Двумя часами позже, в 7.12, я сидел в такси, припаркованным на Шестьдесят седьмой улице, между Второй и Третьей авеню, и смотрел сквозь заднее окно. Если бы Вигер вышел из дома ровно в семь часов, он должен был быть в машине Эла в 7.04 и Эл свернул бы за угол на Шестьдесят седьмую улицу в 7.06. Но было уже 7.20, и никаких следов машины.

Бесполезно было теряться в догадках о том, что произошло, и все же я терялся. К 7.30 у меня набралась коллекция из дюжины догадок, и все — чистый вымысел. К 7.35 я был слишком сильно раздосадован для того, чтобы продолжать гадать. К 7.40 я сказал Майку Коллинзу, шоферу, который не был чужаком: «Крепкий орешек. Пойду взгляну». Вышел и перешел за угол.

Эл по-прежнему сидел в своей машине, стоящей перед, закусочной. Когда свет переключился на зеленый, я пересек улицу, подошел к машине и спросил у Эла:

— Где он?

Он зевнул.

— Все, что я знаю, это то, что здесь его нет.

— Я позвоню ему. Если он выйдет, пока я буду внутри, повозись с зажиганием до тех пор, пока я не выйду. Дай мне время вернуться к Майку.

Он кивнул и начал новый зевок, я вошел в закусочную, разыскал в глубине телефонную кабину, набрал номер СН 5-32-32. После четырех гудков ответил мужской голос:

— Резиденция миссис Вигер.

— Могу я говорить с мистером Вигером?

— В настоящее время это невозможно. Кто, прошу прощения, спрашивает его?

Я повесил трубку. Я не только прекрасно знал голос сержанта Перли Стеббинса из отдела по расследованию убийств Восточного округа, но именно я несколько лет назад проинформировал его о том, что, когда отвечаешь на телефонный звонок в квартире преставившегося Джона такого-то, следует отвечать не резиденция мистера такого-то, но резиденция миссис такой-то. Итак, я повесил трубку, вышел, дал знак Элу Голлеру оставаться на месте, дошел до угла Шестьдесят восьмой улицы, свернул направо и прошел достаточно далеко, чтобы увидеть полицейского за рулем машины, стоящей перед домом 240, одной из тех машин, которыми обычно пользовался Стеббинс. Повернувшись, я возвратился туда, откуда пришел,— к закусочной, набрал номер «Газетт», спросил Лона Козла и получил его. Моим намерением было спросить его, не слышал ли он только что о каком-нибудь интересном убийстве, но не успел.

Он спросил:

— Арчи?

— Верно. Нет ли у тебя...

— Как, черт возьми, ты смог узнать о том, что Томас Г. Вигер будет убит, когда звонил мне три часа тому назад?

— Я не знал. И не знаю. Я только...

— Чепуха! Но я ценю ситуацию. Огромное спасибо за заголовок на первой странице:

«Ниро Вульф снова .провел фараонов». Сейчас я как раз пишу: «Ниро Вульф, непревзойденный частный детектив, занялся убийством Вигера более чем за два часа до того, как тело было обнаружено в яме на Восточной Восемьдесят второй улице. В пять часов пять минут вечера его „раб”, Арчи Гудвин, позвонил в „Газетт”, чтобы узнать...»

— Давай без меня... Всему миру известно, что я не раб, а ливрейный лакей на запятках кареты Ниро Вульфа. Кроме того, я звоню тебе впервые в этом месяце. Если кто-то позвонил и подделался под мой голос, то это, вероятно, был убийца, а если ты оказался таким растяпой, что принял его за меня, в то время как должен был броситься по следу, то тебе...

— О’кей. Начнем сначала. Когда ты сможешь мне что-нибудь дать?

— Когда я буду иметь что дать. Я ведь всегда даю, не так ли? Предположим, что я не знал об убийстве Вигера до тех пор, пока ты мне не сообщил. Где эта яма на Восточной Восемьдесят второй улице?

