По Туре и по Тоболу живут Татара,

ездят в лодках и на конях

Глава третья

^{Тюмень. — Кулички, вокзал и пристань. — Река Тура. — Долгая остановка. — Бойся! — Музыкальное состязание. — Тобол. — Тобольск. — Управление переехало в горы. — Счастливый музей. — Беседа с Госпаром. — Плахи. — Парикмахеры и охотники-любители. — На борту парохода «Москва».}

«Тюмень — первый сибирский город… Основан в 1586 году… расположен на правом берегу реки Туры… разбросан на неровной местности.

В центре есть две-три прямые улицы».

Я поднял глаза от записной книжки.

Да, улицы здешние нельзя назвать прямыми…

Окно нашего номера выходит на перекрёсток.

Одна улица скачком бежит вниз, в овраг. Другая, как пьяная, выписывает какие-то дикие вавилоны и скатывается в большую лужу. По берегу лужи бегают-посвистывают кулички. Напротив — деревянный дом с мезонином. Ничем не возмущённая пыль на немощёной дороге. Парочка на лавочке у ворот. Сибирский разговор — кедровые орешки.

Тихонько тренькает балалайка.

День, а тянет подремать. Вдруг громкая с присвистом песня:

Стучат окна, высовываются встревоженные лица. Испуганно кидается пыль из-под ног крепко шагающих призывников в штатском. Сзади — шумная ватага ребятишек, бузливой молодёжи.

И кажется: в город вошли красные…

Громкая песня стряхнула дрёму. Опять хватаю записную книжку.

«…Тюмень… самый оживлённый торговый и промышленный пункт во всём Тобольском округе. …Пункт железного пути и начало великого водного пути, прорезывающего всю Западную Сибирь».

Разом вспомнились свистки паровозов, грохот пролёток, какие-то бородачи с мешками, какие-то экспедиции с рюкзаками за спиной. Что твой Свердловск! Это — вокзал Тюмени.

И пристань: весь в электричестве, белый, как салфетка, пароход. На том берегу Туры — огни, гремит железо, мелькают тени — даром что ночь. Там — судостроительные верфи, механические, машиностроительные заводы, железная жизнь. Свердловск!

А посерёдке, в центре города — тихий дом с мезонином, болотные кулички.

На пароход забрались с вечера.

Машина-то, она прытко идёт, а сидеть неудобно.

— Обожди, ветер будет, как начнёт пароход швыркать, как начнёт! Будет тебе удобство.

Сквозь сон слышу разговор за окном. Мерно хлопают колёса.

Поднимаю жалюзи, — солнце бьёт в глаза, блеск воды.

Весь день торчим на палубе. Валентин забросил карандаши, пишет акварель за акварелью. Часы текут плавно, неспешно: речное, пароходное время.

Отрадна, тиха гладь неширокой Туры. Отлогие берега — песок да глина, тальник, частый осинник, толстоголовые вётлы.

Долго идёт — и ни одной деревни, ни одного человека. Стайки уток взлетают с заводинок, кулички семенят по грязи. Белые крачки — маленькие, востренькие чайки — трепыхаются в воздухе и вдруг стремглав вонзаются в воду.

Их не пугает неповоротливый наш пароход.

Вот наконец первые лодки. Необычайной формы лодки: с очень высоким носом, с высокой кормой, узкие. Напоминают пироги индейцев.

В них люди с раскосыми глазами, без усов и бороды.

Лодки легко скользят по глади и скоро исчезают в зелени берегов.

Видны только головы да плечи людей. Они медленно летят, летят над травой, скрываются за кустами: лодки ушли протоками.

Берег поднимается и опускается, и вдали на нём видны крыши, над ними минарет, лёгкий полумесяц блестит на солнце.

И кажется: мы — в древнем Сибирском царстве.

«Жорес» — пароход наш — даёт гудок. Колёса хлопают реже. Мы медленно подходим к берегу.

