И бурная Обь, где бога секут

И ставят в угол глазами.

Глава четвертая

^{Иртыш. — Грандманжа. — Астраханские ловцы. — Самарово. — Волнующая встреча. — Буря. — Малый Атлым и Большой Атлым. — Ружья начинают стрелять сами. — Джигетай и кулан.}

Иртыш суров, угрюм. За Тобольском быстро снижается берег, густые таловые джунгли подходят к самой воде. Цвета ржавого железа, вода холодная и неживая, как желатин.

Никто уже не шутит на пароходе. И не поют.

Куличье царство.

С берега на берег перелетают маленькие перевозчики, черныши, фифишки. Кричат травники, мелькают пёстрые кулики-сороки. То тут, то там поднимаются с воды утки.

Валентин хватает меня за рукав.

— Гляди, гляди: сейчас разрежет!

Перед самым носом парохода бежит по воде чёрная с белым на крыльях утка. Она машет крыльями, как руками, улепётывает изо всех сил.

— Раскрошит! — волнуется Валентин. — Будь я гад, раскрошит колесом!

— Уйдёт как хочет.

— Не видишь: она же летать ещё не умеет!

— Давай на спор? На две грандманжи?

— Смешно прямо!.. Ну, давай. Ставь четыре чая.

— Пошла!

Как раз в эту минуту утка исчезла в воде — и сейчас же широкий нос парохода скрывает от нас то место на воде, где только что была птица.

— Готово! — говорит Валентин. — Тащи чай.

— Идём-ка на левый борт.

Только мы подошли к перилам, чёрная головка выскочила из воды недалеко от борта.

— Видал?

Но уж головка опять исчезла.

— Обождать! — говорит Валентин. — Ещё ничего не доказано.

Проходит минута. Чёрная утка внезапно появляется на гребне поднятой пароходом волны, поворачивает к нам голову и спокойно плывёт к берегу.

— Чёрт!.. Твои две грандманжи!

Я предпочёл не объяснять ему, что играл наверняка. Хохлатая чернеть — великолепный пловец и ныряльщик. Она могла взлететь, но предпочла уйти под водой.

Я просто сказал:

— Тащи-ка обед!

На «Москве» есть буфет. Мы распределили между собой обязанности: Валентин должен заботиться о чае, таскать кипяток, а я — обед и ужин.

В средней части парохода, против машинного отделения, каютки с надписями: «Кухня», «Посудная», «Буфет», «Грандманжа».

У грандманжи надо стать в хвост — тут всегда очередь — и получить обед, а вечером ужин.

Сегодня этим делом вместо меня придётся заняться Валентину.

* * *

Через сутки останавливаемся в Демьянском.

Глинистый берег, берёзовые рощицы.

Где-то дальше по реке Демьянке год назад выпустили американских крыс — ондатр. Они уже расплодились, разбрелись по всей округе. Скоро будет новый промысел у демьянских охотников.

* * *

Валентин пишет этюд в каюте. В открытое окно просовывается голова, другая, третья, четвёртая…

— Отходи, ребята, — сердится Валентин. — Свет закрыли.

Отстраняются, но скоро опять заглядывают.

Молодые всё парни, обветренные лица, рубахи на груди открыты. Их встречаешь на всём пароходе — внизу, наверху, во всех классах. Так табунком и ходят.

Разглядывают этюд.

— Наверху — это форма облаков, — говорит один.

— Правильно нарисовал: облака сейчас перистые и кучевые, — замечает другой.

Мы разговорились. Парни оказались из Астрахани.

— Как вас сюда закинуло?

— Артель мы, ловцы. В Москве контракт подписали: три месяца рыбу ловить за Обдорском. Рыбы, вишь, у них тут полно, а взяться настояще не умеют. Ловят, как при царе Горохе ловили. А мы, вишь, сызмальства по красной рыбе, у нас культура по этой части, лучшие ловцы в СССР считаемся. В артели семеро нас из одной деревни. Старшой — татарин. Хороший мужик, мы его — в случае чего — не выдадим, не бросим. Нас ведь как: где — пожалуйте! пожалуйте! — а где и на кулачки встречают, пострели их зараза. Наших тут много работает, на Обе. Уж не первый год. Рыбницы завели моторные, плавучие садки живорыбные, сбрую всю рыболовную — всё по-нашему.

