Инспектор Кэрри сел на стул напротив мисс Марпл и посмотрел на нее с веселой улыбкой.

— Итак, мистер Серокольд просил вас взять на себя роль сторожевой собаки?

— Да,— ответила мисс Марпл.— Я надеюсь, что вам это безразлично,— прибавила она со смущенным видом.

— Наоборот, это очень хорошая мысль. Знает ли мистер Серокольд, что вы вполне квалифицированны для этой должности?

— Не совсем понимаю вас, господин инспектор.

— Я объясню. Он видит в вас только очаровательную пожилую даму, которая училась с его женой. Но мы,— сказал инспектор твердо,— мы знаем о вас кое-что другое, мисс Марпл. Мне вчера рассказал интендант Бле-кер — преступность немножечко ваша специальность. Какова ваша точка зрения на это дело? Кто, по-вашему, систематически отравляет миссис Серокольд?

— Основная гипотеза, когда дело касается отравления,— виноваты муж или жена...

— Согласен с вами.

— Но в данном случае дело обстоит иначе. Мистер Серокольд очень любит свою жену.

— И она уже отдала ему свои деньги. Гульдбрандсена он убить не мог. Несомненно, существует связь между обоими преступлениями. Человек, который травит миссис Серокольд, убил и Гульдбрандсена, чтобы помешать ему открыть это преступление. Нам надо найти этого загадочного икса, который вчера убил Гульдбрандсена. Несомненно, подозреваемый номер 1  — это молодой Вилли Худ. Перегоревшие пробки дали ему возможность выйти из холла, чтобы заменить их. В его отсутствие послышался выстрел. У него были все условия, чтобы совершить преступление.

— Кто подозреваемый номер 2? — спросила мисс Марпл.

— Алекс Рестарик, который был один в машине и потратил слишком много времени, чтобы подъехать к дому.

— А другие? — Мисс Марпл, слегка поклонившись, добавила: — Очень любезно с вашей стороны рассказать мне все...

— Это не просто любезность,— заметил Кэрри.— Мне необходима ваша помощь. Вы попали в точку, спросив: «А другие?» Я могу положиться только на вас. Вы были в холле вчера вечером и можете точно сказать, кто выходил.

— По правде сказать, я не знаю. Мы все были очень перепуганы. Мистер Лаусон казался совершенно сумасшедшим. Он стонал, кричал ужасные вещи, и мы были поглощены только этим. Могла бы погаснуть половина ламп, и я бы этого не заметила.

— Во время этой сцены мог бы кто-нибудь выйти из холла, пройти по коридору до комнаты Гульдбрандсена, убить его и вернуться?

— Думаю, что это было возможно.

— Можете ли вы назвать хоть одного человека, который оставался в холле весь вечер, не сходя с места?

— Могу сказать это о миссис Серокольд, потому что я за ней наблюдала. Она сидела совсем рядом с дверью кабинета и ни разу не покидала своего места. Я была даже удивлена ее спокойствию. Мисс Беллевер выходила. Но... Я почти уверена, что это было после выстрела... Миссис Стрит?.. Я ничего о ней не знаю, она сидела позади меня. Джина была в другом конце комнаты, около окна. Кажется, что она все время оставалась там, но я не уверена. Стефан сидел у пианино. Он перестал играть, когда разразилась ссора.

— Не будем придавать особого значения моменту, когда послышался выстрел. Это известный трюк. Это сигнал, чтобы дать понять, что преступление совершено именно сейчас. Вряд ли мисс Беллевер могла это сделать. Но точно сказать нельзя... Она выходила из холла совершенно открыто?.. Для нас важно время, когда Христиан покинул холл и когда мисс Беллевер нашла его мертвым. Были люди, которые не могли участвовать в этом: Левис Серокольд и Эдгар Лаусон находились в это время в кабинете и миссис Серокольд в холле. Досадно, что Гульдбрандсен был убит именно в тот вечер, когда произошла ссора между Серокольдом и Лаусоном.

