в порядке. Меня зовут Цезарь Перес. Я гражданин Соединенных Штатов Америки.
— Отлично. Я тоже. Вы сдадите мне комнату на неделю за плату в пятьсот долларов, внесенную вперед?
— Но я же сказал.
Он жестикулировал обеими руками и плечами.
— Комнат нет. Тот человек мертв, и это плохо. Снимать людей из этого дома — нет, даже если бы была комната.
Я решил усилить напор. Промедление было опасным, поскольку отдел по расследованию убийств или прокуратура могли обнаружить связь между Йигером и этим домом в любой момент. Достав из кармана бумажник и вытащив из него карточку, я протянул ее ему.
— Вам хорошо видно при этом свете?— спросил я.
Он даже не сделал попытки рассмотреть ее.
— Что это?
— Моя лицензия. Я не газетчик, я частный детектив и расследую убийство Томаса Г. Вигера.
Он снова полуприкрыл глаза. Он протянул мне лицензию, и я взял ее.
Он глубоко вздохнул:
— Вы не полицейский?
— Нет.
— Все равно уходите отсюда. Уходите из этого дома. Я уже сказал, что ничего не знал о человеке в яме, а один из них меня оскорбил. Уходите.
— Хорошо,— сказал я,— это ваш дом.
Я убрал лицензию в бумажник, а бумажник в карман:
— Но я могу рассказать вам, что случится, если вы меня выгоните. Не позже чем через полчаса вас атакует дюжина полицейских с ордером на обыск. Они обшарят здесь каждый дюйм. Они возьмут в оборот всех и каждого, начиная с вас и вашей дочери, и арестуют всех, кто сюда приходил. Причина, по которой они это сделают, будет следующей: я скажу им, что смогу доказать, что Томас Г. Вигер приходил в этот дом в воскресенье и был здесь убит.
— Вы врете, как тот полицейский. Это оскорбление.
О’кей. Прежде всего я попрошу дежурного полицейского прийти сюда и побыть с вами, чтобы вы не смогли никого предупредить.
Я повернулся. Мне пришлось нанести этот удар. С фараонами он, конечно, держался твердо, но я явился неожиданно и выбил у него почву из-под ног. А он не был слабоумным. Он понимал, что я, если даже не смогу этого доказать, все равно знаю достаточно, чтобы натравить закон на него и его дом.
Когда я отвернулся, он схватил меня за рукав. Я повернулся обратно. Он стоял и шевелил губами.
Я спросил не враждебно, а просто из любознательности:
— Вы его убили?
— Вы — полицейский?— спросил он.
— Нет. Меня зовут Арчи Гудвин, и я работаю на частного детектива по имени Ниро Вульф. Мы надеемся получить гонорар за расследование этого убийства. Мы этим кормимся. Так что я буду честен: мы предпочли бы узнать сами, зачем приходил сюда Вигер, вместо того чтобы передавать это полиции. Но если вы не пожелаете иметь дело с нами, я буду вынужден позвать сюда фараонов. Вы его убили?
Он повернулся и двинулся в холл. Я пошел за ним, взял его за плечо и заставил повернуться.
— Вы его убили?
— У меня есть нож. В этом доме я имею право его держать.
— Конечно. А у меня есть это.— Я вытащил «марли» из кобуры.— И есть разрешение на него. Вы его убили?
— Нет. Я хочу видеть мою жену. Она соображает лучше, чем я. Моя жена и дочь. Я хочу...
Дверь, находящаяся в холле десятью футами дальше, распахнулась, и женский голос сказал:
— Мы здесь, Цезарь.
И они появились.
Женщина была с властным лицом привыкшего командовать человека. Мария оставалась возле двери. Перес стал объяснять своей жене по-испански, но она оборвала его:
— Перестань. Он подумает, что мы секретничаем. С американцами надо говорить по-американски.
Она устремила на меня пристальный взгляд темных глаз.
— Мы все слышали. Я знала, что это произойдет, но я думала, что это будет полиция. Мой муж — честный человек. Он не убивал мистера Витера. Мы называли его «мистер Дом», из-за его дома. Как вы узнали?
Я убрал «марли» в кобуру.
— Поскольку я уже здесь, и я знаю, миссис Перес, то какая разница как?
— Никакой. Я дура, что спросила. Хорошо, задавайте вопросы.
— Я предпочел бы, чтобы на них ответил ваш муж. Это может занять изрядное количество времени. Есть здесь комната со стульями?
