За два века Англия претерпела немало бурь. В 1199 году после смерти Ричарда I на престол взошел его брат, Иоанн Безземельный (до тех пор известный как принц Джон). В годы правления последнего государство пережило много военных неудач и территориальных потерь (в частности, английские владения на континенте — часть Нормандии и Анжу — перешли под власть французской короны). За свои поражения Иоанн получил еще одно нелестное прозвище — «Мягкий меч» (англ. Softsword), а его имя буквально стало считаться несчастливым: впредь ни один английский монарх не называл так своих сыновей. Но, тем не менее, именно в эту пору в Англии были заложены прочные основы новой политической системы. В 1215 году восставшие бароны (крупные владетельные дворяне) заставили короля подписать Великую хартию вольностей, даровавшую свободному населению ряд прав и привилегий.
Смерть Иоанна Безземельного в 1216 году положила конец очередной смуте, вспыхнувшей в связи с тем, что король пытался уклониться от исполнения условий хартии; бароны, стремившиеся низложить Иоанна, охотно поддержали Уильяма Маршала, 1-го герцога Пембрука, который принял титул лорда-протектора и возвел на трон Генриха III, девятилетнего сына покойного короля. В 1227 году Генрих объявил себя совершеннолетним и начал править самостоятельно. Но и его правление не было спокойным. Со временем он возбудил неудовольствие подданных неоднократными нарушениями хартии, очередными неудачами во Франции и расточительностью. Как следствие, в 1258 году монарх был вынужден заключить с баронами договор о регулярном созыве парламента и еще раз клятвенно подтвердить Великую хартию вольностей. Однако в 1261 году Папа Александр IV разрешил короля от этой клятвы, и в стране вновь началась междоусобица. Войско под предводительством Симона де Монфора, графа Лестера, разгромило при Льюисе армию Генриха; последний был захвачен в плен, однако бежал и в 1265 году вновь сразился с Монфором в битве при Ившеме, во время которой мятежный граф погиб. Это положило конец войне, и Генрих III был восстановлен в прежних правах. Уцелевших мятежников вынудили подчиниться короне, и на некоторое время Англия успокоилась.
19 августа 1274 года на престол взошел Эдуард I, сын Генриха III. Уже в начале своего правления он укрепил английский парламент и придал ему тот облик, который сохранился до наших дней. Король привлек в него городских представителей, которые всегда составляли оппозицию крупной поместной аристократии и были кровно заинтересованы в укреплении центральной власти. Кроме того, в парламент теперь избирались не только по два дворянина от каждого графства (как во время предыдущего царствования), но и по два от каждого города. Депутаты имели право самостоятельно решать, насколько необходимы для блага государства требования короля, и, если те оказывались необоснованными, могли их отклонять. Неудивительно, что парламент практически сразу вынудил королевский совет — ближайших сподвижников монарха — заново подписать Великую хартию вольностей, добавив к ней параграф, в котором говорилось, что без согласия депутатов в стране не могут быть введены никакие новые налоги и выплаты. По примеру своих советников хартию подписал и Эдуард. Таким образом, после целого века политической борьбы этот документ получил окончательное признание.
Первые годы своего правления Эдуард I ознаменовал покорением неспокойного Уэльса и даровал новорожденному сыну титул принца Уэльского, который до сих пор носят наследники английского трона. Смерть в 1290 году малолетней шотландской королевы Маргариты послужила для Эдуарда поводом вторгнуться и в Шотландию — в попытке посадить на престол своего ставленника, однако во время очередного похода (в 1307 году) король скончался.