— Только досадно?..— пробормотала мисс Марпл.

— Что вы хотите сказать?

— По-моему, это не случайно.

— Так, так, что вы думаете об этом?

— Все удивлены, что у Эдгара Лаусона случился внезапно такой ужасный приступ. Его давно угнетал этот странный комплекс, назовите это как хотите. Уинстон Черчилль, лорд Монтгомери, оба казались ему возможными отцами при его состоянии ума. Предположите, ему кто-то вбил в голову, что на самом деле его отец — Левис Серокольд и он должен быть наследником Стонегата, В том плачевном состоянии рассудка, в котором он находился, он этому поверил. Рано или поздно разразился бы такой скандал. И кто-то позаботился дать ему револьвер.

— Револьвер Вилли Худа.

— Да,— сказала мисс Марпл.— Я об этом думала. Вилли скрытен, неприветлив, малообщителен, но я не думаю, чтобы он был глуп.

— И вы не думаете, что Вилли убийца?

— Для всех это было бы большим облегчением, это жестоко, но он здесь чужой.

— А его жена? Она бы тоже испытала облегчение?

Мисс Марпл не ответила. Перед ее глазами возникли

Джина и Стефан около пруда такими, какими она увидела их в день своего приезда. Она подумала об Алексе Рестарике, который, приехав накануне вечером, прежде всего нашел глазами Джину. Как же к этому относится сама Джина?

Двумя часами позже инспектор Кэрри, вытянувшись в мягком кресле, объявил:

— Плохо дело!

Сержант Лайк согласился с ним.

— Слуги не принимаются во внимание,— сказал он.— Все те, кто ночует в доме, в критический момент были вместе. Прочие уже разошлись по домам.

Кэрри утвердительно кивнул головой. У него устали мозги после допросов психиатров, преподавателей, не считая тех трех молодых людей, которые в тот день обедали в доме. Показания совпадали  и  расходились. Наконец он вызвал доктора Маверика, который, видимо, считал себя самой важной персоной в доме.

— Мы поговорим с ним сейчас,— сказал он Лайку.

Молодой врач вошел с очень занятым видом. Элегантный, со вкусом одетый. Правда, его глаза сквозь пенсне казались странными. Маверик подтвердил показания своего персонала и во всем был согласен с Кэрри.

— А теперь, доктор, расскажите нам, что вы сами делали в то время. Можете отчитаться?

— Конечно. Предвидя ваши намерения, я записал все, что делал в эти часы.

Доктор Маверик покинул холл в 21 час 15 минут вместе с Ларси и доктором Бомгартеном. Они пошли к последнему и были там все время, пока мисс Беллевер не прибежала и не попросила доктора Маверика вернуться в холл. Было приблизительно 21 час 30 минут. Он тут же пошел туда и нашел Эдгара Лаусона в состоянии полной прострации.

— Минутку, доктор. Этот молодой человек действительно душевнобольной?

Доктор Маверик снисходительно улыбнулся:

— Мы все немножко душевнобольные, инспектор.

«Глупый ответ»,— подумал инспектор. Он великолепно знал, что здоров, что бы ни говорил доктор Маверик.

— Может он отвечать за свои поступки?

— Полностью.

— Он совершил попытку убить мистера Серокольда.

— Нет, дело до этого не дошло. Лаусон не собирался причинить ему ни малейшего зла. Он любит мистера Серокольда.

— Странная манера доказывать свою любовь.

Маверик снова улыбнулся. Улыбка эта раздражала Кэрри.

— Я хотел бы поговорить с этим молодым человеком,— сказал он.

— Пожалуйста. Вчерашняя вспышка была временной. Сегодня ему лучше. Мистер Серокольд будет доволен.

Кэрри посмотрел на доктора Маверика, тот был невозмутимо серьезен.

— У вас есть мышьяк? - внезапно спросил инспектор.

Вопрос застал Маверика врасплох.

— Мышьяк? Почему мышьяк?

— Ответьте мне.

— Нет. У меня нет его ни в каких формах.