Татарских селений больше нет: мы уже в Земле Югорской — в стране вогулов и остяков. Но не видно и юрт туземцев. Ни одного человека на берегу, ни лодочки на реке.

Принялся ветер, вода почернела. Берег пошёл скалами, на скалах — тайга. Мощные кедры над ней покачивают большими головами.

Под скалами на узкой полосе берега — посёлок. Уходит вглубь, в падь Самарово^[4].

Где я? Что напомнил этот дикий пейзаж?

Ах, да: картина из рассказов Джека Лондона — Клондайк.

Те же безжалостные скалы, чёрный лес, свирепая река. Край, где нет места нежному выкормышу городов. И люди тут простые, крепкие, как сутунки. Их инструменты — топор да ружьё.

Пристань.

Битва у сходней. Волосатые, с громадными узлами, с коваными сундуками за спиной. Прут как на приступ: посадка. В толпе нет ни одного туземца.

Русские — переселенцы.

За пристанью — мокрый луг, огромные круглые стога на низких срубах. Формой напоминают жилища африканских негров. Какие-то люди подходят, сгибаются, лезут под стог, в низенькие двери срубов. Неужели живут там?

Посадка окончена, движение прекратилось. Я схожу по пустым сходням, опускаю письма в ящик на пристани.

На ящике бумажка:

«Следующая выемка — в четверг».

Узнаю, какой сегодня день. Воскресенье.

«Москва» даёт свисток.

Пристань, стога, дома плывут назад.

Никто не машет платком.

«Москва» потянула за собой громадную баржу.

* * *

Ветер ревёт. Идём вдоль скалистого чёрного берега. Сумерки.

Через час из всех кают выползают пассажиры, зябко кутаются кто во что. Все возбуждены. Все скучиваются на спардеке. Чувствуется близость какого-то события.

Ветер ревёт. Чернеет вода. Сумерки сгущаются.

Сейчас, вот сейчас… То, что должно совершиться, кажется необычайным, почти страшным. Будет встреча. И она неизбежна.

Сейчас Иртыш сольётся с одной из величайших рек мира — с Обью.

Могучая, тёмная, широкая вода. Прямо из воды поднимаются кучи деревьев. Голые островки. Протоки.

Пролетает стадо диких гусей, потом ещё, потом один гусь медленно перерезает путь корабля и тяжело, задом оседает на воду.

Идём прямо в берег. В тёмной тайге светлеют обнажённые скалы. За Северной горой — так называется берег впереди — разрывает облака холодная заря луны.

Под Северной горой — Обь. Рукава рек спутались среди островов. Железная грудь парохода врезается в великую реку. В чёрной воде крутятся пенные змеи.

Справа впереди чуть мелькает на воде огонёк: мигалка, фонарь на буйке.

Оставляем его справа. Мы — под чёрным высоким берегом. Мы — в бурной Оби.

Тут всё — одна неразделённая стихия, хаос: вода, камень, небо, тайга. Всё одинаково ощутимо — твёрдо, жёстко, грубо. Всё перемешано, нагромождено, как на складе железного лома.

Искры летят из трубы парохода, обгоняют его, красно-золотыми тонкими стрелками вонзаются в воду — и пропадают. Таким крошечным, игрушечным кажется пароход.

Ловец молодой из Астрахани, тоскуя, говорит:

— Нам, вишь, ни к чему это. Нам море здешнее поглядеть. Море и у нас опасное, каждый год в нём ловцы устраиваются. А тут, говорят, ещё, вишь, круче, пострели его в единый час.

Зевает.

— Спать пойду.

Темно: уж не различишь на берегу деревьев.

Идём и мы с Валентином в каюту.

В каюте светло, тепло. Сажусь за дневник.

Валентин спит.

Тушу свет.

Качает.

* * *

Качает, как в гамаке. Только отчего же от головы к ногам, от ног к голове? За дверьми в коридоре — дробный топот шагов. Топот по крыше. Гулкие удары в борт. Хриплые крики.