Его сын, Эдуард II, тоже вел боевые действия против Шотландии, однако весьма неудачно, в связи с чем был принужден в 1322 году признать независимость шотландской короны. К тому же его царствование омрачали баронские заговоры и народные волнения. Король не пользовался популярностью у населения, а его фавориты — корнуолльский граф Пирс Гавестон (1284—1312), а затем Хью ле Диспенсер (1285/1287—1326), — имевшие почти неограниченную власть и употреблявшие ее в своих интересах, вызывали сильнейшее недовольство при дворе и в народе. Это повлекло за собой несколько заговоров. В 1327 году один из них, во главе которого стояла супруга Эдуарда II, королева Изабелла (1295?—1358), увенчался успехом: собравшийся в Вестминстере парламент низложил короля; правителем был провозглашен пятнадцатилетний принц, тоже Эдуард. Вскоре свергнутый монарх погиб при загадочных обстоятельствах, а Хью ле Диспенсер был казнен.
Поскольку новый король был еще слишком молод, для управления государством парламент учредил опекунский Тайный совет в составе двенадцати вельмож, однако на деле верховную власть в государстве осуществляла вдовствующая королева Изабелла вместе со своим фаворитом, Роджером Мортимером (1287—1330). По словам современников, Мортимер, живший в неслыханной роскоши, вел себя как король (см., напр.: Mortimer 2006: 219). В 1330 году его власть показалась повзрослевшему Эдуарду чересчур обременительной, и он казнил любовника матери, после чего стал править единолично.
На военном поприще Эдуард III достиг больших успехов, чем его предшественник. В 1333 году монарх предпринял военную экспедицию в Шотландию и одержал блестящую победу в битве при Хэлидон-Хилл, вернув эту страну под власть Англии. Затем он предъявил права на французскую корону, на том основании, что его мать была дочерью французского короля Филиппа IV Красивого (1268—1314, правил с 1285 г.). Это стало поводом для начала Столетней войны (1337—1453 гг.).
При Эдуарде III Англия одержала во Франции ряд крупных побед. Начиная с 1346 года армией командовал его сын, также Эдуард, талантливый полководец, получивший из-за цвета своих доспехов прозвище Черный Принц (англ. Black Prince). Триумфом англичан закончились знаменитые битвы при Креси (1346 г.) и Пуатье (1356 г.); после годовой осады пала приморская крепость Кале, бывшая, по сути, воротами во Францию.
Но англичане оказались не в состоянии снабжать и поддерживать свою армию на континенте. Черный Принц, лишенный ресурсов, с ослабевшим здоровьем, вынужден был вернуться на родину. Вместе с отцом в 1372 году он предпринял еще один поход во Францию, однако погода оказалась неблагоприятной для высадки войск. В 1376 году принц Эдуард скончался. Смерть сына и наследника стала для короля тяжелой потерей, от которой он так и не сумел оправиться. Эдуард III полностью отстранился от государственных дел, передав власть в королевстве министрам, и вскоре умер.
В годы правления Эдуарда III продолжал эволюционировать парламент. Поначалу представители городских общин заседали отдельно от поместной знати. Затем городские депутаты и мелкое сельское дворянство (джентри) объединились, и в 1343 году возникла так называемая нижняя палата парламента (Палата общин), принявшая на себя роль законодательного учреждения. Древнее собрание прямых вассалов короля (пэров) превратилось в верхнюю палату, сохранившую за собой право служить высшей судебной инстанцией. Так закладывались основы конституционной монархии.
После смерти Эдуарда III претендовать на английскую корону могли сразу несколько человек, в их числе был и Ричард (1367—1400), малолетний сын Черного Принца. Мальчик унаследовал благорасположение подданных, любивших его отца. Возможно, именно поэтому меньше чем за год до смерти немощный Эдуард назначил наследником своего десятилетнего внука, приведя к присяге ему всех епископов, баронов и рыцарей королевства.