— Но есть у вас лекарства?

— Конечно. Успокаивающие, снотворные, морфий...

— Вы лечите миссис Серокольд?

— Нет. Я — доктор медицины, но практикую только как психиатр. Миссис Серокольд лечит домашний врач, доктор Гунтер из Маркет-Кемпбла,

— Понятно. Благодарю вас, доктор.

Маверик закрыл за собой дверь, и Кэрри тут же сказал Лайку, что психиатры вызывают у него ревматическую боль.

— Теперь перейдем к семье! — воскликнул он.— Прежде всего я хочу видеть Вилли Худа.

Вилли Худ был насторожен. Он с недоверием смотрел на полицейского офицера, но отвечал с готовностью. Он объяснил, что электрическая проводка в Стонегате очень старая, провода в ужасном состоянии и что этого никогда бы не допустили в Соединенных Штатах. Пробка, от которой зависели почти все лампы в холле, сгорела, и он пошел посмотреть, что произошло. Заменив пробку, он вернулся в холл.

— Сколько времени у вас это заняло?

— Не могу сказать точно. Пробки лежат в очень неудобном месте. Надо было найти лестницу, свечу... Я был занят, возможно, десять минут, возможно, и четверть часа.

— Вы слышали выстрел?

— Нет, не слышал ничего похожего. Дверь, которая выходит в коридор, двойная, и одна из сторон обита.

— Когда вы вернулись в холл, что там происходило?

— Они все собрались около кабинета мистера Серокольда. Миссис Стрит кричала, что мистер Серокольд мертв. Но она ошиблась.

— Вы узнали револьвер?

— Мне кажется,.это мой!

— Когда вы видели его в последний раз?

— Два или три дня тому назад.

— Где вы его обычно держите?

— В своей комнате, в одном из ящиков.

— Кто знал, что он там? — спросил Кэрри.

— Никогда нельзя угадать, что в этом доме знают и чего не знают.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Худ?

— Они все ненормальные!

— Допустим. Кто, по-вашему, мог убить Гульд-брандсена?

— Я бы на вашем месте подозревал Алекса Рестарика!

— Что заставляет вас так думать?

— У него была такая возможность. Он был в парке совсем один в своей машине.

— Почему он мог убить Гульдбрандсена?

Вилли пожал плечами.

— Я иностранец. Я не знаю всех фамильных историй. Возможно, старик узнал об Алексе что-нибудь, что мог рассказать Серокольду.

— К чему бы это привело?

— Возможно, он отказал бы ему в деньгах. В отношении же того, чтобы научить танцевать мальчишек, они великолепно договариваются.

— Вы считаете, что все это из-за театральных постановок?

— Это так называют!

— Вы хотите сказать, что это из-за чего-то другого?

Вилли снова пожал плечами.

— Я ничего об этом не знаю.

* * *

Алекс Рестарик оказался разговорчивым. Он говорил, сильно жестикулируя.

— Я знаю, знаю! Я идеальный подозреваемый! Я приезжаю сюда один в машине, по аллее, пересекающей парк, и у меня вдруг возникает творческое видение. Я не могу требовать, чтобы вы это поняли. Это невозможно.

— Возможно, мне это удастся,— сухо сказал Кэрри.

Алекс продолжал:

— Иногда случается такое. Нельзя сказать ни «почему», ни «как»... Эффект, мысль... На следующей неделе я ставлю на сцене «Ночи Лименхузы». И вдруг вчера вечером мне представилась прекрасная декорация, освещение, о котором я мечтал! Свет фар, проходя через туман, отбрасывался и падал на строения. Все было здесь: полосы света, торопливые шаги, шум мотора, выстрелы...

Это также могло быть буксиром на Темзе.

Инспектор прервал его:

— Вы слышали выстрелы? Где?

Алекс сделал жест обеими руками, белыми и холеными.

— В тумане, инспектор! Это и было чудесным!

— А вам не пришла мысль, что происходит что-то серьезное?

— Серьезное? Почему?