— Между авеню Коламбус и Амстердам.

— Когда было найдено тело?

— В десять минут восьмого. Пятьдесят минут тому назад. Под брезентом на дне ямы, вырытой Томом Эдисоном. Мальчишки влезли в нее, чтобы достать мяч, который туда закатился.

Я подумал секунду.

— Тело, должно быть, было брошено туда после пять. Именно в это время люди Тома Эдисона кончают работу, если нет ничего особо срочного. Видел ли кто-нибудь, как его опустили туда и накрыли брезентом?

— Откуда я знаю? Мы получили сообщение только полчаса тому назад.

— Опознание надежное?

— Вероятно. Мы послали одного из людей, который знал Вигера. Он звонил пять минут тому назад.

— Как он был убит?

— Это еще не объявлено. Но на одной стороне черепа имеется дыра, которую он не мог проковырять пальцем. Слушай, Арчи, его папка из архива лежала на моем столе, когда поступило сообщение. В течение часа всем станет известно, что я посылал за ней два часа назад. Я не возражаю против тайны, но она может стать помехой, если заварится крупная каша. Итак, я сообщаю, что посылал за ней по твоему звонку, а кто-нибудь, кто любит делать любезности, сообщает об этом в отдел по расследованию убийств, и что потом?

— Потом я, как всегда, скооперируюсь с ищейками. Буду у тебя через двадцать минут.

— Прекрасно. Буду рад тебя видеть.

Я вышел на тротуар, подошел к машине Эла и велел ему повернуть за угол, чтобы подъехать к машине Майка. Отъезжая, он сказал, что получил инструкции сажать лишь того пассажира, который скажет ему, что он должен побриться, и я ответил, что все в порядке, и он действительно должен побриться. На Шестьдесят седьмой улице возле машины Майка места не оказалось, мы объехали ее и остановились перед ней. Я вышел и встал между машинами, у опущенных передних стекол.

— Представление окончено,— сказал я им.— Обстоятельства вышли из-под моего контроля. Я не назвал вам суммы, потому что не знал, сколько времени это продлится, но, поскольку вам пришлось лишь немного спокойно посидеть, может быть, по двадцать будет достаточно? Как вы думаете?

Майк сказал:

— Да.

И Эл сказал:

— Конечно, а что случилось?

Я достал бумажник и вытащил шесть двадцаток.

— Давайте-ка их утроим,— сказал я,— раз вы не рвали. Я не назвал вам имя клиента и не описал его, но вы знаете, что он должен был выйти из-за угла Шестьдесят восьмой улицы и отправиться к Восточной Восемьдесят второй улице. Поэтому, когда вы прочтете в завтрашней газете о человеке- по имени Томас Г. Вигер, который жил в доме 240 по Восточной Шестьдесят восьмой улице, что его тело было найдено в яме Восемьдесят второй улицы, с дырой в голове, вы заинтересуетесь. Когда человек чем-то заинтересован, он любит об этом поговорить. Итак, здесь шестьдесят монет. Я хочу иметь шанс удовлетворять свое любопытство так, чтобы меня не теребили при этом ищейки, желающие узнать, почему я организовал эти гонки. Какого черта он пошел сам, нарушив нашу программу? Добавлю к этому, что он не сказал, даже не намекнул на то, что ожидает или боится какого-либо нападения, он хотел лишь узнать, есть ли за ним слежка, если есть, он хотел оторваться от хвоста и по возможности опознать его. Все это я рассказал вам, потому что так оно и было. Я не имею ни малейшего понятия о том, кто его убил и почему. Вы знаете, все, что знаю я. Я хотел бы только, чтобы никто больше об этом не узнал, пока я пошарю немного вокруг. Вы, ребята, знаете меня сколько?..

— Пять лет,— сказал Майк.

— Пять лет,— сказал Эл.— Как ты узнал, что это он? Если его тело было найдено всего лишь час назад...