В 1377 году Эдуард III скончался и престол перешел к Ричарду II. Между тем события Столетней войны складывались для Англии неудачно. Военные действия требовали дополнительных средств, государственная казна истощалась. Кроме того, англичане не успели оправиться после эпидемии чумы, разразившейся в 1347—1348 годах. Население сильно уменьшилось, и, в попытке справиться с нехваткой рабочих рук и преодолеть финансовый кризис, правительство выпустило ряд специальных статутов, искусственно понижавших заработную плату, и воспретило крестьянам свободное перемещение, по сути закрепостив их. Штрафы, аресты, заковывание в колодки, клеймение, невозможность уйти от нанимателя без его разрешения создавали жесткую систему принуждения. Ордонанс (от фр. ordonner — «приказывать») о рабочих и слугах 1349 года гласил:
Чтобы каждый мужчина и каждая женщина королевства нашего Англии, какого бы состояния они ни были, свободного или крепостного, крепкие телом и в возрасте до шестидесяти лет, не живущие торговлей и не занимающиеся ремеслом и не имеющие собственности, которой бы жили, и собственной земли, и не находящиеся на службе у другого, если его или ее позовут служить соответственно их состоянию, обязаны служить тому, кто их позовет, и брать то вознаграждение деньгами и натурой, которое в местностях, где они обязаны будут служить, обыкновенно давали в двадцатый год царствования короля нашего (Эдуарда III. — В.С) в Англии или в последние пять или шесть лет. <...> И если такой мужчина или женщина, когда его или ее станут нанимать на службу, не захочет этого сделать, и это будет доказано двумя заслуживающими доверия людьми перед шерифом или бейлифом короля или перед деревенским констеблем, где бы это ни произошло, они немедленно должны быть ими или кем-либо из их людей схвачены и отправлены в ближайшую тюрьму и там пребывать под строгим караулом, пока не найдут поручительства в том, что будут служить, как указано выше.
И если жнец, косец или другой сельский работник или слуга, какого бы состояния он ни был, находящийся у кого-либо на службе, раньше окончания условленного в договоре срока от названной службы без разумной причины или без позволения хозяина уйдет, то должен быть наказан заключением в тюрьму, и никто под страхом того же наказания не смеет принимать и держать у себя на службе такого человека.
Никто также никому не должен платить или обещать платить вознаграждение натурой или деньгами больше обычного, как сказано выше, и никто его в ином размере не должен требовать или получать. <...> Равным образом и седельные мастера, скорняки, кожевники, сапожники, портные, кузнецы, плотники, каменщики, кровельщики, кроющие крыши черепицей, лодочные и корабельные мастера, возчики и всякие иные ремесленники и работники не должны брать за свой труд и мастерство больше того, что в названный двадцатый год и в другие предшествующие обычные годы, как сказано раньше, было в обычае платить; и если кто возьмет больше, будет заключен в ближайшую тюрьму. <...> И так как многие здоровые нищие, пока имеют возможность жить выпрашиваемой милостыней, отказываются работать и проводят жизнь в праздности и грехах, а иногда и в грабеже и в других преступлениях, то никто под страхом заключения в тюрьму не смеет, по соображениям благочестия и в виде милостыни, что-либо давать таким, которые без всякого затруднения могут работать, чтобы принудить их зарабатывать необходимое для жизни.
Кроме того, для компенсации военных расходов в 1379 году Палата общин ввела подушный налог, который на следующий год был утроен. Эта мера вызвала сильнейшее недовольство крестьян и стала одной из причин вспыхнувшего в 1381 году восстания. Оно началось в мае в юго-восточных графствах Эссекс и Кент и быстро охватило большую часть страны. Мятеж возглавили деревенский ремесленник Уот Тайлер и бродячий проповедник Джон Болл, автор знаменитых слов, ставших крылатым выражением: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто джентльменом был тогда?» («When Adam delved and Eve span, who was then the gentleman?»)[425] Восставшие разрушали поместья, казнили лордов, судей, сборщиков налогов, жгли документы, в которых были зафиксированы крестьянские повинности. 13 июня отряды повстанцев, не встретив сопротивления, вошли в Лондон. Столица оказалась в руках крестьян и присоединившихся к ним горожан. 14 июня в лондонском предместье Майл-Энд (Mile End) мятежники встретились с юным королем Ричардом II; они потребовали отменить крепостное право, установить умеренный налог за пользование землей и объявить амнистии всем участникам восстания. Монарх был вынужден согласиться, и часть крестьян, удовлетворившись, покинула город. Однако остальные, во главе с Тайлером, настаивали на новом свидании с Ричардом, которое состоялось 15 июня на торговой площади Смитфилд. На сей раз требования были радикальнее: восставшие ратовали за возврат крестьянам всех общинных угодий, ранее превращенных в пастбища, отмену рабочих статутов, уравнивание сословий в правах, секуляризацию церковных земель.
