И поскакали все втроем[170]

16680 По долам и лесам верхом.

Два дня, две ночи путь тяжелый

Их вел через леса и долы.

Там у подножья диких скал

Тристан пещеру разыскал,

К которой раз счастливый случай

Его привел сквозь лес дремучий,

Где он охотился тогда

И бог весть как забрел туда.

Пещера высотою с гору

16690 Была в языческую пору

Здесь выбита в одной скале,

Когда еще на сей земле,

Позднее Коринею[171] данной,

Хозяйничали великаны.

Любви здесь таинству они

Платили дань в былые дни.

В таких пещерах в эти годы

Железом обшивали своды.

Их окрестил один голант[172]:

16700 "La fossiur'a la gent amant",

Что переводится дословно

На наш язык как "грот любовный".

И, как гласит преданье, тут

Тристан сыскал себе приют.

Был грот и светел и широк[173],

И кругл[174], и гладок, и высок[175].

Сверкали стены белизной[176]

И подпирали свод собой.

Его корона замыкала

16710 Из благородного металла,

И драгоценный блеск камней

Светился радугой на ней.

А пол был мрамором покрыт[177] —

Зеленой гладью ровных плит.

И посреди него стояло

Резное ложе из кристалла[178],

И высеченные на нем

Горели письмена огнем.

Гласит преданье, что оно

16720 Спокон веков освящено

Служением любви богине,

Которой служит и поныне.

Пещеру освещало солнце

Сквозь маленькие три оконца,

И были выходом пещере

Большие бронзовые двери.

А перед ними невдали

Три липы пышные росли[179].

Вкруг этих лип все было голо,

16730 И лишь внизу, за спуском к долу

Росли деревья там и сям,

Отбрасывая тень к горам.

Там, прячась за густой травой,

Виясь серебряной змеей,

Ручей плескался и журчал.

К нему поблизости стоял

Колодец с ключевой водою,

Как небо светло-голубою.

Вкруг этого колодца тоже

16740 Три липы высились пригоже.

Они от солнечных лучей

Его хранили и дождей.

Там хвастались наперебой

Цветы и травы красотой,

И словно бились об заклад, —

Чей благовонней аромат!

Там сладким пеньем слух лаская,

Не умолкали птичьи стаи,

И звуков сладостней, чем эти

16750 Не слыхивал никто на свете.

Там красотою все пленяло

И слух и взгляды привлекало,

Там солнце и тени

И ветра движенье

Давали отраду

И слуху и взгляду.

А дальше — снова все кругом,

Хоть целый день скачи верхом.

Лишь запустенье, дикий лес

16760 И мрачных скал крутой навес.

И не было сюда пути,

Чтобы проехать иль пройти.

Да, этот край был дик и глух,

Куда ни оглянись вокруг,

И все же в дикой сей глуши

С владычицей своей души

Решил Тристан прервать свой путь,

Набраться сил и отдохнуть.

Здесь он с Изольдою остался

16770 И c Курвеналом распрощался,

И отослал его назад,

Чтоб тот, вернувшись, всем подряд

Рассказывал, что, мол, Тристан

Отправился чрез океан,

И там в Ирландии народу

Поведал про свои невзгоды.

Еще велел он Курвеналу

Вновь при дворе жить, как бывало,

И слушаться во всем Брангены

16780 И передать ей непременно,

Уединясь в ее покоях,

Слова любви от них обоих.

Он отпустил его, веля

Все выведать про короля,

Про помыслы его и планы,

И хочет ли он мстить Тристану —

И если Марк задумал месть —

Им дать скорей об этом весть.

Еще Тристан с Изольдой — оба

16790 Ему наказывали, чтобы

Он вспоминал бы их почаще

И к ним наведывался в чащу,

И привозил — раз в двадцать дней

Как можно больше новостей,

Чтоб в их скиту тоску унять.

Что я могу еще сказать?

Так и расстались с ним на том.

Тристан с Изольдою вдвоем

Остались жить в пещере дикой

16800 Счастливые в любви великой.

Я знаю, многие из вас

Полюбопытствуют сейчас

Узнать всю правду о Тристане —

Как добывал он пропитанье,

Как мог с возлюбленной своей

Он жить в глуши бесплодной сей.

Чтоб любопытство утолить,

Продолжу я рассказа нить.

Они, живя все время рядом,

16810 Друг друга впитывали взглядом

И в милом взоре находили

Плоды и пищу в изобилье.

В любви и страсти утопали

Все горести их и печали,

И на добычу пропитанья

Они не тратили старанья.

Заметить здесь необходимо,

Что был запас неистощимый

У них невидимый с собою:

16820 То было кушанье такое,

Которого вкуснее нет,

Хоть ты объезди целый свет.