Никакого признака пристани: на сибирских реках пароход обходится и так. Мы даже не заворачиваем, как полагается, носом к течению: «Жорес» останавливается, как шёл, и отдаёт якорь с кормы.

Над невысоким обрывом возникают лошадиные морды. Над ними — головы в бараньих шапках, лица с азиатскими глазами.

С парохода в синих, красных, коричневых, дикого цвета рубахах неторопливо сходят на берег широкоплечие парни. У каждого на плече — ходуля.

Скрываются за обрывом.

Через десять минут они показываются снова. Идут гуськом, попарно. Из двух ходуль у каждой пары носилки. На них — дрова.

Грузчики сбрасывают дрова в машинное и лениво шагают опять на обрыв.

Здесь пароходы не перешли ещё на уголь.

В сутки «Жорес» пожирает девяносто кубометров дров. А сколько за лето?

Широкую просеку в тайге прокладывает за лето каждый сибирский пароход.

Проходит час. Всадники легли грудью на шею лошадям, калякают с пароходскими. На обрыве пестрой гирляндой висят ребятишки.

Татарки устроили на берегу настоящий базар. Продают петухов, масло, яйца, ягоды. Берут нарасхват: на пароходе нет буфета.

«Жорес» даёт долгий гудок и один короткий.

Никто не торопится.

Молодёжь в трусиках лихо скачет с обрыва в воду, ныряет, плавает.

Пароход стоит ещё час. Второй гудок.

Пассажиры с берега подтягиваются на борт. Веселей пошли грузчики:

— Бойся!

Шарахает от них народ, даёт дорогу.

Молодайке в овчинном тулупе понадобилось вот: проскочила вперёд по сходням.

Высокий грузчик в рубахе дикого цвета двинул, будто невзначай, плечом.

— Бойся!

Куда там — бойся! Молодайка давно уж брык с мостков и плавает по грудь в воде. Тулуп раздулся пузырём, не дает потонуть. Хохот.

Достали баграми.

Третий гудок. Пошли.

* * *

Через полчаса молодайка — во всём сухом на баке у развешанного полушубка.

Высокий в дикой рубахе тут же вьётся.

— Гражданочка, смени гнев на милость, выстирай рубашечку. Самим недосуг.

— В воду пхать досуг был?

— По случайности…

Не отстаёт парень. Молодайка ему:

— Да поди привяжи к колесу, к плице-то. До другой остановки так выполощет — и стирать не надо.

— Вот спасибочко, надоумила! На первой же привяжу к плице.

Скоро «Жорес» опять подходит к берегу. Стоит недолго.

Вечереет. Речная мягкая тишина, простор, праздность располагают к мечтам.

— Уток тут, видать, будет здорово, — говорит Валентин. — Высадимся — пощёлкаем. Нашим ленинградским за всю жизнь столько не набить.

— Ещё бы, — соглашаюсь я. — И потом что-нибудь мне непременно попадётся очень интересное. Может быть, какой-нибудь совсем новый вид птиц.

— Для пользы науки, — бормочет Валентин.

* * *

Речная мягкая тишина, простор располагают к музыке.

На юте бренчат гусли. Седые бородачи уставились тяжёлыми глазами в воду, глядят, как убегает из-под кормы пена — назад, в прошлое. Тянут вполголоса:

Запевают в салоне первого класса.

Запевают на баке.

— «О баядера, я пленен красотой!» — поют в салоне. На юте тянет бородатый хор:

— «Эх, эх, да герой!» — кроют с бака молодые голоса. На юте дотягивают:

А уж на баке новую грянули под гармошку:

И только в салоне под аккомпанемент вконец раздрызганного пианино все тот же сладенький стон о красоте танцовщицы-баядерки.

Громкий рёв «Жореса» прерывает музыкальные упражнения пассажиров.

* * *

После остановки у высокого грузчика с молодайкой происходит короткий разговор:

— Ладно выстирало?