Вот как эта встреча описана современником в анонимной хронике аббатства Св. Марии в Йорке:
И, преклонив колено, он (Уот Тайлер. — В.С.) взял короля за руку, крепко и сильно пожал ее и сказал: «Будь спокоен и весел, брат. Через какие-нибудь две недели общины будут восхвалять тебя еще больше, чем сейчас, и мы станем добрыми друзьями». А король сказал Уоту: «Почему вы не желаете уйти восвояси?» Тот отвечал с божбой, что ни он, ни его товарищи не уйдут, пока не получат грамоту, именно такую, какую хотят получить, и пока не будут включены в грамоту все те пункты, какие им угодно потребовать, угрожая, что лорды королевства будут раскаиваться, если они (общины. — В. С) не получат то, чего желают. Тогда король спросил Уота, какие это пункты, и сказал, что охотно и беспрекословно прикажет записать их и приложить к грамоте печать.
Однако во время переговоров возникло какое-то недоразумение; Уот Тайлер заспорил с королевскими приближенными — возможно, его обращение к королю было сочтено неуважительным. Тайлера попытались схватить, и в стычке он был убит. Воспользовавшись замешательством среди крестьян, Ричард убедил их разойтись.
Вскоре правительство начало репрессии. Руководители восстания (в том числе Дж. Болл) и многие рядовые участники оказались на плахе. К ноябрю 1381 года лишились жизни по меньшей мере полторы тысячи человек — они были казнены либо погибли в боях с карательными отрядами.
Таков исторический контекст, в котором начала складываться и развиваться легенда о Робин Гуде. И пусть в ранних балладах мы не находим реальных персоналий, за исключением некоего «короля Эдуарда», равно как и упоминаний о конкретных событиях (войнах, восстаниях, введении новых налогов), однако, с точки зрения содержания, в этих произведениях, несомненно, есть характерные приметы жизни англичан того времени — и гордость свободнорожденных йоменов и горожан, и меткие лучники, и борьба простых людей с «сильными мира сего».
С начала XII века, с развитием торговли и ремесел, города стали стремиться к большей независимости от центральной власти. Постоянное нахождение «под рукой» государя уже не было для них необходимостью и становилось в тягость. Города требовали у короля права самостоятельно назначать или избирать местную администрацию, следовать местным обычаям в судопроизводстве, чеканить собственную монету, собирать таможенные пошлины и т. д. Кое-где жители особенно настаивали на том, чтобы в городские советы входили представители разных слоев общества, а не только дворяне. Для сформировавшихся сословий купцов и цеховых ремесленников возможность иметь право голоса была весьма желанной. Города, удостоенные этих и других специальных привилегий, назывались вольными (англ, free town).
В 1155 году Генрих II даровал статус вольного города Ноттингему. Согласно выданной хартии (документу, подтверждающему полученные льготы), Ноттингем имел право: взимать налоги с приезжих торговцев, брать пошлину с товаров, привозимых по реке Трент, проводить ярмарку по субботам. Вдобавок город обрел монополию на производство окрашенных тканей в пределах десяти миль. Более того, королевская хартия позволила Ноттингему иметь особый торговый суд, который разрешал коммерческие споры и наказывал тех, кто производил некачественный товар или обманывал покупателей.