Тревога.

Быстро нащупываю выключатель. Свет.

Каюту валяет с боку на бок. Бортовая качка.

Ветер ревёт.

Бужу Валентина. Выходим в коридор. Мимо шмыгнула официантка Маруся. Руками на ходу зажала рот, качнулась вперёд всем телом, вся зелёная — и юркнула в свою каюту.

Из всех дверей высовываются белые, испуганные лица. Какая-то женщина дрожащими руками завязывает на животе пробковый пояс.

— Да помогите же!

Придерживаемся за качающиеся стены, проходим на палубу.

Темь. Буря. В чёрном небе — неожиданные звёзды.

Обдаёт пáром с борта.

Перед носом парохода вода бурлит, кипит, плюётся.

Мы — на якоре. Но якорь тащится по дну. Ветер напирает. Нас тащит вбок — прямо на высокий чёрный берег — на Северную гору. С другого бока к носу парохода наползает огромная баржа.

Белое лезвие прожектора беспокойно, бестолково рассекает тьму по всем направлениям. Гибель кажется неотвратимой: ещё немного — баржа тысячепудовым тараном двинет в пароход, и волны выкинут на берег только щепки.

Молодые ловцы всей артелью у перил.

Разглядывают ползущее на нас тёмное чудовище — баржу. Обмениваются спокойными словами.

— Гожохонько! Двинет — расшибёт ведь.

— А то нет? Погода, вишь, разом сбоку зашла. Очень просто, что и на берег посадит.

Надсадно кричит что-то в рупор командир.

Кажется — с неба: он на мостике.

Громыхает, скрипит, гремит железо.

— Вишь, якорь выхаживают.

— Не поспеть.

— Поспеют.

Ржавый, острый железный коготь показался из воды: вылезает стопудовый якорь.

Лезвие прожектора упирается в баржу — и ломается.

Баржа уже впереди, перед самым носом парохода.

Корма совсем близко.

Чей-то истошный, сумасшедший крик вырывается из общего шума:

— Ка-на-а-ат!

Якорь, уже поднятый над водой, задел протянутый от баржи канат, закачался в воздухе. Чёрные люди бросились к борту баржи.

Ржавый коготь поддел за одно из брёвен громадного руля баржи.

Лопнуло бревно, как спичка. Взлетело…

— Полундра!

На барже метнулись чёрные люди от борта, закричали.

Командир сверху:

— Трави якорь, трави!

— Стой! Вира якорь, вира!

И снизу — сквозь лязг и хрип:

— Сила не берёт!

Астраханцы:

— Мочи их мокрым дождём! Айда, братцыньки, на подмогу!

И в мгновенье один за другим через перила, на руках повисли, перехватились — соскочили вниз, где ворот якорный.

Чёрной тучей в полнеба налезает высокий берег.

Успеем ли? Нет, не успеть!

Пышет пáром с борта. Обдало белым облаком — и нет ничего, только скрип да лязг, да крики. Всё кончено…

Слетело облако: канат уже натянулся, якоря не видно. Якорь уже у борта.

Удалось! Расцепились!

— До полного! — кричит командир в машинное.

Забухали колёса.

На барже поспешно выхаживают якорь.

Идём грудью в ветер. Сзади чёрный берег сползает ниже и ниже.

— Отдать якоря!

Обошлось…

Мерно качает.

Пассажиры вешают спасательные пояса по местам, расходятся, запираются в каютах.

Всю ночь пережидали бурю. Машина всё время работала.

Стояли под деревней Белогорье.

* * *

А наутро Обь не узнать. Она совсем другая: спокойная, равнодушная. Стена весёлой зелени на берегу — берёза, осина, ель. Вода отливает малиновым. Река не кажется даже такой уж широкой: ну, две Невы, не шире. Но это — обман. С левого борта тянется низкий берег — луга, тальник — и вдруг кончается. То был остров. За ним открывается широкое водяное пространство. Вдали длинная полоса тумана. Белая полоса разрывается, и чуть виден лес на том берегу Оби.