— Когда я звонил ему домой, то узнал ответивший мне голос, голос сержанта Стеббинса из отдела по расследованию убийств. Завернув за угол, я узнал шофера в полицейской машине, стоявшей перед домом 240. Тогда я позвонил одному знакомому газетчику и спросил его, нет ли у него новостей. Я ничего не скрываю. Вы знаете все. Вот ваши шестьдесят монет.

Эл ухватил одну из двадцаток за угол большим и указательным пальцами и с легкостью извлек ее из пачки.

— Этого довольно,— сказал он.— За мое время хороша и такая плата, а насчет того, чтобы держать рот на замке,— это мое личное дело. Буду только рад. Каждый раз, когда я вижу полицейского, сразу думаю: «Эй ты, ублюдок, я вот кое-что знаю, а ты — нет».

Майк, ухмыльнувшись, взял три двадцатки.

— Я — другое дело,— сказал он.— Я как раз люблю болтать со всеми, включая и ищеек, а теперь вот не могу, иначе мне придется вернуть тебе сорок монет. Может быть, я не слишком благородный, но зато честный человек..

Он положил деньги в карман и протянул руку:

— Для пущей убедительности пожмем друг другу руки.

Мы пожали друг другу руки, и я вернулся в машину Эла. Я велел ему отвезти меня к зданию «Газетт».

Если у Лона Коэна и была должность, то мне она неизвестна, да я и сомневаюсь в том, что она была. Но его имя было написано на двери маленькой комнаты, находящейся на двадцатом этаже, через две двери от угловой комнаты издателя, и, значит, можно было думать, что он сумел кое-что извлечь из ежедневной редакционной суматохи и потока новостей. Он, казалось, всегда был в гуще событий и знал не только то, что случилось, но и то, что должно было случиться. Я понятия не имею, как нам удавалось ладить столько лет, однако это было так.

Он был очень темным — темная кожа, туго натянутая на аккуратном маленьком личике, темно-карие, глубоко посаженные глаза, почти черные волосы, гладко зачесанные назад и почти приклеенные к округлому черепу. Он был вторым из лучших игроков в покер, с которыми я коротал время от времени ночь. А лучшим был Саул Пензер, с которым вы встретитесь позже.

Когда в этот вечер понедельника я вошел в маленькую комнатку, Л он висел на телефоне, так что я придвинул стул и принялся слушать. Это длилось несколько минут, и все, что он сказал, это «нет», повторенное девять раз.

Когда он повесил трубку, я сказал:

— Какой ты сговорчивый человек!

— Я должен позвонить,— сказал он.— Вот, посмотри.

Он взял картонную папку, вручил ее мне и вернулся к телефону.

Это была папка на Томаса Г. Вигера. Не толстая — дюжина или около этого газетных вырезок, четыре заметки, отпечатанные на машинке, статья из журнала «Пластики сегодня» и три фотографии. Две из них были работами студии, чье название было напечатано внизу, на одной лее было представлено сборище в зале Чарч-хилла, а надпись внизу гласила: «Томас Г. Вигер произносит речь на банкете „Национальной ассоциации по производству пластиков” в Чарчхилл-отеле, Нью-Йорк-сити, 19 октября 1953 года». Он стоял на сцене перед микрофоном с поднятой в приветствии рукой. Я прочитал статьи, просмотрел газетные вырезки и занялся статьей в журнале, когда Лон покончил с разговорами и повернулся ко мне.

— Ну, давай,— потребовал он.

Я закрыл папку и положил ее на письменный стол.

— Я пришел,— сказал я,— чтобы заключить сделку, но прежде всего тебе нужно кое-что узнать. Я никогда не видел Томаса Г. Вигера, не говорил с ним и вообще никак не общался. То же и мистер Вульф. Я не знаю о нем абсолютно ничего, включая и то, что ты сказал мне и что я только что прочитал в этой папке.

