Как уже отмечалось, споры о том, существовал ли Робин Гуд на самом деле, не прекращаются до сих пор. Большинство современных ученых полагают, что прототипом легендарного героя действительно послужило реальное историческое лицо, хотя многие не берутся сказать наверняка, какое именно (см., напр.: Hilton 1958; RRH 1976; Holt 1982; Hanawalt 1992; Freeman 1993; Knight 1994; RH 1995; RHPC 2000). Отчасти проблема заключается в том, что имя «Роберт» в средневековой Англии, особенно в XIII—XIV веках, было весьма распространенным, как и уменьшительное от него — Робин. Прозвище «Гуд» (в разных написаниях: Hood, Hode, Hude) также встречалось довольно часто, поскольку худ (англ, hood) — надевавшийся отдельно от верхней одежды капюшон с пелериной — был очень популярным элементом костюма той эпохи. То есть словосочетание «Robin Hood» можно с легкостью истолковать как «Робин Капюшон» или «Робин в капюшоне». Иными словами, неудивительно, что в средневековых документах значится изрядное количество Робертов, Робинов и Робин Гудов. И некоторые из них, нарушив закон, отправлялись в изгнание.

Самое первое упоминание некоего Робина-изгнанника в средневековых источниках относится к 1225 году. Тогда йоркширский шериф Юстас Лоудэм внес в список административных расходов два шиллинга — на покупку цепи, чтобы повесить некоего Роберта из Уэзерби (англ. Wetherby). Вероятно, тот был разбойником; в любом случае, на его ликвидацию власти истратили немалые средства: сначала королевский казначей выдал шерифу сорок шиллингов для того, чтобы «разыскать, изловить и казнить Роберта из Уэзерби, изгнанника и злодея» (цит. по: Crook 1988: 68), а затем, когда деньги закончились, еще двадцать восемь — с той же целью. Скорее всего, упомянутый преступник был убит при поимке, а его тело вывешено в Йорке на всеобщее обозрение. Однако этот Роберт не носил прозвища «Гуд».

Самое же раннее документальное упоминание о человеке по имени Роберт Год (Hode), или Гуд, относится к 1226 году. После того как он не вернул долг аббатству Св. Петра в Йорке, его имущество, стоимостью в тридцать два шиллинга и шесть пенсов, было конфисковано, а самого его объявили вне закона. Примечательно, что Роберт Год из Йорка — единственный известный нам ранний носитель этого имени, подвергнутый такому наказанию. Далее, в йоркширских документах с 1226 по 1234 год встречаются девять упоминаний о сбежавшем от суда Роберте с созвучными прозвищами (Год, Гуд, Хоббегуд), причем с большой долей вероятности можно утверждать, что это один и тот же человек. Хотя никаких свидетельств того, что злостный должник Роберт Год после своего бегства сделался разбойником, у исследователей не имеется, он, тем не менее, остается одним из наиболее вероятных кандидатов в «подлинные» Робин Гуды.

Не исключено, что определенный вклад в формирование образа Робин Гуда, особенно в варианте благородного героя, незаконно лишенного наследства, мог внести Фалк Фицуорен — могущественный шропширский лорд. В 1200—1203 годах он вел настоящую войну с королем Иоанном Безземельным, преимущественно за восстановление своих прав на замок Виттингтон, и был объявлен вне закона.

Также стоит упомянуть и о сэре Роберте Туинге (Robert Thwinge, или Thweng), который, взяв себе имя Уилкин Уизер[431], в 1230 году собрал шайку, которая под его предводительством грабила монастыри и раздавала запасы зерна беднякам. Впрочем, здесь можно возразить, что в ранних балладах мы не находим мотива «Робин Гуд грабит богатых, чтобы помогать бедным», однако то, что объектом неприязни Роберта Туинга в первую очередь были священники, а местом, где разворачивались события, — северный Йоркшир, все-таки позволяет рассматривать этого человека в качестве возможного прототипа лесного стрелка. В 1239 году, вероятно, устав от бродячей жизни, сэр Роберт отправился в Рим и получил прощение от Папы, а в 1240-м, присоседившись к Ричарду Плантагенету, графу Корнуолльскому, отправился в крестовый поход, из которого вернулся в Англию спустя два года. Умер Роберт Туинг мирно, в 1247 году.

Был также и Роджер Годберг (Roger Godberg; ум. 1276?), рьяный сторонник графа Симона де Монфора и участник возглавленного им баронского восстания 1264—1267 годов против короля Генриха III. После разгрома мятежников Годберг был объявлен вне закона и бежал в Шервудский лес, где стал обитать со своими сподвижниками. При этом он пользовался покровительством одного из местных дворян-землевладелыдев, что отчасти напоминает события «Деяний». Тем не менее нет никаких свидетельств того, что Годберг когда-либо выступал под прозвищем «Робин Гуд», а в ранних балладах о «зеленом лесе» мы не находим ни намека на восстание баронов.