— Я отвечу вам. Мы садимся только с друзьями. Вы угрожали моему мужу пистолетом?
— Я только показал его. О’кей, если мои ноги способны стоять, то и ваши тоже. В какое время мистер Вигер пришел сюда в воскресенье?
— Я думала, вы знаете.
— Я знаю. Я хочу послушать, как вы станете отвечать на мои вопросы. Если в ваших ответах будет слишком много неверных, я попытаю счастья с вашим мужем. Или это сделает полиция.
Секунду она подумала.
— Он пришел около семи.
— Он приходил повидать вас, вашего мужа или вашу дочь?
Она уставилась на меня.
— Нет.
— С кем же он приходил повидаться?
— Я не знаю... Мы не знаем.
— Попытайтесь еще раз. Это смешно. Я не собираюсь провести здесь весь день, по капле выуживая из вас сведения.
Она посмотрела на меня.
— Вы когда-нибудь были наверху?
— Я задаю вопросы, миссис Перес. С кем он приходил повидаться?
— Мы не знаем.— Она повернулась.— Выйди, Мария.
— Но, мама, это не...
— Выйди!
Мария скрылась за дверью, закрыв ее за собой. Это было весьма своевременно, потому что трудно удерживать на чем-то сбой взгляд, если он все время ускользает в другом направлении.
Мать повернулась ко мне.
— Он пришел сюда около семи и постучал в дверь. Вот в эту.— Она показала на дверь, которую закрыла за собой Мария.— Он заговорил с моим мужем и дал ему денег. Потом он прошел в холл к лифту. Мы не знаем, был ли кто-нибудь там, наверху, или кто-то пришел позже. Мы смотрели телевизор и не могли слышать, приходил ли кто-нибудь и проходил ли он к лифту. Да мы и не собирались об этом узнавать. На входной двери хороший замок. Так что нет ничего смешного в том, что мы не знаем, кого он приходил повидать.
— Где лифт?
— В глубине. Он тоже запирается.
— Вы спросили, был ли я когда-нибудь наверху. А вы были?
— Конечно. Каждый день. Мы держим дом в чистоте.
— Тогда у вас должен быть ключ. Давайте поднимемся.
Я пошел.
Она бросила взгляд на своего мужа, поколебалась, бросила взгляд на меня, подошла и открыла дверь, которую закрыла Мария, сказала что-то по-испански и пошла в глубину холла. Перес последовал за ней. Я замыкал шествие. В дальнем конце холла, в самой глубине, она вынула из кармана ключ и вставила его в замок на металлической двери, тоже робсоновский. Дверь, то ли алюминиевая, то ли из нержавеющей стали, открылась, скользнув в сторону. Эта дверь явно не гармонировала с холлом так же, как и внутренность лифта. Нержавеющая сталь и с трех сторон красные блестящие панели. Лифт был маленький, гораздо меньше, чем лифт в доме Вульфа. Он поднялся тихо и плавно, прямо на верхний этаж, дверь скользнула в сторону, и мы вышли.
Когда Перес включил свет, я, должно быть, во второй раз за последний час вытаращил глаза и раскрыл рот.
Мне приходилось видеть комнаты, ради создания которых люди напрягали все свои силы, но эта превосходила их все. Возможно, тут сыграл роль контраст с улицей, внешним видом дома и нижним этажом, и все же эта комната показалась бы замечательной где угодно.
Первое, что бросалось в глаза, это шелк и кожа. Шелк, главным образом желтый, сменялся красным. Он был на стенах, потолке и креслах. Кожа была на женщинах, изображенных на фотографиях и картинах, которые занимали добрую треть поверхности стен. Куда ни посмотришь, всюду бросалось в глаза обнаженное тело. Бледно-желтый ковер от стены до стены тоже был шелковым или казался таким. Комната была огромной, двадцать футов в ширину и во всю длину дома, без каких-либо следов окон. У правой стены, ближе к центру, стояла кровать площадью восемь квадратных футов, покрытая бледно-желтым шелковым покрывалом. Поскольку желтый цвет был любимым цветом Вульфа, я искренно пожалел об его отсутствии. Я принюхался к воздуху. Он был достаточно свежим. Кондиционер со встроенным в него озонатором.
Мест, где можно было найти отпечатки пальцев, было немного: поверхности двух столиков, подставка для телевизора, стойка с телефоном.
Я повернулся к миссис Перес.
— Вы убирали здесь с воскресного вечера?