Лон улыбнулся:

— Это для протокола, о’кей. А теперь давай для нас.

— То же самое, хочешь верь, хочешь нет. Но я услышал кое-что как раз перед тем, как позвонить тебе в пять часов, это заставило меня им заинтересоваться. В настоящее время я предпочел бы оставить услышанное при себе — по крайней мере в течение двадцати четырех часов, а может быть, и дольше. Думаю, что очень буду занят, и мне не хотелось бы провести завтрашний день в прокуратуре. Поэтому нет необходимости, чтобы кто-то знал о том, что я звонил тебе сегодня днем и спрашивал о Вигере.

— Но это может оказаться мне необходимым. Я посылал за папкой. Если я скажу, что видел во сне, будто с ним что-то должно случиться, могут начаться разговоры.

Я усмехнулся.

— Брось. У тебя нет серьезных противников. Ты можешь сказать все, что тебе взбредет в голову. Ты можешь сказать, что кто-то на что-то тебе намекнул, и ты за это ухватился. Кроме того, я предлагаю тебе сделку. Если ты забудешь о моем любопытстве насчет Вигера до дальнейших распоряжений, я включу тебя в список тех, кто получит мои рождественские поздравления. В этом году они будут представлять собой абстрактную картину с надписью: «Мы хотели бы, чтобы вы были тоже на этой картине, купая вместе с нами собаку. Наилучшие пожелания от Арчи, Мегитебель и детей».

— У тебя нет ни Мегитебель, ни детей.

— Конечно Вот почему картина — абстрактная.

Он посмотрел на меня.

— Ты мог бы дать мне хоть что-нибудь для отмазки. Или что-то такое, что можно попридержать до тех пор, пока ты готовишься...

— Нет. Не теперь. Но когда все «но» исчезнут, я буду знать, куда звонить. Ну, давай. Как обычно.

Он поднял руку.

— Пока. Мне нужно кое-чем заняться. Забегай.

Зазвонил телефон. Он отвернулся, и я вышел.

По пути к лифту и спускаясь вниз, я обдумывал ситуацию. Я сказал Вульфу, что вернусь к одиннадцати, но сейчас было лишь девять. Я был голоден. Я мог бы забежать в аптеку перекусить и обдумать, что делать дальше. Но дело в том, что я хорошо знал, что делать дальше, а это могло занять всю ночь. Кроме того, хотя и было известно, что во время беготни по делам я должен руководствоваться собственным умом и опытом, как заявлял Вульф, было также известно и то, что в случае осложнения я должен звонить. Но телефон не годился, и не только потому, что он ненавидел телефонные разговоры на любую тему, но и потому, что следовало очень точно провести разговор, иначе он откажется от игры. Поэтому я остановил такси и дал шоферу адрес старого коричневого дома на Восточной Тридцать пятой улице.

Приехав туда, я поднялся на семь ступенек и нажал кнопку звонка. Ключ бесполезен, когда навешена цепочка, а она обычно бывает навешена, когда меня нет дома.

Когда Фриц открыл дверь и я вошел, он старался не смотреть на меня вопросительно, но это ему не удалось. Вопрос был тот же самый, который он задавал мне днем: есть ли у нас клиент? Я сказал ему, что это по-прежнему возможно, но я голоден, как волк, и Попросил принести кусок хлеба и стакан молока. Он ответил, что, разумеется, принесет, и я прошел в кабинет.

Вульф сидел за своим столом с книгой, откинувшись на спинку единственного в мире кресла, в котором он мог сидеть без недовольной гримасы на лице, кресла, выполненного по его проекту и чертежу. Настенная лампа, находящаяся немного выше уровня его левого плеча, была единственным в комнате источником света, и при таком освещении он выглядел еще более громоздким, чем был на самом деле. Он был похож на гору, освещенную солнцем.

Когда я вошел и включил верхний свет, дабы уменьшить его до нормальных размеров, он заговорил.