За весь день «Москва» делает три остановки: утром — против деревни Сушкиной берёт дрова, днём — в Малом Атлыме.

Необычайно живописно это селение. Раскинулось в горах. На склонах — разностенные избы, амбарчики.

Вдруг домик городского вида с белыми кокетливыми окнами, с железной крышей.

Почти нет встречающих пароход — только здешние служащие Госторга. Потом несколько крестьянок выходят с ведрами и плетёными большими корзинами: продать пассажирам черницы. Черника тут два рубля ведро.

— А куры на продажу есть?

— Нету-ка, нету-ка, каки у нас куры. Одна есть — и та с цыплятами ходит.

* * *

Большой Атлым. На берегу склады, пара домишек.

Деревня за горой.

Долго стоим: матросы выгружают муку, крупу. Удивительно, сколько в брюхе парохода может поместиться больших, тяжёлых мешков.

Пассажиры полезли на кедры, сбивают шишки.

Всходит луна. Ночная птица-сирин кричит в лесу. Отваливаем. Идём под берегом. Рядом, по гребню горы, идёт, идёт несметное чёрное войско тайги.

Блещет призрачная лунная дорога. На ней, как сон, как воспоминание, появляется узкая лодчонка, человек в ней поблёскивает украшениями в чёрных волосах. Поднимает из воды остроконечное весло — и всё исчезает.

С удивлением вспоминаю: мы же в Земле Югорской! Этот туземец, что сейчас промелькнул в полосе лунного света и так показался похож на индейца, — остяк или вогул. А днём их совсем не видно. Наверно, все в лесах, в глубине страны…

* * *

Большие сёла Кондинское и Шеркалы проходим ночью.

* * *

— Это невозможно стерпеть, — наутро говорит Валентин, — сколько здесь уток. Матросы говорят, через час остановка: дрова будем брать. Махнём на охоту?

Мы натягиваем болотные сапоги, набиваем карманы патронами.

За долгую дорогу сколько у нас было разговоров о предстоящей охоте. Уток набили — без счёту. Промахов у нас, конечно, не было.

«Москва» даёт гудок.

Охота начнётся сейчас.

И обоих нас охватывает тайное смущение. По правде сказать, ни один из нас не уверен в своём выстреле. Я — потому, что ружьё у меня новое, я не привык к нему, не ходил ещё с ним на охоту. Валентин — потому, что он вообще ещё не охотился с дробовиком.

«Москва» остановилась, сходни поперёк пути. Мы спускаемся. Стараемся спрятать свои ружья: ещё увяжутся любопытные.

Залитый водой луг. На пригорке — землянка. Мальчик вылезает из неё и прямо направляется к нам.

— Айдате-ка сюда: тут кроншпилей черно садится.

Что ж, кроншнеп — крупнейший из куликов — прекрасная дичь. Мы идём за мальчиком.

Я незаметно оглядываюсь. Палуба полна народа. Показывают на нас пальцами. Кричат:

— Влево идите, влево: сейчас там утки сели!

Я делаю вид, что не слышу. Валентин — тоже.

Из травы шагов за полсотни взлетают два долгоносых кулика.

Ружьё само вскидывается к плечу.

«Не буду стрелять, ни за что не буду! — твержу про себя. — Куда, к чёрту, на такое расстояние!»

Птицы удаляются. Неожиданно вслед им гремят четыре выстрела.

Кроншнепы спокойно продолжают лететь.

— Умирать полетели! — весело кричат с палубы.

— Зачем стрелял? — шиплю я на Валентина.

— Ты первый начал!

Чёрт его знает, кто первый. Ружья начали. А уж если они начали, разве заткнёшь им глотку?

* * *

Трава растёт прямо из воды. Добро, что сапоги у меня выше колен.

Валентин бахает где-то далеко: он пошёл берегом. Наверно, напал на дичь. Обстреляет — засмеёт!

Мне стрелять не по чему: стайки уток проносятся вне выстрела, над головой только чайки. Целый час уже прошёл.

И тут замечаю одинокую утку: несётся прямо на меня.

— Спокойствие! — говорю сам себе, отодвигаю предохранитель.