Однако, скорее всего, прямым прототипом знаменитого стрелка Годберг все-таки не был: последнего объявили вне закона в 1267 году, а первое документальное упоминание Робин Гуда относится к 1262 году: в судебных отчетах графства Беркшир «Робингудом» (лс!), то есть вором, разбойником, назван некий правонарушитель. На протяжении следующих ста лет можно найти множество примеров сходного словоупотребления: Александра Робингуда разыскивали за кражу в Эссексе; Гилберта Робингуда освободили на поруки в Саффолке; Роберта Робингуда приговорили к смертной казни в Гэмпшире за кражу овец; Джона Робингуда судили за убийство в пьяной драке в таверне; Уильяма Робингуда, члена разбойничьей шайки, повесили за грабеж и укрывательство, и т. д. Исходя из такого количества преступников с интересующим нас прозвищем, можно сделать два вывода: либо к середине XIII века легенда о Робин Гуде, в том или ином виде, уже сформировалась и имя лесного стрелка сделалось нарицательным, либо, наоборот, данное прозвище предшествовало появлению балладного персонажа, которого назвали Робин Гудом просто потому, что это было самое подходящее для разбойника имя. Глядя на некоторые варианты написания (например, Robehode или Robbehod), можно даже предположить, что «Робин Гуд» — вовсе не имя, а искаженное сочетание слов «robber in the hood» (англ. — букв.: «грабитель в капюшоне»). Глубокий капюшон — худ, который можно было натянуть на лицо, при необходимости вполне мог играть роль маски.

Но у знаменитого изгнанника было и другое прозвище — Локсли, приписанное ему английским антикваром Роджером Додсвортом (Roger Dodsworth; 1585—1654). По словам последнего, Робин родился в южном Йоркшире и был объявлен вне закона за убийство отчима; пока преступник прятался в лесу, ему помогала родная мать; позже он познакомился с Маленьким Джоном, который носил титул графа Хантингтона (см.: Knight 2003: 88). Неизвестно, почерпнул ли Додсворт эти сведения из какого-либо утраченного источника или же попросту выдумал их сам; однако хроники графства Йоркшир свидетельствуют, что в 1245 году перед судом действительно предстал некий Роберт Локсли (см.: CRR 1999: 449) — а брать в качестве прозвища название своего родного города или селения было в Средние века распространенной практикой.

Другой же антиквар, Джозеф Хантер (Joseph Hunter; 1783—1861), утверждал, что Робин Гуд обитал в йоркширских лесах в начале XIV века. В качестве доказательства он называл имя вполне реального человека, который, по его мнению, и был «тем самым» Робин Гудом. Это — некто Роберт Гуд из города Уэйкфилд, находившегося всего в десяти милях от Бернисдейла, традиционного места подвигов легендарного стрелка. Вдобавок названный Роберт был женат на женщине по имени Матильда — а именно это имя приписывали подруге Робина, принявшей в лесу прозвище «дева Мэрион». Дж. Хантер выдвинул довольно сложную теорию: он утверждал, что Роберт Гуд был сподвижником мятежного графа Ланкастера, который в 1322 году потерпел поражение от Эдуарда II в битве при Боробридже; но затем Роберт получил прощение от короля во время визита последнего в Ноттингем (в ноябре 1323 года) и поступил к нему телохранителем. И действительно, в списке дворцовых слуг за 1232 год мы находим некоего Робина Года, или Хода (см.: Hunter 1852). Впрочем, версия Хантера не выдержала проверки временем: в XX веке удалось доказать, что Робин Год на самом деле был принят на службу намного раньше 1323 года, а потому не имел никакого отношения к графу Ланкастеру (см., напр.: RH 1999: 383).