—Разве выстрелы так часто бывают?

— Я знал, что вы не поймете. Выстрелы! Они как раз и вписывались в сцену, которую я создавал. Мне нужны были выстрелы... опасность, история с опиумом... Мне было наплевать на то, что происходило в действительности!

— Сколько выстрелов вы слышали?

— Не знаю! — воскликнул Алекс, которого раздражало, что его прерывают.— Два, три!.. Два очень близких, это я помню.

Инспектор Кэрри кивнул головой.

— А торопливые шаги, о которых вы говорили, с какой стороны они доносились?

— Я слышал их в тумане. Где-то со стороны дома.

— Это заставляет предположить, что убийца Христиана Гульдбрандсена пришел снаружи,— сказал Кэрри.

— Конечно. А что вас заставляет колебаться? Вы не думаете все-таки, что выстрелы слышались в доме?

— Вас интересуют яды, мистер Рестарик?

— Яды? Но, дорогой мой, Гульдбрандсена, конечно, не отравили перед тем, как его застрелить! Это бы слишком походило на полицейский роман!

— Его не отравили, но вы не ответили на вопрос.

— В яде есть что-то соблазнительное. Это не так глупо, как пуля, и изящнее, чем нож. У меня нет никаких специальных знаний о яде. Вы это хотели знать?

— У вас когда-нибудь был мышьяк?

— Откровенно говоря,— сказал Алекс,— я никогда не думал о мышьяке. Его получают, если не ошибаюсь, из наркотиков, которые убивают мух и сорняки.

— Вы часто приезжаете в Стонегат, мистер Рестарик?

— Когда как, инспектор. Иногда я не приезжаю сюда в течение многих недель. Но когда имею возможность, я провожу каникулы здесь. Я всегда считал Стонегат своим настоящим домом.

— А миссис Серокольд вас в этом поддерживала?

— Я никогда не смогу заплатить миссис Серокольд за все, чем я ей обязан. Симпатию, сочувствие, привязанность...

— И кругленькие суммы?

Алекс сказал с некоторым отвращением:

— Миссис Серокольд смотрит на меня, как на сына, и воспринимает мое искусство серьезно!

— Когда-нибудь она говорила с вами о своем завещании?

— Конечно! Но могу ли я спросить, инспектор, почему вы задаете мне эти вопросы? Нет оснований тревожиться за миссис Серокольд?

— Надеюсь, что нет,— серьезно сказал Кэрри.

— Что вы хотите сказать, черт возьми?!

— Если вам это неизвестно, тем лучше для вас, а... если вам известно, то вы предупреждены.

Когда Алекс вышел, Лайк повернулся к инспектору:

— Вот так вздор!

Кэрри отрицательно качнул головой:

— Трудно сказать. Возможно, у него настоящий талант. Может быть, он любит легкую жизнь и громкие слова. Неизвестно! Он слышал, как кто-то бежал, правда ли это? Держу пари, что он это выдумал!

— С определенной целью?

— С очень определенной. Мы не можем пока ее отгадать, но отгадаем.

— В конце концов, один из этих хорошеньких гусей мог убежать из заведения. В этой куче есть, конечно, один или два летуна, и значит...

— Нас хотят заставить поверить в это. Это очень удобно. Но знаете, я проглочу свою новую шляпу, если это так.

После брата вошел Стефан Рестарик и объявил:

— Я сидел за фортепиано и играл под сурдинку, когда разразилась ссора между Левисом и Эдгаром.

— Что вы об этом подумали?

— Если быть искренним, должен сказать, мне это не показалось серьезным. Эдгар подвержен таким приступам. Несчастный, но не сумасшедший. Все эти глупости служат для того, чтобы спустить пары. Мы все просто действуем ему на нервы... И больше всех, конечно, Джина.

— Джина? Вы хотите сказать, миссис Худ? Но почему она?

