Страшная головная боль и частая пульсация, напоминавшая электрические разряды, были первыми ощущениями, которые я почувствовал, придя в себя.

«Сотрясение мозга с контузией в области виска»,— сразу поставил я себе диагноз.

Я лежал связанный. Руки были скручены за спиной веревкой, которая соединялась с другой, опутавшей мне ступни.

Дизель стучал все так же ритмично, единственный иллюминатор задернули занавеской, и в каюте было темно.

Не в силах разглядеть циферблат, я не знал, который был час и сколько времени провел без сознания.

Было совершенно ясно, что худшего положения, чем у меня, нельзя и придумать. Принявшись за расследование один, я по неопытности немедленно попал даже не в западню, а в волчью яму.

Вчерашние действия убийц в лесу Гримо должны были предупредить меня об их намерениях. Еще удивительно, что я не был прикончен, пока не мог оказать сопротивления.

Проще всего было привязать к ногам груз и вышвырнуть меня за борт.

Дверь в каюту открылась, и наверху зажглась лампочка, залившая все ярким светом. Это заставило меня заморгать и вызвало новую волну такой боли, что я невольно сморщился и зажмурился.

А когда снова открыл глаза, осмотрелся. Оказалось, меня поместили в ту же каюту, куда я попал, как только забрался на яхту. Я узнал письменный стол и гардероб.

Вошедший человек взглянул на меня с любопытством, закрыл дверь, сел на табурет перед столом и закурил, уже не отводя глаз.

В элегантном костюме из серой альпаки, он имел стройную фигуру, был загорелым, с черными, чуть поседевшими на висках волосами. На носу красовались очки в золотой оправе, которые делали его похожим на ученого.

Несмотря на прошедшие годы, я его хорошо помнил и сразу же узнал:

— Добрый вечер, доктор, как вы себя чувствуете?

Голос и манеры его были вкрадчивы, что принято называть светскостью.

— Добрый вечер, месье Ван Воорен, если это ваша настоящая фамилия.

Он слегка улыбнулся и покачал головой с одобрительным видом.

— Разумеется, настоящая. У вас неплохая память.

— Это необходимое условие успеха при моей профессии.

— Несомненно. Ну и потом нельзя ожидать иного, если человек обязан кому-то пятью годами тюрьмы и лишением права заниматься врачебной практикой!

Он вынул из кармана и протянул мне золотой портсигар.

— Вы курите?

Потом довольно неубедительно прикинулся, будто впервые заметил, что руки у меня связаны.

— Ах, простите...

Сунул мне сигарету в рот и поднес спичку.

— Пожалуйста, доктор.

Затем снова уселся на табурет.

— Да, все это понятно, если рассматривать под таким углом зрения.

— А разве есть другой? — возразил я ему.— Факт остается фактом: мне по вашей милости пришлось отсидеть в тюрьме пять лет.

При каждом слове сигарета чуть не выпадала из моих губ.

— Конечно, конечно, но неужели это было так неприятно?

На секунду я даже опешил от его наглости, потом меня охватила ярость. Слушать развязную болтовню этого типа, загорелого, здорового, пользующегося любыми благами  жизни, было просто невыносимо.

Я выплюнул сигарету и ответил:

— Нет, все получилось изумительно. У меня осталось самое светлое воспоминание об этих годах жизни.

Наклонившись, он поднял с пола мою сигарету, потушил ее в пепельнице и проговорил покровительственным тоном человека, сознающего свое превосходство:

— Напрасно нервничаете, доктор. Если бы ваш пациент вел себя, как вы сейчас, интересно, какой бы диагноз вы ему поставили?

Выслушав эту тираду, я решил не давать ему больше повода издеваться надо мной и вообще перестать отвечать. Его наглость и самодовольство перешли всякие границы.

— Поскольку я никогда не был в тюрьме, то могу судить о ней только со слов других, имевших такой опыт. Вы же интеллигентный человек, доктор, и должны иметь хотя бы немного философского отношения к жизни...

— К чему вы клоните?

— Миллионы мужчин, женщин и детей познали во время войны ужасы концлагерей. Поверьте, там условия были намного хуже, чем у вас!

— Повторяю: к чему вы клоните?

Он картинно поднял руку и продолжил:

— Разрешите мне закончить. Эти люди утратили свободу без всякой вины, по религиозным, расовым или политическим причинам. Большинство из них умерло, погибло в невыносимых мучениях. Они заслужили такую участь не больше, чем вы, доктор Спенсер. Говорю это, чтобы вы уяснили: пять лет тюремного заключения — сущая безделица по сравнению с настоящими страданиями.

— В понимании тех, по чьей вине эти пять лет возникли!

Моя реплика не претендовала ни на глубину, ни на остроумие, просто я был поражен аморальной логикой собеседника.

— Да, пять лет — ничто в нашей жизни,— невозмутимо продолжал он.— И лучшее доказательство тому — те же пленники концлагерей. Ведь они, несмотря на непереносимые муки, были готовы на все, лишь бы уцелеть.

— Инстинкт самосохранения силен в каждом живом существе.

— Зачем же вы делаете все возможное, чтобы умереть?

Так вот к чему он разглагольствовал. Я напрягся, понимая, что мы подошли к решающему моменту.

— Да, доктор, вы не раз искушали судьбу. Начиная со стремления встретиться с Моникой Вотье.

— Которую вы убили, чтобы заставить молчать?

Он презрительно пожал плечами.

— Если бы меня послушали, ее бы убили еще пять лет назад. Я никогда не доверял обещанию женщины хранить тайну.

Мороз пробежал по моей спине. Под внешним лоском и изысканными манерами скрывался настоящий безжалостный убийца.