Существует и еще один вариант ответа на вопрос: «Кем был Робин Гуд?» В XIX веке особую популярность обрела версия о лесном стрелке — англосаксе и отважном борце за справедливость. В немалой степени этому, разумеется, способствовал Вальтер Скотт, опубликовавший в 1819 году роман «Айвенго». То, что легенда о Робин Гуде — саксе и вправду могла иметь исторические корни, допускают и ученые: согласно этой версии, одним из наиболее вероятных его прототипов считается англосаксонский дворянин Херевард Зоркий (Hereward the Wake; 1035?—1072?), чьи приключения отчасти напоминают деяния Робин Гуда. Впрочем, известны и другие изгнанники-англосаксы: например, Эдрик Дикий (Eadric Silvaticus), один из вождей антинорманнского сопротивления, а также некий Суэйн, в XI веке рыскавший со своей шайкой по йоркширским лесам. Последний упоминается в картулярии (собрании записей) аббатства Селби (Selby). Помимо прочего, средневековый хронист описал, как один из приспешников Суэйна, «проклятый вор», ограбил местного аббата (см.: Green 1990: 67, 89; Dobson 1996: 34). Таким образом, не исключено, что похождения разных изгнанников-англосаксов, таких как Суэйн, Эдрик, Херевард и других, и их стычки с властями постепенно слились воедино, образовав ядро легенды о местном герое.

Подтверждением гипотезы о Робине-ашло саксе может служить и то, что в балладах о «зеленом лесе» мы находим некоторое количество топонимов, отсылающих к саксонским временам: например, Уотлинг-стрит или церковь Св. Марии Магдалины в деревне Кэмпсолл (Бернисдейл), известная с XI века. По местному преданию, именно в этой церкви венчались Робин Гуд и дева Мэрион.

Как мы видим, у легендарного стрелка обнаруживается немало возможных прототипов, и большинство версий можно подкрепить достаточно убедительными аргументами. При этом окончательно подтвердить тот или иной вариант едва ли возможно, чему есть несколько вполне понятных причин. Объективных исторических примет в балладах немного; из реально существовавших лиц в относительно ранних текстах названы лишь король Эдуард (в XIII—XIV веках это имя носили три монарха) и «королева Екатерина» (также одна из нескольких возможных), жившая уже в XVI веке, а в некоторых поздних — Ричард Львиное Сердце. Всё это, конечно, мало способствует достоверной «реконструкции».

Надо заметить, что первые ее попытки предпринимались достаточно рано, причем «вписать» Робина в реальную историю пытались не безымянные сочинители песен и баллад, а хронисты, не отделявшие факт от легенды. Что любопытно, имя знаменитого изгнанника поначалу фигурировало, в основном, в хрониках шотландских историков. Так, по мнению одного из них, Эндрю Уинтонского (Andrew of Wyntoun; 1350?—1425?), Робин жил во времена Эдуарда I, в конце XIII века. Примерно к той же эпохе похождения лесного стрелка отнес и анонимный автор, в середине XV века дополнивший латинский «Полихроникон»[432] бенедиктинского монаха Ранульфа Хигдена (Ranulf Higden; ум. 1364?) кратким упоминанием о легендарном разбойнике. Еще один шотландец, Уолтер Бауэр (Walter Bower; ок. 1385—1449), причислил Робин Гуда к участникам восстания 1264 года под предводительством графа Симона де Монфора. Однако самым известным хронистом, упомянувшим нашего героя, был Джон Мэйджор (John Major; 1467—1550), автор «Истории Великобритании» («Historia Majoris Brittaniae»; 1521), который назвал его современником короля Ричарда I. Он же первым поведал и об обыкновении Робин Гуда грабить богачей и раздавать их добро беднякам. Впрочем, окончательно образ лесного стрелка в массовом представлении сформировал Вальтер Скотт: во многом благодаря ему и доныне большинство людей, которым в том или ином виде знакома легенда о Робин Гуде, автоматически относят похождения героя к эпохе Ричарда Львиное Сердце.

Помимо прочих, существует и мифологическая теория происхождения образа Робин Гуда. Она восходит к 1584 году, когда английский землевладелец и член парламента Реджинальд Скот (Reginald Scot; 1538?—1599), автор книги «Открытие колдовства» («The Discoverie of Witchcraft»), отождествил Робин Гуда с германским кобольдом Худекином [нем. Hodeken, Hudekin, Hutchen) и с лесным духом по прозвищу Робин Славный Малый.

Мифологическая версия также нашла себе сторонников. Ее приверженцы, в основном в XX веке, отождествляли лесного стрелка уже не только с персонажами низшей демонологии, но и с языческими божествами, остатки культов которых сохранялись в средневековой Европе (см.: Murray 1931; Graves 1948; Tardif 1983; Stock 2000), например, с кельтским богом Кернунном или его воплощением — Герном-охотником, человеком с оленьими рогами на голове. Если верить У. Шекспиру, он представлялся людям так:

Конечно, этот пугающий образ мало чем напоминает веселого стрелка, но, тем не менее, определенные параллели между Терном и Робин Гудом провести все-таки можно. Последний также выглядит как нечто органически связанное с окружающей его природой, и для врагов, которые приходят в лес не с добром, он также бывает страшен.