— Потому что эго очень хорошенькая женщина... И она считает это гротескной фигурой. Вы знаете, что отец Джины итальянец, а итальянцы бессознательно жестоки. Они не сочувствуют старым, некрасивым или ненормальным. Насмехаясь, они показывают на них пальцем. Так поступала Джина с Эдгаром. Он важничал, хотел произвести на нее впечатление, но выглядел просто глупо и страдал от этого, а ей было наплевать на все это!

— Не хотите ли вы сказать, что Эдгар Лаусон влюблен В миссис Худ?

— Разумеется, добродушно сказал Стефан. - Мы все немножко влюблены в нее. И это ей нравится.

— А мужу это гоже нравится?

Он едва ли понимает, но, конечно, страдает, несчастный старик! Эта семья скоро лопнет. Это одна из тех историй, каких было много во время войны.

Инспектор прервал его:

— Все это очень интересно, но мы отошли от основной темы, от убийства Христиана Гульдбрандсена.

— Это верно. Только я ничего не могу вам об этом сказать. Я сидел за фортепьяно и не вставал до тех нор, пока не притащилась эта милая Джули со связкой ключей, чтобы попробовать открыть одним из них дверь кабинета.

— Вы остались за фортепьяно? Вы продолжали играть?

— Нет. Я остановился, когда голоса стали громче. Но я не волновался за исход ссоры. У Левиса «динамический» глаз. Я не могу найти другого выражения. Ему было достаточно посмотреть на Эдгара, чтобы вернуть его на землю.

— Не можете ли вы мне сказать, кто выходил из холла в го время, как вы... В то время, которое нас интересует?

— Вилли, чтобы сменить пробку... Джульетта Бел-левер, чтобы найти ключи... Насколько я знаю, это все...

— Если бы еще кто-нибудь вышел, вы бы заметили?

Стефан подумал.

— Возможно, и нет. Если бы кто-нибудь вышел и вернулся на цыпочках, я бы, конечно, не заметил... В холле было так темно! А все наше внимание было поглощено ссорой.

— Кто, по-вашему, наверняка не выходил из холла весь вечер?

— Миссис Серокольд... Да, и Джина. В этом я бы поклялся.

--- Спасибо, мистер Рестарик.

Стефан пошел к двери. Поколебался и вернулся.

— Что это за история с мышьяком? — спросил он.

— Кто вам сказал о мышьяке?

— Брат.

— А...

Стефан спросил:

— Миссис Серокольд хотели отравить мышьяком?

— Почему вы думаете, что миссис Серокольд?

— Я читал, не помню где, статью, в которой говорилось о симптомах отравления мышьяком. Это называется «периферическим неврозом». И это более или менее совпадает о болями, которые она испытывает в течение некоторого времени. С другой стороны, вчера вечером Левис отобрал у нее лекарство, которое она собиралась принять...

-- Кто, по-вашему, мог давать мышьяк миссис Серокольд?

Странная улыбка мелькнула на красивом лице Стефана Рестарика.

— Не тот, на кого вы можете подумать. Вы можете подозревать ее мужа. Левис Серокольд от этого ничего не выиграл бы. Кроме того, он обожает свою жену. Для него невыносимо, если у нее болит даже мизинец.

— Тогда кто? У вас есть предположения?

— О да! Я даже могу сказать с уверенностью.

— Пожалуйста, скажите.

— Это интуиция. У меня нет доказательств, и, возможно, вы не согласитесь со мной.

И с равнодушным видом Стефан Рестарик вышел из комнаты. Инспектор рисовал кошек на листе бумаги, лежавшем перед ним. Три мысли вертелись у него в голове:

а) Стефан Рестарик много о себе понимает;

б) братья представляют единый фронт;

в) Стефан очень красив, а Вилли некрасивый.

Два других обстоятельства смущали инспектора: что имел в виду Стефан под «интуицией»? И еще, сидя за пианино, мог ли он видеть Джину? Кэрри не верил в это.

В полутьму библиотеки Джина внесла экзотический свет. Инспектор даже отвел глаза от этой жизнерадостной молодой женщины. Она села, положила оба локтя на стол и сказала не без любопытства:

— Ну так что?