— Затем вам как-то удалось напасть на след Марселя Бланка. Надо отдать должное: действовали вы очень искусно, проявили поразительное терпение и находчивость.

— Пять лет — достаточный срок, чтобы во многом разобраться и сделать необходимые выводы.

— Мы никогда не сомневались в вашем уме, доктор. И все же вы допустили непростительный промах. Зачем было приходить сюда? Очевидно, Марсель вам рассказал обо мне?

— Нет, он сообщил только название вашей яхты. Просто мне повезло.

— Ну, как сказать. Мы с Марселем случайно встретились на улице в Санта-Терезе около года назад. Он меня узнал. Когда нам стало известно о вашем интересе к Монике Вотье, мы решили действовать, но вы опередили. Если бы мои помощники послушали меня, эти свидетели были бы давно ликвидированы вместе с вами. В наши дни организовать такой пустяк, как наезд автомобиля, ничего не стоит, проще простого. На их смерть никто бы не обратил внимания.

Я отвернулся, не в силах больше вынести холодного взгляда его светло-серых глаз из-под очков. И действительно ли это Ван Воорен? Скорее, какой-нибудь уцелевший гитлеровский офицер, удравший от справедливого возмездия.

Похоже, он угадал мои мысли, так как счел нужным добавить:

— Лично я считал, что ваша профессия и специальность, доктор, должны были выработать у вас умение держать себя в руках, контролировать свои эмоции. Очевидно, я ошибся.

Я сделал над собой усилие, чтобы не дать волю чувствам и не потерять способность здраво рассуждать.

— Миссия врача, его святая обязанность — бороться с людскими страданиями, предельно уважать и ценить человеческую жизнь, во всяком случае, не наносить ей вреда. Таков был завет Эскулапа. Мне пришлось узнать в тюрьме самых разных убийц. Заявляю с полной ответственностью, что они не были столь отвратительны, как вы с вашими потугами на философию. Это типично фашистские рассуждения. Те убийцы нарушали закон, -но вовсе не из корысти, и дорого заплатили за свои преступления.

Он иронически улыбнулся.

— Бее это чистейшая демагогия, пустые и глупые разговоры об обязательном возмездии за содеянное зло. «Око за око, зуб за зуб»— это же натуральное средневековье!

Он взглянул на свои часы.

— К сожалению, доктор, я должен прервать нашу интереснейшую беседу. Сейчас мы встретимся в море с друзьями, я договорился с ними о свидании., поэтому мое присутствие на палубе необходимо.

Меня же мучил один вопрос, я не выдержал и задал его:

— Полагаю, вы меня убьете?

Он встал, продолжая все так же улыбаться.

— Кажется, доктор, вы сами этого добивались.

— Три убийства — многовато. Или вы со мной не согласны?

— Все зависит от того, как смотреть на вещи. Проще говоря, я к любому вопросу подхожу с позиции: стоит ли игра свеч. Когда избираешь такой род занятий, как наш, не следует калечить и ограничивать свою психику вредной сентиментальностью. В один прекрасный день это может обернуться против тебя же.

— А почему вы не передадите меня полиции?!

Я воскликнул это только из-за того, что полностью осознал безнадежность своего положения.

Теперь даже полиция и суд казались мне не такими страшными, как этот лощеный франт.

Деланно вежливая улыбка Ван Воорена стала неприкрыто издевательской.

— Не прикидывайтесь наивным, доктор! Вы же были свидетелем убийства Марселя Бланка, которое благодаря вашему вмешательству чуть не сорвалось. Да и вообще вы знаете слишком много! Конечно, если бы после тюрьмы вы вели себя благоразумно, не предпринимали бы тех экскурсов в прошлое, какими были заняты все эти дни, мы бы не пошли на крайние меры. Сами понимаете, теперь иначе поступить нельзя. Это же азбучная ретина!

— Тогда почему вы не убили меня сразу? Ради удовольствия поболтать со мной?

— Хотя я очень ценю вас как собеседника, но до этого, признаться, не додумался. Ведь вы попались уже в открытом море. Неужели неясно, что нам надо добраться до такого места, где волны вынесут ваше тело на берег? В противном случае полиция станет шарить повсюду и мешаться.

— Думаю, мой' труп тоже послужит причиной для розыска.

— Глубоко заблуждаетесь, доктор. Предварительно вас ударят по голове, чтобы вы потеряли сознание, а потом выбросят в воду. Смею напомнить, что человек и в бесчувственном состоянии продолжает дышать, поэтому ваши легкие будут наполнены водой. Вот и доказательство, что вы просто-напросто элементарно утонули. Не правда ли, как мило?

Я промолчал.

Он снова заговорил, видимо, ему доставляло наслаждение терзать меня мерзкими подробностями!

— Скорее всего, полиция подумает, что это обычное самоубийство. Впрочем, вас это уже не будет касаться. Теперь вы поняли, почему надо устроить так, чтобы ваше тело нашли?

— Безукоризненный расчет. Я все больше убеждаюсь, что вы крупный специалист по уголовной деятельности.

— Мой образ жизни, доктор Спенсер, вынуждает широко пользоваться серым веществом головного мозга. Если бы я не умел все предусматривать заранее, то, возможно, находился бы среди обслуживающего персонала яхты.

Открывая дверь, он обернулся.

— Я прослежу за тем, чтобы ваша смерть была не очень мучительна. Ведь когда-то вы, доктор, старались вылечить меня от болезни, правда, несуществующей, но... Хотя я и лишен всякой сентиментальности, но не садист.

С этим я не мог согласиться. Он как раз был настоящим садистом!

Свет погас, дверь за ним тихо закрылась, и я очутился в полной темноте, не сомневаясь, что мне осталось жить считанные часы.