Однако, несмотря на некоторое его сходство с мистическими существами, сторонникам мифологической теории можно возразить: хотя Робин и выказывает необыкновенное искусство стрельбы, фехтования и маскировки, его умения отнюдь не сверхъестественны. Столь же ловкими и могучими выглядят герои и многих других баллад, в которых речь совершенно точно идет о людях. Взяв, к примеру, серию «песен» о клане Армстронгов — обитателях англо-шотландского пограничья, — мы увидим, что они обладают теми же качествами, что и Робин Гуд (сила, сноровка, хитрость).

Есть, наконец, и теория, согласно которой легенда о лесном стрелке — это результат довольно сложной системы литературных заимствований. Так, некоторые исследователи предполагают, что свою лепту в создание образа Робина внесли средневековые французские пасторали, в частности «Игра о Робине и Марион»: в ней мы найдем и жизнь на лоне природы, и верных друзей, и бой на дубинках (см.: Knight 2008: 198). Впрочем, эту точку зрения не удается ни доказать, ни опровергнуть.

Не прекращаются споры и о том, к кому были обращены «истории» о Робин Гуде. Одни ученые считают, что они предназначались для мелкопоместных дворян (джентри), другие — что их сочиняли и исполняли в городской, в первую очередь торгово-ремесленной, среде. И действительно, в произведениях цикла, особенно ранних, обнаруживается немало примет городского быта. Так, «структура» лесного братства напоминает внутреннюю иерархию гильдии: разбойники обращаются к Робину «master» (англ. — «хозяин»), как подмастерья к наставнику, а друг к другу — «bretheren» (англ. — «братья») или «fellows» (англ. — «товарищи») (см.: Ohlgren 2000: 180). В текстах неоднократно упоминаются займы и поручительство, мена и продажа товара, линкольнское сукно в качестве «униформы» и т. д. Наконец, горожане вторгаются в границы леса лично: горшечник, скорняк, мясник, лудильщик — все они, приходя во владения Робина, вступают с ним в яростный бой.

Однако один из самых авторитетных современных «робиноведов» профессор Кардиффского университета Стефен Найт утверждает, что целевой аудиторией баллад изначально были не мастеровые и не джентри, а йомены — крестьяне-землевладельцы, к числу которых относил себя и Робин Гуд (см.: Knight 2003: 33—44). Ведь стрелок не просто зовется «славным йоменом», но и выражает идеи и настроения именно этого сословия.

Если касательно «адресатов» баллад в исследовательской среде обнаруживаются серьезные разногласия, то об их авторах можно говорить более уверенно. Скорее всего, до изобретения книгопечатания эти произведения слагались как неграмотными народными сказителями, так и опытными менестрелями — поэтами и музыкантами, хорошо знакомыми с рыцарскими романами и античной мифологией. Однако с развитием книжной торговли баллады в огромном количестве начали поставляться профессиональными сочинителями, которые буквально специализировались на этом жанре, сделавшемся в XVI—XVIII веках невероятно популярным. В результате легенда о Робин Гуде достаточно быстро перешла в область массовой литературы, производство которой было поставлено на поток.

* * *

Итак, на протяжении нескольких столетий — с XIV по XIX век — баллады пользовались огромным спросом. Причины этого успеха нетрудно понять. В первую очередь, баллада была обязана ему своей безыскусносгью, простотой, общедоступностью, легкостью запоминания, незатейливым, даже грубоватым юмором и, несомненно, злободневностью. Причем справедливо это как для баллад-однодневок, которые не задерживались в народной памяти надолго, так и для произведений, передававшихся из уст в уста даже спустя много лет после их возникновения. Ведь некоторые сюжеты и темы — взаимоотношения правителя и подданного, отчаянные поиски правого суда, нелегкая жизнь простого человека и его вражда с сильными мира сего, дружба и верность, преграды, встающие на пути влюбленных, — остаются актуальными вне зависимости от эпохи.

Хотя баллада долго считалась исключительно простонародным развлечением, с течением времени она сделалась достойным образцом изящной литературы — и легенда о Робин Гуде обрела повсеместное признание, подкрепленное авторитетом ученых и профессиональных поэтов. Каким бы переделкам ни подвергалась легенда о знаменитом стрелке, как далеко бы она ни отходила от исторической реальности, кем бы ни был ее главный герой — угнетенным йоменом, несправедливо обиженным дворянином или загадочным хранителем леса, — неизменным оставалось то, что привлекало слушателей и читателей во все времена. Это пронзительная история о верности, дружбе и внутренней свободе — и вечная мечта о всеобщей справедливости.