Она была в красной кофте и брюках бутылочного цвета.

— Я вижу, вы не в трауре, миссис Худ,— сказал Кэрри суховато.

— У меня нет траурной одежды. И потом мне отвратителен черный цвет. Только кассирши и домохозяйки должны носить черное. Потом между мной и Христианом не было никакого родства, он только пасынок моей бабушки.

— Видимо, вы очень мало его знали?

— Да... Он приезжал сюда три или четыре раза, когда я была маленькой. Во время войны я была в Америке и только шесть месяцев назад вернулась сюда.

— Вы приехали в Стонегат, чтобы жить здесь? Или вы приехали просто в гости?

— Я еще об этом не думала.

— Эта сцена вчера вечером, миссис Худ... Кто был в холле в это время?

— Мы все были там... Кроме дяди Христиана, разумеется.

— Не все, миссис Худ. Входили... Выходили...

— Вы думаете? — спросила Джина туманно.

— Например, ваш муж выходил, чтобы сменить пробки.

— В самом деле. Вилли любит возиться с этим оборудованием.

— Выстрел раздался, кажется, в его отсутствие. Все подумали, что это в парке.

— Я не помню... Ах да!.. Лампы снова загорелись, и Вилли вернулся.

— Кто-нибудь еще выходил из холла?

— Я этого не помню.

— Где вы сидели?

— В конце холла, у окна.

— Сбоку от двери в библиотеку?

— Да.

— Сами вы выходили из холла?

— Я?.. Во время таких событий?.. Конечно, нет!

Казалось, даже мысль об этом возмущала Джину.

— Где сидели другие?

— Большинство вокруг камина. Тетя Мильдрид вязала, и тетя Джейн, то есть мисс Марпл, тоже. Бабушка сидела без работы.

— А Стефан Рестарик?

— Вначале он играл на фортепьяно. А после — я не знаю.

— А мисс Беллевер?

— Она крутилась, как обычно. Она ведь никогда не присядет. Она искала ключи и еще что-то, не знаю... Что это за история с бабушкиным лекарством? — неожиданно спросила Джина.— Ошибся фармацевт, приготовляя его, или еще что-нибудь?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Исчезла бутылочка. Джули прямо заболела от этого, она все перерыла, чтобы ее найти. Я думала, что она сойдет с ума. Алекс сказал, что ее забрала полиция. Это правда?

Не отвечая на вопрос, инспектор спросил:

— Вы сказали, что мисс Беллевер была потрясена?

— Джули всегда паникует,— беззаботно сказала Джина.— Это в ее вкусе. Я иногда думаю, как это выносит бабушка?!

— Последний вопрос, миссис Худ. Кто мог убить Христиана Гульдбрандсена? У вас нет никаких предположений?

— Мне кажется, что это кто-нибудь из этих полоумных. У нормальных здравый смысл. Они убивают только тогда, когда нужно ограбить кассу, достать деньги или драгоценности, но не ради удовольствия. А полоумные, «умственно отсталые», они способны убить только ради удовольствия. Я не вижу причин, из-за которых они могли убить дядю Христиана, если не для удовольствия. Я не могу сказать точно... но...

— Вы хотите сказать — без всяких причин?

— Да, именно. Ничего не украли, не правда ли?

— Но, знаете, миссис Худ, в это время заведения заперты, никто не может выйти без пропуска.

— Вы верите в это? — засмеялась Джина.— Эти ребята выйдут откуда хотите! Они выучили меня некоторым трюкам...

— Она забавна! — сказал Лайк, когда Джина вышла из библиотеки.— В первый раз я видел ее близко... Она великолепно сложена! Силуэт иностранки!.. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Кэрри бросил на него суровый взгляд. Лайк поспешил добавить, что миссис Худ не вызывает меланхолии.

— Можно сказать, что, несмотря на эту историю, она не скучает ни минуты.

— Не знаю, прав ли Стефан, когда говорит о разводе,— сказал инспектор.— Но она позаботилась сказать, что Вилли Худ вернулся в холл, когда услышали выстрел.