Он сказал: «Ф-ф»,

Когда я подошел к своему столу, он спросил:

— Ты ел?

— Нет.— Я сел.— Фриц что-нибудь принесет.

— Принесет?

Удивление с примесью раздражения. Обычно, когда дела заставляют меня пропустить еду и я возвращаюсь домой голодным, я иду есть в кухню. Исключения составляют те случаи, когда у меня есть важные сообщения, не терпящие отлагательства, а когда он сидит вот так по вечерам с книгой, он отнюдь не расположен слушать сообщения, чего бы они ни касались.

Я кивнул.

— У меня есть кое-что за душой.

Он поджал губы. Книга, очень толстая, была по-прежнему открыта, и он держал ее обеими руками. Он заложил ее пальцами, чтобы не потерять страницу, вздохнул и сказал:

— Ну?

Я решил, что бесполезно ходить вокруг да около. С ним лучше действовать напрямик.

— Эта бумажка, которую я положил на ваш стол, банковский баланс,— сказал я,— после учета всех чеков. Через тридцать семь дней нужно платить июньский налог. Нам, видимо, придется внести изменения в декларацию или договориться об отсрочке, если только кто-нибудь не явится с серьезной проблемой.

Он огрызнулся:

— Что ты завел эту волынку?

— Я не завел волынку. Я не говорил об этом три дня. Сейчас я упомянул об этом, потому что хотел бы получить разрешение не сидеть здесь и не ждать у моря погоды. У меня уже мозоль на ягодицах.

— И какой образ жизни ты выбираешь? Человека-рекламы?

— Нет, сэр. У меня есть неплохая мишень, и весьма. Это касается человека, который приходил нанимать меня выследить хвост за Томасом Г. Вигером. Я достал две машины и велел ждать в семь часов: одну — его, а другую — меня, чтобы проследить за ним. Вигер не появился. Я устал ждать и позвонил ему домой, на звонок ответил Перли Стеббинс. Я прошел за угол, и там, перед домом, стояла машина с шофером Перли Стеббинса на переднем сиденье. Я позвонил Лону Коэну, и он пожелал узнать, почему я звонил ему и спрашивал о Томасе Г. Вигере двумя часами раньше, чем тело Вигера было найдено в яме на Восточной Восемьдесят второй улице. У него дыра в голове. Итак, наш клиент исчез. Но мне пришло в голову, что его исчезновение может дать нам другого клиента. Он был крупной шишкой в своей области, с большим титулом и весьма милым домом в весьма милом районе, и случилось так, что именно я, никто другой, узнал о его подозрениях относительно действительного или мнимого хвоста. К тому же адрес, по которому, он считал, за ним будут следить,— это Восточная Восемьдесят вторая улица, 156, и именно на этой улице и в этом квартале было найдено его тело. Мне пришлось потратить немного ваших денег. Кроме оплаты двум шоферам их времени, я дал им сверх того по сорок долларов за то, чтобы они забыли, где они были, вернее, я дал их Майку Коллинзу. Эл Голлер предпочел забыть по личным мотивам.

Вульф хмыкнул.

— Инициативный ты. Полиция уже могла поймать убийцу.

— Тогда мы теряем эти сорок долларов. Плюс пятьдесят три доллара шестьдесят центов, поскольку клиент, на которого мы их потратили, не может нам их возместить, раз он мертв. Но все не так просто. В действительности наш клиент не умер. Или, другими словами, никакого клиента у нас пока не было. По пути домой я сделал остановку в «Газетт» и попросил Лона Коэна забыть о том, что я звонил ему и расспрашивал о Томасе Г. Вигере. На его столе лежала папка с заметками, касающимися Вигера, и среди них — три фотографии, которые я рассмотрел. Человек, который приходил днем, чтобы нанять меня,— не Вигер. Ни малейшего сходства. Поэтому-то я и считаю, что никакого клиента у нас пока не было.