Утка резко изменяет направление. Бью навскидку… и гром выстрела сливается с басистым гудком парохода.

Мертвая утка с разлёту падает в воду шагов за сотню.

Сунулся — зачерпнул воды в сапог.

Оглянулся — до берега целый километр.

Пропала добыча: надо бежать скорей! «Москва» не станет дожидаться.

Пытаюсь бежать — вода хлещет в оба сапога, ноги становятся как чурбаны. А кругом мокрая, вязкая пустыня, я в ней как муха в киселе.

Пароход выплёвывает облачко пара, даёт второй гудок.

Дальше всё происходит как в дурном сне.

Бегу. Но страшно медленно подвигаюсь. Вижу Валентина. Он стоит у сходен, машет мне: скорей, скорей!

Сейчас третий гудок — и я останусь один, а двухэтажный белый дом — кусочек города — равнодушно уйдёт вдаль. Останется великая, залитая водой пустыня и я в ней, затерянный, забытый.

Третий гудок — последний!

Нажимаю изо всех сил. Сердце бешено дубасит в виски, в грудь и в ноги.

— Подождите!

Вот он наконец, твёрдый берег. Но уж еле передвигаю ноги. А ещё верных четверть километра.

Матросы спускаются — убирать сходни. Валентин что-то говорит им. Все смотрят на меня…

Ждут!

Матросы сели на сходни и ждут. Командир в рубке ждёт. Пассажиры ждут. Весь громадный, двухэтажный кусок города ждёт.

Меня ждёт — одного.

Доплёлся. Чуть влез на палубу: ноги подгибаются, я весь в поту.

Какой-то толстый папаша рассудительно замечает мне в спину:

— Сухой рыбак и мокрый охотник являют зрелище печальное.

Кругом улыбочки.

Выливаю за борт по ведру воды из каждого сапога.

Наконец-то можно улизнуть в каюту!

— Чтобы я ещё когда-нибудь!..

— Безусловно, — соглашается Валентин. — Если не умеешь стрелять…

Вот ехидный ёж! Прошёлся по сухому бережку, хлопал, хлопал — и позволяет себе…

И это мне — старому охотнику! О, где моя срезанная на лету утка.

— Я-то всё-таки убил одну.

— Покажи.

— Достать не мог: глубоко, и первый гудок как раз.

— Ну безусловно: как раз!

Беда каждого охотника в том, что все другие охотники уже тысячу раз до него рассказывали о своих необычайных неудачах — и, конечно, врали. Ну как докажешь, что ты-то не врёшь?

Лучше я сам на него.

— Ты свою добычу предъяви, старый джигетай.

— Обождать! Это что такое — джигетай?

— Запомни: джигетай значит дикий осёл. Старый джигетай значит — старый дикий осёл.

— Ещё бранится, зоология! На, гляди, как настоящие-то стрелки бьют.

И он с торжествующим видом запускает руку под подушку.

Неужели уток набил?

Вытаскивает из-под подушки руку, разжимает кулак, — на широкой ладони покоится крошечная пёстрая птичка.

— Куличок-воробей! — ласково говорю я. — Прелестная пташка, достойный трофей. Поздравляю.

— Обождать!

Валентин кладёт птичку на стол и лезет опять под подушку. Вытягивает за ноги серого куличка ростом со скворца. Длинный тоненький носик довольно нахально загнут кверху.

— Мородунка, интересно…

— Обождать!

Валентин тащит следующего кулика. Этот побольше, с дрозда величиной, с предлинными ногами.

— Улит большой. Знаешь, когда мне было восемь лет, я бил их пулькой из монтекристо.

— Обождать!

Рука Валентина опять уже тянется к подушке.

«Сколько же он набил? — со страхом думаю я. — Вытащит кроншнепа или утку — скандал, скандал! — совсем пристыдит меня».

Подушка неожиданно летит мне в голову.

Больше под ней ничего нет.

— Не понимаешь, — кричит Валентин. — Чем мельче дичь, тем трудней в неё попасть, старый ты кулан!

Вот чёрт, откуда он знает это слово?

Кулан — это ведь тоже — дикий осёл.

* * *

Город Берёзов мы проспали.