Оно, им данное навечно,

Зовется верностью сердечной,

Любовью, сладкой, как бальзам,

Оказывающею нам —

И чувству нашему и телу

Благодеянье без предела.

Они другой еды не знали,

16830 И только ею услаждали

Все дни, все ночи без конца

Тела и взоры и сердца.

Любовь была для них как плуг,

Пропахивавший все вокруг

Изольды нашей и Тристана

И находивший неустанно

В глубинных тайниках мечты

Неведомые им пласты.

Их не печалило нимало

16840 И боли им не причиняло,

Что не было других людей

В глуши пустынной и ничьей.

Других сюда и не влекло.

Два — это четное число.

К нему прибавьте единицу

И двойка в нечет превратится.

И, значит, этот некто третий,

Еще не бывший на примете,

Подобьем тяжести и груза

16850 Давил бы их своей обузой.

Среди природы этой строгой

Казалось им, что их так много,

Что сам король Артур едва ли

Вмещал в своей огромной зале

Такое множество гостей,

Счастливых участью своей.

Другой не признавая власти

Помимо собственного счастья,

Тристан с Изольдою порой

16860 Весь мир считали мишурой.

На свете нет таких мечтаний,

Таких надежд, таких желаний,

Что не сбылись бы в полной мере

У двух отшельников в пещере.

Им не хотелось жить иначе —

Ни веселее, ни богаче.

Вот только б им вернули честь —

Все остальное у них есть.

У них был двор, роскошный двор,

16870 Богатством радовавший взор.

И радость с ними делит

Веселая их челядь:

Три липы с кроною густой,

Колодец с ключевой водой,

Трава зеленая, цветы,

Ручей, бегущий с высоты,

Пернатых звонкая семья

От зяблика до соловья,

Хохлатый жаворонок, чиж,

16880 Синица, иволга и стриж, —

Все пели — всяк на свой мотив,

Усердствуя наперерыв.

И заливались соловьи

На этом празднике любви.

Он не смолкал ни на мгновенье

И рисовал воображенью

Героев наших, что они

Артуру-королю сродни,

Что пышность их двора вполне

16890 С его богатством наравне.

И впрямь, чего им нехватало?

Любовь их досыта питала.

Он был при ней, она — при нем.

И все им было нипочем.

Они имели, что хотели,

И что хотели, то имели.

Я, правда, слышу пересуды

Со всех сторон и отовсюду,

Что при любви, мол, столь горячей

16900 Питаться надобно иначе.

Я так скажу: что до меня, —

Претит мне эта болтовня.

Но, может быть, найдется муж

Ученый, опытный к тому ж,

Который мне и всем — как знать? —

Сумеет это доказать!

Да ведь и я когда-то тоже

Себе избрал удел похожий,

И точно так же, как Тристан,

16910 Любовью был и сыт и пьян.

Чтоб не блуждали вы впотьмах,

Я объясню вам на словах,

Той каменной пещеры свойства,

Всю суть, весь смысл ее устройства.

Ее, как вы уже читали,

"Любовным гротом" называли.

И был он, этот грот, высок

И кругл, и светел, и широк.

А стены снежной белизны

16920 И гладки были и скромны.

Что грот был кругл повсюду ровно,

То признак скромности любовной.

Да, скромностью любовь красна,

Не признает углов она.

Любовь хотя б с одним углом

Коварством рождена и злом.

Ширь и размах внутрипещерный —

Свидетельство любви безмерной,

А высота — обозначенье

16930 Любви высокого стремленья.

Любовь к заоблачью стремится

И признает лишь те границы,

Где добродетелей полет

Сливается в единый свод.

Благословенна высота! —

Ведь добродетели всегда

Владычествуют над пространством,

Сверкая золотым убранством.

А мы, прикованные к полу,

16940 Стоим, потупив очи долу,

Не помышляя о полете

Ни наших чувств, ни нашей плоти.

Но вот и нас к себе привлек

Сияньем злата потолок.

И мы в него вперили взор

И смотрим на него в упор,

А добродетели над нами

Сверкают яркими лучами.

Так чудо наш чарует глаз,

16950 Что крылья отросли у нас,

И наши чувства понеслись

За добродетелями ввысь.

Что белизной сверкали стены —

То признак верности нетленной.

Она не терпит никаких

Других оттенков цветовых.

Ей ненавистны в равной мере —

Негладкость, ревность, недоверье.

А мраморные плиты пола

16960 Пусть постоянства знак тяжелый.

К тому же, цвет его исконный.

Как и у мрамора — зеленый.

Итак, и цвет, и гладкость плит

Есть постоянства внешний вид.

Траву напоминая цветом,

Оно стеклом блестит при этом.

Кристальное резное ложе

С кристальною любовью схоже,

И резчик, резавший кристалл,

16970 Отлично это сознавал.