Йорк также был обязан Генриху II хартией и статусом вольного города. Интересы богатого и бойкого Йорка в первую очередь защищали представители торговых гильдий, так называемые олдермены (от англ, aldermen — «старейшина»); изначально они ставились монархом, затем эта должность сделалась выборной. В 1173 году, стремясь к еще большим свободам, горожане подняли бунт против короля и учредили у себя независимую коммуну (автономную систему местного самоуправления). Мятеж был подавлен, но наказание последовало относительно мягкое — зачинщики отделались только штрафами в пользу казны. Они не утратили прежних привилегий и в скором будущем даже приобрели некоторые новые.
К 1200 году и Йорк и Ноттингем получили право самостоятельно избирать себе главу из числа местных дворян[426]. Таким главой был мэр, которому помогали трое бейлифов (представителей короля). Мэр вместе с бейлифами председательствовал в суде и следил за состоянием городских финансов. Бейлифы также собирали налоги, регулировали торговлю, обеспечивали выполнение ассиз[427]. Они сами назначали себе преемников, хотя мэр и представители гильдий имели право наложить на их решение вето. Мэр, бейлифы и несколько наиболее уважаемых горожан (от восьми до двенадцати) входили в городской совет, выполнявший ряд важных функций: он даровал права гражданства, выдавал торговые лицензии, надзирал за проведением ярмарок, контролировал работу чиновников.
В числе прочих административных лиц были:
• «ривы» (англ, reeve — «смотритель, управляющий») — помощники шерифа, следившие, в частности, за поступлением налогов;
• коронеры, в чьи обязанности входило расследовать дела об убийствах, грабежах, смерти заключенных, а также о разбойниках и их пособниках;
• архивариус — юрист, присутствовавший в городском суде;
• казначей, собиравший деньги с гильдий на различные общественные дела и мероприятия;
• «мостовые смотрители», которые взимали налоги на ремонт мостов и дорог;
• городские клерки (мелкие чиновники, секретари);
• городские старшины, которые наблюдали за порядком в пределах своих приходов и, помимо прочего, доставляли судебные повестки;
• привратники, взимавшие пошлину за въезд в город;
• мировые судьи, занимавшиеся расследованием некрупных городских правонарушений. Помощь им оказывали специальные судейские стражники, которые представляли собой своего рода «народных дружинников». К концу XIV века таких стражников в Ноттингеме было около тридцати: они избирались на определенный срок из числа местных жителей и обходили свои кварталы, которые хорошо знали. Как правило, хотя бы раз в жизни каждый гражданин мужского пола должен был отбыть эту повинность. Мировые судьи назначали штрафы за выбрасывание мусора и нечистот на улицу, кражу камней из городской стены, продажу испорченного мяса или недопеченного хлеба, нелегальное возведение построек, незаконный подъем цен, нарушение общественного спокойствия и т. д. Кроме того, они играли роль своеобразной полиции нравов, поскольку имели право наказывать сплетников и сквернословов.
В обоих названных городах в XIII—XVI веках имелось множество торговых и ремесленных гильдий. В Йорке тринадцатого столетия их насчитывалось около сотни. Сколько их возникло в Ноттингеме, в точности неизвестно, но, судя по названиям улиц, в нем существовало множество видов ремесел и занятий. На Флетчерс-гейт (от старофр. fleche — «стрела») обитали мастера, изготовлявшие стрелы; на Баркер-гейт — скорняки (англ, barker), на Листергейт — красильщики (англ, lister), на Уиллер-гейт — колесники (англ, wheeler), на Пилчер-гейт (от англ, pilch — «плащ, подбитый мехом») — меховщики, на Фишерс-гейт — рыбники (англ, fisher), на Смит-роу — кузнецы (англ, smith) и т. д. Количество ремесел не всегда поддается подсчету — помимо прочего, еще и потому, что профессиональное деление было достаточно дробным: так, отдельно существовали шляпники и шапочники, башмачники и сапожники, лучные мастера и изготовители тетивы... Наиболее влиятельные торговые гильдии нередко бывали основаны «по инициативе сверху»: к примеру, первая торговая гильдия Ноттингема возникла в 1189 году благодаря указу принца Джона. Большинством ее членов являлись богатые горожане, в чьи обязанности входил контроль над городской коммерцией.