— Да. Вчера вечером.
Значит, и это бесполезно.
— Где дверь на лестницу?
— Лестницы нет.
— Здесь сплошной настил,— сказал Перес.
— Лифт — единственная возможность сюда подняться?
— Да.
— Давно существует эта комната?
— Четыре года. С тех пор, как он купил этот дом. Мы здесь два года.
— Как часто он сюда приходил?
— Мы не знаем.
— Конечно же, вы знаете, раз приходили сюда убирать. Как часто?
— Может быть, раз в неделю. Может быть, чаще.
Я повернулся к Пересу.
— Почему вы его убили?
— Нет.— Он полуприкрыл глаза.— Я — нет.
— А кто?
— Мы не знаем,— ответила его жена.
Я проигнорировал ее слова.
— Послушайте,— сказал я ему,— я не хочу выворачивать вас наизнанку, но приходится. Мы с мистером Вульфом сами предпочли бы заняться вами. Но если вы не станете разговорчивее, у нас не останется выбора, и времени может оказаться совсем немного. С брезента, которым было покрыто тело, получено достаточное количество отпечатков пальцев. Я знаю, что он был убит в этом доме. Если хоть один из этих отпечатков принадлежит вам— привет, вы влипли. Поскольку он был убит в этом доме, вы что-то знаете. Что?
Он сказал жене:
— Фелита?
Она смотрела на меня внимательными глазами.
— Вы — частный детектив,— сказала она.— Вы сказали моему мужу, что зарабатываете себе этим на жизнь. Мы вам заплатим. У нас есть немного денег. Сто долларов.
— За что вы мне заплатите?
— За то, что вы будете нашим детективом.
— И что я должен расследовать?
— Мы вам скажем. Деньги мы держим внизу.
— Сначала я их заработаю... Отлично, я ваш детектив, но я не стану тратить ни секунды, если решу, что Вигера вчера убили вы или ваш муж. А что вы хотите от меня?
— Мы хотим, чтобы вы нам помогли. Вот вы сказали об отпечатках. Я говорила ему, что он должен надеть перчатки, но он не послушался... Мы не знаем, откуда вам так много известно, но мы знаем, что будет, если вы расскажете об этом доме полиции. Мы не убивали мистера Дома, и мы не знаем, кто его убил. Мой муж вынес мертвое тело и положил его в эту яму, потому что нам пришлось так сделать. Когда он пришел в воскресенье вечером, он велел моему мужу пойти к Мондору и принести все, что он велел: икры, жареного фазана и прочее. А когда мой муж поднялся наверх со всеми покупками, то там лежало мертвое тело.— Она указала пальцем.— Вон там, на полу. Что мы могли сделать? Это было тайной, что он приходил в этот дом. Что бы случилось, если бы мы позвонили в полицию? И теперь мы платим вам за то, чтобы вы нам помогли. Может быть, больше чем сто долларов. Вы узнаете...
Она оглянулась. Из лифта послышался шум, потом щелчок и еле слышный шум движения.
Перес сказал:
— Он едет вниз. Внизу кто-то есть.
— Угу,— согласился я.— Кто?
— Мы не знаем,— ответила миссис Перес.
— Тогда посмотрим. Оставайтесь оба на своих местах.
Я вытащил «марли».
— Это полицейский,-— сказал Перес.
— Нет,— сказала она.— У него нет ключа. Он не мог взять ключ мистера Дома, потому что это сделали мы.
— Заткнитесь,— сказал я им.— Если я ваш детектив, делайте то, что я вам говорю. Не болтайте и не двигайтесь!
Они стояли лицом к лифту. Я подошел к стене и прижался к ней спиной, вытянув руку по направлению к лифту. Поскольку лифт был наверху, когда явился посетитель, и ему пришлось нажать на кнопку, чтобы вызвать лифт вниз, он должен был понять, что наверху кто-то есть и появиться с пальцем на курке, как у меня.
Вновь послышался слабый шум, потом щелчок, дверь открылась, и из нее вышла женщина. Она остановилась спиной ко мне и лицом к миссис Перес.
— Слава Богу,— сказала она.— Это вы. Я так и думала.
— Мы вас не знаем,— заявила миссис Перес.
Я знал. Я сделал шаг вперед и посмотрел на ее профиль. Это была Мег Дункан, которую я видел на прошлой неделе из бокового кресла пятого ряда в главной роли в пьесе «Задняя дверь на небесах».