Поэтому оно по праву

С любовью разделяло славу.

Кристально-чистой, безупречной

Любовь была и будет вечно.

Засовов пара изнутри

Виднелась сбоку у двери.

Из глубины вела во вне

Через отверстие в стене

Дверная ручка, без которой

16980 Не отворялися запоры.

Снаружи эта рукоятка

Кончалась шляпкою украдкой.

Хоть без ключа и без замка —

Служила дверь наверняка.

Вам знать захочется теперь,

С какою целью эту дверь

Не украшал собой замок,

Кто допустить такое мог, —

Ведь полагалось исстари

16990 Замок приделывать к двери!

Кто в храм любви идет, когда

Его никто не звал туда,

Тот только силой, напролом

Ворваться может в этот дом.

Но бронзовая дверь обычно

Защитой служит преотличной.

И сквозь нее проникнет тот,

Кого любовь к себе зовет.

Из бронзы дверь смастерена,

17000 Чтоб не сдавалася она

Ни хитроумию, ни силе,

Чтоб ложь и зло ее не вскрыли,

Чтобы коварство, лицемерье

Вреда не причинили двери.

А внутренние два засова

Хранили безопасность крова.

Дверь с двух сторон крепилась ими

Двумя засовами большими.

И был один из них — кедровый,

17010 Другой был из кости слоновой.

Узнать хотите или нет,

Какой таился в том секрет?

Кедр — это мудрости хранитель,

Ума палата и обитель.

А кость слоновая всегда

Сама невинность, чистота.

И эти два засова

Всегда хранить готовы

Храм от насилья и обмана

17020 И дни и ночи неустанно.

А шляпка, что вовне была,

Та, что вовнутрь двери вела,

И оловянным стерженьком

Сквозь эту дверь входила в дом, —

Соединялась с золотою

Блестящей ручкою дверною.

Что стерженек, что рукоять —

Подобной пары не сыскать.

Металл был выбран неслучайно:

17030 Суть олова — в раскрытье тайны,

Любовной тайны наипаче,

А сущность золота — в удаче.

И были здесь они на месте,

Когда соединялись вместе,

И оба избранных металла

Двойною силой небывалой

Стремленье сердца направляли —

Сужали или расширяли,

И удлиняли, если нужно,

17040 И укорачивали дружно.

И каждый раз, когда любовь

Сюда сворачивала вновь,

Чтобы попасть к себе в чертог,

Наш оловянный стерженек

Ее движением одним

Сводил со счастьем золотым.

А высоко над дверью,

Уже в самой пещере

Виднелись три оконца.

17050 Сквозь них сияло солнце.

Они с наружной стороны

Пещеры не были видны.

И словно вестники добра

Впускали яркий свет с утра.

И лился свет веселый

По мраморному полу,

Как будто честь сама сияла

И грот любовный освещала:

Живое счастие земное

17060 Несовместимо с темнотою...

Еще заметить важно мне,

Что находился в стороне

От поселений и дорог

И людных мест любви чертог.

Любви не нравится цвести

Среди проезжего пути.

Она цветет гораздо чаще

Среди непроходимой чащи

И путь к ее чертогу тайный

17070 Всегда опасен чрезвычайно.

Ведь он затерян был в горах,

Где все внушало дикий страх,

Где был опасен каждый шаг,

Где высь рождала звон в ушах,

И где на каждом перевале

Вас пропасти подстерегали.

Чтоб среди скал не заблудиться

И в бездну чтоб не провалиться,

Остерегайтесь отойти

17080 От проторенного пути!

Но счастлив может быть лишь тот,

Кто горы миновав, войдет

Сюда, в глухую эту чащу,

И дом обрящет настоящий.

Здесь он найдет, что сердцу надо —

В любви удачу и отраду.

Для глаз, для слуха, для души

Есть все, что надобно, в глуши.

Уйти назад — не станет сил.

17090 Я это знаю. Я там был.

Я тоже прежде, в старину,

Был у своей любви в плену,

И в этих побывал краях,

И здесь охотился в лесах;

Здесь я преследовал добычу,

Гоняясь по горам за дичью.

Но редко достигал я цели,

Хоть дни мои в трудах летели.

Я в счастие уже не верю...

17100 Зато я на пещерной двери

Засовы видел, рукоять,

А в глубине ее — кровать.

Кровать резная из кристалла

Огнями радуги сверкала.

Я подходил к ней то и дело,

Любуясь ею оробело.

Весь гладкий пол я исходил,

И как ни крепок мрамор был,

Он был бы мною весь изрыт,

17110 Когда б не зелень этих плит.

Зеленый цвет непобедим.

Он горд могуществом своим

Не вытравишь — как ни трави!

Из этих плит следов любви.

И много, много раз подряд

На стены обращал я взгляд.