Неудивительно, что гильдии, служившие основой финансового благосостояния города, активно участвовали в его политической, социальной и религиозной жизни. В частности, многие из них занимались благотворительностью: если член гильдии терял возможность работать или разорялся, он получал пособие, пусть и небольшое; вдовы и сироты мастеров также могли рассчитывать на вспомоществование. Кроме того, братства раздавали милостыню, содержали священников, отправлявших заупокойные службы по усопшим членам гильдии, порой строили на свой счет приюты и богадельни. Зачастую стараниями торговых и ремесленных корпораций открывались городские школы, где детей и подростков обучали чтению, счету, письму, а также иностранным языкам и ведению бухгалтерии — то есть тому, что могло понадобиться будущим купцам и мастерам. По сути, эти школы стали основой светского обучения в городах.
Также у каждой гильдии, как правило, существовала «своя» церковь и определенные в ней обязанности: к примеру, в XIV—XV веках перчаточники и башмачники жертвовали деньги на негасимые свечи в кафедральном соборе Ноттингема. На Праздник Тела и Крови Христовых[428] гильдии разыгрывали пьесы на разные библейские сюжеты. В этих произведениях нередко усматривались более или менее явные ассоциации с ремеслом исполнителей. Так, историю о строительстве ковчега разыгрывали плотники, прямо на сцене демонстрируя свое мастерство; виноторговцы ставили пьесу о свадебном пире в Кане Галилейской; пекари инсценировали Тайную вечерю, а изготовители свечей — сюжет о Вифлеемской звезде.
У каждого ремесла имелся небесный покровитель из почитаемых Церковью святых. Обычно между ремеслом, с которым он ассоциировался, и личностью самого святого существовала некоторая связь. К примеру, пророк Илия, взятый на колеснице на небо, был покровителем конюших; святой Иосиф Обручник почитался плотниками; апостолы Андрей и Петр, будучи из рыбарей, считались хранителями рыбаков и корабельщиков.
Поскольку гильдии определяли ритм и жизнь торгового города, его естественный центр, разумеется, представляла торговая площадь. На ней находились многочисленные склады, а разные ее места зачастую носили красноречивые названия — Хен-кросс, Баттер-кросс, Молт-кросс (букв.: Куриный, Масляный, Солодовый перекрестки). Там продавались соответствующие товары, привозимые в город из ближайших деревень. Помимо небольшой еженедельной ярмарки, привлекавшей только окрестных жителей, на площади два-три раза в год проводилось и несколько крупных, на которые съезжались издалека. Главная ноттингемская ярмарка, получившая название Гусиной (англ. Goose Fair), начиналась в день св. апостола Матфея (21 сентября) и продолжалась неделю. Лейтонская ярмарка устраивалась одноименным аббатством, расположенным близ Ноттингема, и также длилась семь дней, начинаясь 11 ноября.
Площадь служила не только пространством для торговли — по ней проходили торжественные процессии, во время праздников туда стягивались бродячие музыканты, жонглеры, акробаты и танцоры, там оглашались указы, объявления и приговоры, совершались казни. К XIV веку виселица и колодки сделались непременными атрибутами городской площади. Поэтому неудивительно, что именно туда приводят трех сыновей вдовы из соответствующей баллады и Виля Клаудсли — друга отважного Адама Белла.
В балладах Робин и его друзья не раз называют себя йоменами. Но что же это за сословие, принадлежностью к которому так гордятся герои?