— А по мнению других, это ложь.

— Ну да!

— Она также не сказала, что мисс Беллевер выходила из холла, чтобы найти ключи.

— Но это правда,— сказал, подумав, инспектор.

Миссис Стрит занимала больше места в библиотеке, чем Джина. Черное платье, ожерелье из оникса, ленточка, которой были завязаны гладко причесанные волосы, не казались уже экзотичными. Инспектор Кэрри сказал себе, что она имеет такой вид, какой должна иметь' вдова проповедника. Это было необычно: так мало людей имеют вид, соответствующий тому, что они есть на самом деле. Даже прямая линия ее сжатых губ имела что-то аскетическое и клерикальное. Кэрри думал, что миссис Стрит воплощение христианской суровости, возможно, сильной христианской души, но не христианского милосердия. Ему казалось, что миссис Стрит чем-то обижена.

— Я думала, что вы мне скажете, в котором часу я вам понадоблюсь, инспектор. Я должна была все утро ждать, когда вы меня позовете.

Кэрри понял, что она уязвлена, и постарался не подливать масла в огонь.

— Извините меня, миссис Стрит, но вам не знаком метод ведения дел. Мы начинаем с того, что собираем свидетельства, имеющие меньшую значимость, так сказать, развязываемся с этим. И в последнюю очередь для нас важно поговорить с человеком, который умеет наблюдать, и к показаниям которого мы испытываем полное доверие. Это позволяет нам проверить все, что говорилось до сих пор.

Миссис Стрит смягчилась.

— О! Я вижу, что не подумала об этом.

— Миссис Стрит, вы знаете жизнь, здесь вы дома, вы

дочь миссис Серокольд и, следовательно, можете меня информировать об ее окружении.

— Конечно,— ответила миссис Стрит.— Но вы должны знать, кто убил моего брата. Это бросается в глаза!

Инспектор облокотился на спинку стула и провел пальцем по своим маленьким, аккуратно подстриженным усам.

— Спокойнее,— сказал он.— Так что бросается в глаза?

—..Этот ужасный американец, муж бедной Джины! Он единственный не член нашей семьи. Мы абсолютно ничего о нем не знаем. Это, без сомнения, один из гангстеров, какие встречаются в Америке!

Разве этого достаточно, чтобы объяснить убийство мистера Гульдбравдеена? Из-за чего бы он мог убить его?

— Христиан мог что-то узнать про него. Я считаю, что брат поэтому так скоро приехал к нам снова.

Вы в этом уверены?

— Это очевидно. Он уверял, что приехал по делам заведения... Но он приезжал для этого в прошлом месяце, и с тех пор не произошло ничего важного. Безусловно, он вернулся по личным причинам. Он видел Вилли в прошлый раз. Возможно, он навел справки о нем в США! Не так легко обмануть моего брата! Я уверена, что он вернулся, чтобы навести порядок... Чтобы сорвать маску с Вилли! И, естественно, Вилли его убивает!

— Возможно!..— ответил инспектор, подрисовывая усы одному из котов.

— А вы не считаете, что все могло произойти таким образом?..

— Возможно...— ответил инспектор.— Но до тех пор, пока мы не установили мотив, из-за которого он убил Гульдбрандсена, это не подвинет нас вперед.

— По-моему, Вилли Худ думает только о деньгах. Вот почему он приехал из Америки, живет здесь за счет Серокольда. Он не может много получить, пока жива моя мать. После ее смерти Джина наследует колоссальное состояние...

— И вы тоже, миссис Стрит?

— Да, я тоже. Мы с мужем вели скромную жизнь. Он почти ничего не тратил, только на книги... Он был очень культурным и образованным человеком. Мое собственное состояние удвоилось. Этого более чем достаточно на мои нужды, но всегда можно употребить деньги на

пользу других. Если я когда-нибудь получу наследство, я буду рассматривать его как священный вклад.