Я свод рассматривал подолгу

И любовался втихомолку

Красою белых стен и свода,

17120 Каких не видывал я сроду.

Звездоподобная корона

Ласкала взор мой восхищенный.

Мне сердце согревало солнце

Сквозь маленькие три оконца...

Итак, я всем вам доказал,

Что я пещеру эту знал,

Но так любви и не обрел

И мимо счастия прошел...

Вот здесь, далече от людей,

17130 Тристан с Изольдою своей,

Средь этой местности пустынной.

Лесистой, горной и равнинной.

Предавшись нежному досугу,

Усладой были друг для друга.

И так текли в блаженстве дни.

И были счастливы они.

А утром по росе вдвоем,

Ласкаемые ветерком,

Они бродили по лугам

17140 И льнули травы к их ногам,

И где б они ни проходили

Цветы пестрели в изобилье,

И нежные любви слова

Нашептывала им трава.

И с каждым мигом все чудесней

Переливались птичьи песни.

Они же выбирали путь,

Чтоб у колодца отдохнуть,

И молча шли вдоль ручейка —

17150 Их цель была недалека.

Колодец их как будто ждал

И весело водой плескал.

Их радовало все вокруг —

Все краски лета, каждый звук.

Кто б их отсюда мог согнать?

Но начинало припекать

К полудню солнце, и они

Спешили спрятаться в тени

Трех лип, что были только рады

17160 Обдать любовников прохладой.

Здесь снова можно было смело

Усладу обрести для тела,

И лежа под огромной кроной,

Такой пахучей и зеленой,

Они вдыхали, как могли,

В себя все запахи земли.

От дуновенья ветерка

Вздымались волосы слегка.

Волшебная отрада глазу —

17170 Цветы — напоминали вазу,

В которую до глубины

Стволы трех лип погружены.

Тристан с Изольдой вспоминали

Порой в задумчивой печали

Преданья старины глубокой,

В которых о тоске жестокой,

Любовью вызванной несчастной,

Лился рассказ живой и страстный:

О муках горестных Филлиды[180]

17180 И о страданиях Библиды[181],

Влюбившейся в родного брата

И в том лишь бывшей виноватой,

О карфагенянке Дидоне[182],

Сидевшей на сидонском[183] троне,

Себя убившей, не жалея,

В тоске по милому Энею.

Так за рассказами они

Нередко коротали дни.

Когда же им надоедали

17190 Любовных повестей печали,

Они скрывались снова в келье

И предавались там веселью,

Забыв о горестях своих

И о преданиях чужих.

Там звуки арфы, звуки пенья

Рождали сладкое волненье

В груди Изольды и Тристана,

Их душ залечивая раны.

Когда он пел, — она играла,

17200 Потом она его сменяла,

И запевала вдохновенно.

Вот так они попеременно

Игре и пенью предавались

И музыкою наслаждались.

И если пел один — другой

По арфе ударял рукой.

И пенье, полное тоски,

И звуки струн из-под руки

Сходились в воздухе и там

17210 Взлетали вместе к небесам.

Торжественные их мотивы

Так были сладостно-красивы,

Что прочно вписан их талант

В "La fossiur' a la gent amant",

Как ни была пещера эта

Описана или воспета, —

Все стало правдой лишь тогда,

Когда забросило сюда

Тристана и его подругу.

17220 Без этих двух бывало туго

Хозяйке этого гнездовья,

Которая звалась любовью.

Ведь никогда никто доселе

Не приближался близко к цели

Средь игр любовных и утех,

Но наша пара — ближе всех.

Любви так чисто, как они,

Не предавались искони.

Они не ведали иного

17230 Резона, кроме сердца зова.

А развлечений здесь немало

Природа им предоставляла.

Им очень нравилось вдвоем

Окрестность объезжать верхом.

И взяв с собою арбалеты

Нередко с самого рассвета

Они охотились в горах,

На птичек нагоняя страх.

Но самым лучшим развлеченьем

17240 Была охота за оленем.

У них был верный пес Хиндан[184].

Недолго бился с ним Тристан,

Чтоб отучить его от лая, —

Умней собаки я не знаю.

Прошло немного дней, и вот

Как бы воды набравши в рот,

Наш пес охотится за дичью,

Подкрадывается к добыче.

Сквозь лес густой и сквозь туман

17250 Беззвучно мчится наш Хиндан.

Однако же, на самом деле,

Гнать зверя не было их целью,

И от охотников в отличье

Им не нужна была добыча,

Но за охотою они

В веселье коротали дни.

Мчась по лесу с любимым псом

И позабывши обо всем,

И предаваясь с упоеньем

17260 Опасностям и развлеченьям,

В охоте видели они,

Хоть, впрочем, не они одни,

Источник радости, веселья.

Так в счастии их дни летели.