Иомены были лично свободными держателями земли. Получая надел от лорда, они при этом не становились зависимыми от него и могли переселиться куда угодно. Лорд, на земле которого они жили, не налагал на них никаких трудовых повинностей. Они платили ренту за землю, налоги и пошлины в королевскую казну, а также церковную десятину, имели право свидетельствовать в любом суде (гражданском и уголовном), выступать в качестве присяжных и апеллировать в королевский суд, в обход прочих инстанций, практически по любому поводу — от расследования убийства до земельной тяжбы. При желании йомены могли исполнять должности деревенских старост, управляющих, сборщиков налогов, лесничих, присяжных, стражников и клерков в поместном суде.
Ни шериф, ни тем более отдельно взятый сеньор не имели права по собственному усмотрению и без веской причины арестовывать, штрафовать, лишать имущества, заточать в темницу, избивать, увечить и уж тем более убивать йоменов. Пока те были чисты перед законом, их жизнь и имущество оставались неприкосновенны.
Социальный статус персонажей баллад внешне обозначен довольно четко: все они носят меч (и тем отличаются от крестьян). В ранних текстах дубинкой (англ, quarterstafl) сражается только горшечник; самого Робина авторы вооружат ею не ранее XVII века. Действительно, владение оружием не только не воспрещалось йоменам, но и, фактически, вменялось в обязанность. С XIII века им стало прямо предписываться иметь дома лук и меч и регулярно, под угрозой штрафа, упражняться в стрельбе и фехтовании. Каждый вольный арендатор считался потенциальным ополченцем, который был обязан по призыву вступить в строй с оружием (умея, естественно, с ним обращаться)[429]. И именно свободнорожденные (англ, freeborn) йомены — своеобразный средний класс «старой веселой Англии» — составили ядро нации и утвердили ее могущество в эпоху Столетней войны, в битвах при Креси и Пуатье, где прославленные английские лучники одолели непобедимую прежде рыцарскую конницу.
Этот пережиток древнего права в Средние века использовался достаточно часто. Изначально объявление вне закона, по сути, представляло собой отсроченный смертный приговор, изрекаемый обществом, в котором нет полиции и профессиональных палачей. Настичь изгнанника и убить, как дикого зверя, было правом и обязанностью всякого законопослушного человека. «Отныне на нем волчья голова» — эта фраза, официально обрекающая беглеца от правосудия на положение бесправного изгнанника, употреблялась в судах вплоть до XIII века, а в устной речи бытовала еще дольше. Но, по мере того как родоплеменные обычаи сменялись прочной государственной властью и увеличивалось количество законов, охраняющих человеческую жизнь, статус изгнанника переставал быть таким уж страшным. Объявление вне закона из самостоятельного наказания превратилось в уголовную процедуру, средство вынудить беглого обвиняемого предстать перед судом. Судьи и юристы настаивали, что к этой мере следует прибегать лишь в случае тяжкого злодеяния, караемого смертной казнью (убийство, грабеж). Но на практике нарушителя зачастую объявляли вне закона, даже если совершённое им преступление не относилось к уголовным. Такой человек мог еще оправдаться или добиться смягчения своей участи, добровольно явившись в суд. Убийца же или грабитель заочно приговаривался к смертной казни и лишался прав состояния с конфискацией имущества. Узы присяги и феодальной верности в отношении беглеца считались расторгнутыми. Все юридические действия с участием изгнанника аннулировались; брак, заключенный после совершения преступления, мог быть расторгнут.
Теоретически, с точки зрения закона, изгнанник был беззащитен. В одних графствах его разрешалось убить при любых обстоятельствах и совершенно безнаказанно, как волка; в других закон дозволял расправляться с таким преступником, только если он противился поимке или убегал от погони. Но, в любом случае, схватить его или объявить о нем властям считалось долгом каждого гражданина.