Кэрри сделал вид, что не понял:

— Но это не будет вкладом, я думаю? Это состояние будет вашим?

— Да... В некотором смысле. Да, моим!

Удивленный тоном, каким были произнесены последние слова, инспектор быстро поднял голову,— миссис Стрит на него не смотрела, торжествующая улыбка играла на ее тонких губах. Инспектор сказал с уважением:

— Так, значит, по-вашему, я должен признать, что у вас было достаточно оснований, чтобы выработать свое мнение... Мистер Вилли Худ хотел наложить руку на состояние, которое должна получить его жена после смерти миссис Ссрокольд. Кстати, не заметили ли вы каких-либо изменений в состоянии здоровья вашей матери за последнее время?

— Она страдает от ревматизма,'-'но, в старости- есть всегда какая-нибудь болезнь. Люди, которые носятся со своими болезнями, не вызывают у меня симпатии!

— А что, разве миссис Серокольд носится с болезнями?

Одно мгновение миссис Стрит хранила молчание.

— Нет, но она привыкла, что другие этим занимаются. Заботы моего отчима исключительны. Что касается мисс Беллерер, то она просто смешна! Ее преданность моей матери восхитительна, но она сделалась каким-то бедствием. Она положительно тиранит бедную женщину... Она управляет всем в доме и считает, что ей все позволено.

Кэрри медленно кивнул головой.

— Понимаю, понимаю,— сказал он и прибавил, внимательно наблюдая за миссис Стрит: — Есть одна черточка, которую я никак не схватываю. Что делают здесь оба брата Рестарики?

— Опять же губительная сентиментальность! Их отец женился на моей матери из-за денег и через два года сбежал от нее с югославской певичкой, плачевно аморальной. Моя мать была достаточно слабой и пожалела мальчиков, так как они не могли проводить каникулы с такой женщиной; она их как бы усыновила. С тех пор они и существуют здесь паразитами. Конечно, тарелок у нас хватает!

— У Алекса Рестарика была возможность убить Христиана Гульдбрандсена. Он был один в машине, в парке... А Стефан?

— Стефан был с нами в холле. Мне не нравится, как держится Алекс. Он все больше и больше становится вульгарным, и я предполагаю, что ведет он вульгарную жизнь. По правде сказать, я не представляю его убийцей. Почему бы ему понадобилось убивать моего брата?

— Мы все время приходим к одному и тому же. Что мог знать Гульдбрандсен об X... такое, что X... решил его убить?

— Точно! — воскликнула с внезапной живостью миссис Стрит.— Разумеется, убийца — Вилли Худ. Какой ужас! Я одна страдаю от этого! Никто из живущих здесь не находится в родстве с Христианом. Для матери он был только пасынком! Для меня он был братом!

— Сводным братом,— подсказал инспектор.

— Да, сводным. братом, и он был намного старше меня, но мы оба были Гульдбрандсены!

— Да, да... Я понимаю, что вы испытываете.

Мильдрид Стрит вышла из комнаты. У нее на глазах были слезы. Кэрри посмотрел на Лайка.

— Она убеждена, что убийца — Вилли Худ, и ни на секунду не может предположить, что это кто-то другой!

— Кто знает, права ли она?!

— Все указывает на Вилли. Случай благоприятный... Мотив... Если ему нужны деньги, то смерть бабушки необходима. Тогда Вилли стряпает лекарство, а Христиан Гульдбрандсен видит это.. Или узнает, уж не знаю как. Да... Это подходит.— Он замолчал и через секунду добавил: — Между прочим, Мильдрид Стрит любит деньги, она скупа. Но совершит ли она преступление, чтобы завладеть деньгами?

— Это сложно, не правда ли? — сказал сержант Лайк, почесывая затылок.

— Сложно, но интересно. А Джина Худ, Лайк! Она интригует меня больше всех. Или у нее плохая память, или она лжет так же просто, как дышит.

— И то, и другое,— сказал сержант Лайк.

— Несомненно,— согласился Кэрри с задумчивым видом.