После вердикта шериф или иные представители местной власти являлись на ту землю, где проживал преступник (и, с большой вероятностью, продолжала жить его семья), чтобы арестовать его имущество. Если дело происходило в деревне, дом и прочие постройки порой разрушались до основания. И разумеется, впредь там должны были селиться люди, за благонамеренность которых землевладелец мог поручиться.
Традиционно объявлению вне закона подлежали только мужчины. Женщина не могла быть подвергнута этому наказанию, поскольку с древнейших времен считалась как бы не вполне дееспособной и не включалась в систему права как самостоятельный субъект[430]. Однако начиная с середины XII века женщина могла стать если не «outlaw», то «waif» (англ. — букв.: «ничьей»), что влекло за собой сходные последствия.
Родственников же изгнанника не наказывали по факту кровной связи, хотя его семья рисковала лишиться имущества, конфискованного в пользу короля. Гораздо серьезнее дело обстояло с пособничеством. Укрыватели и сообщники воров, грабителей и разбойников, согласно Кларендонской ассизе (1166 г.), точно так же подлежали аресту и наказанию. За содействие преступникам полагалась смертная казнь через повешение, поскольку пособничество приравнивалось к измене. Таким образом, попытка поддерживать связь с родственником или другом-изгнанником была чревата большими неприятностями, а если дело происходило в деревне, могла пострадать вся крестьянская община, связанная круговой порукой. Протянутый за окно кусок хлеба, проданная незнакомцу рубашка, гостеприимство, оказанное преступнику, умолчание о подозрительном чужаке, появившемся по соседству, — всё это могли счесть пособничеством. Специально назначенные представители каждого населенного пункта — законопослушные и достойные доверия граждане — обязывались извещать власти о совершённых в округе преступлениях, а также о замеченных в последнее время сомнительных личностях.
Как правило, сообщать об изгнанниках было вполне в интересах местных жителей, поскольку лица, объявленные вне закона, зачастую представляли для них серьезную опасность. Но кто же были эти «лесные братья», которых следовало опасаться и крестьянам, и горожанам? Среди них встречались как профессиональные преступники, не признающие иного образа жизни, так и люди, загнанные в чащу страхом смерти — дезертиры, беглые крепостные, браконьеры, а также те, кого на нарушение закона толкнула нужда. Одни выходили грабить на большую дорогу, другие предпочитали бродяжничать и перебиваться по деревням мелким воровством. Нередко изгнанники сбивались в банды. В средневековой Англии последние представляли по-настоящему большую проблему: иногда разбойничьи шайки годами безнаказанно терроризировали путников и местных жителей. В документах того времени мы находим немало жалоб на бандитов, не знающих никакого удержу. Так, доминиканский проповедник Джон Бромьярд (John Bromyard; ум. 1352?) в 1330 году писал:
Что касается растущего [в лесах] количества мошенников и злоумышленников, это позор для страны даже в глазах иностранцев, и число преступников, несомненно, увеличивается, как и число обманщиков, лжесвидетелей и пособников всяческих негодяев. Злые люди множатся и действуют всё наглее: грабят, увечат, убивают, ломают руки и ноги, жестоко избивают — вот каковы дерзкие преступления злоумышленников и тех, кто оказывает им влиятельную поддержку в беззакониях, так что никто не осмеливается обвинить их или заключить в тюрьму.
Пожалуй, даже современникам трудно было разобраться, кто разбойничал из жажды легкой наживы, а кто ушел в лес из-за несправедливости, поскольку в суде о своей невиновности заявляли практически все.
Таким образом, хотя в балладах и нет достоверного отражения конкретных исторических событий, эти произведения полны реалий, которые необходимо учитывать, если мы хотим максимально восстановить картину мира «робин-гудовской Англии». Ведь и гордые своими привилегиями йомены, и независимые горожане-ремесленники, и, наконец, изгнанники, окруженные многочисленными опасностями, от нее неотделимы.