— Тьфу! На вот, получай в подарок.

И он швыряет на палубу два жалких лоскутка дикого цвета.

— Говорила тебе: стирать не придётся…

* * *

Проснулись на следующее утро, — «Жорес» топает по Тоболу. Те же берега, но река пошире. На остановках пароход заворачивает уже носом к течению.

Луга по берегам. На высоких куполах стогов сидят орлы. Надменно поглядывают по сторонам.

У нашего окна — кучка оживлённых парней в пиджаках. Быстрый, непонятный мне татарский разговор. Но выхлёстывают из него знакомые слова:

— … развитие политическое йок…

— … заём индустриализации бар…

— … партейная ячейка бар…

В половине второго вдали показался высокий берег, белый кремль на нём, белая высокая колокольня.

В два подошли к Тобольску.

* * *

В «Настольной и дорожной книге» сказано:

«Тобольск расположен на двух террасах правого, нагорного берега р. Иртыша, близ впадения в него р. Тобола.

…Вблизи город не представляет ничего привлекательного, особенно в своей подгорной части: здесь сосредоточивается беднейшая часть населения… Все губернские учреждения находятся на горе, куда ведут два подъёма: один — для экипажей, другой — для пешеходов, с лестницей до 906 ступеней.

…В 1708 году Тобольск назначен был губернским городом Сибирской губернии, в которую входила вся Сибирь… С перенесением управления Западной Сибири в Омск было изменено направление главного почтового Сибирского тракта, от которого Тобольск остался в стороне. Это весьма чувствительно отразилось на экономическом состоянии города».

Но давно заглохший было захолустный город встретил нас необычайным оживлением.

Толпа на пристани — ошеломляющая смесь всех времён, племён и профессий. В костюме с иголочки джентльменистые моряки Карской экспедиции и рядом — в долгополом кафтане — татарский мулла. Густобородый казак, потомок Ермака, и москвич в черепаховых очках. Самоед в малице и кооператор-еврей в пиджаке. Горячеглазый монгол и чудь белоглазая.

Тобольск — центр округа Уральской области. Центр округа, богатого лесом, пушниной, дичью, рыбой. Центр края, в глухих углах которого туземцы ещё только начинают просыпаться от тысячелетнего сна, ещё приносят жертвы деревянным идолам, мажут им губы кровью растерзанных в их честь животных. Центр заново после революции открытой страны.

И летом по рекам, снизу и сверху, на великолепных американских пароходах, зимой на санях по терпкому снегу, из глубины дикой земли Югорской и из Свердловска, из Москвы и с полуночного Конца Земли съезжаются сюда люди всевозможных племён, обычаев и специальностей — исследовать, докладывать, налаживать, просить помощи.

Движение, шум, разговор на всех языках.

По вечерам в городском саду верещит кинематограф, и шумно радуются жизни бритые парни в кепках. А под горой сидят на лавочках у ворот седенькие потомки Ермака и потомки Кучума. И тихо тут, как в музее.

Впрочем, в музее здешнем бывает тихо только по ночам. Богатейший краевой музей без отдыха принимает посетителей.

Я увлёкся разглядыванием интереснейших коллекций птичьих шкурок, доступных обозрению и понятных только специалистам.

От выставочной части, которую осмотрел я наспех, у меня осталось странное впечатление, наверно, перевитое прежними впечатлениями от ленинградских и свердловского музеев.

За стёклами витрин в шалаше, вокруг красной грудки из материи сделанных углей, сидят неподвижные, неживые люди в шкурах.

Они точно выхвачены из тьмы времён, из времён человеческой предыстории, и застыли, как мумии. Нелепая мысль приходит в голову: если убрать, потушить эти матерчатые уголья, невсамделишный этот огонь, — исчезнут и люди, вызванные из небытия. И конечно, сейчас же спохватываешься: группа-то ведь эта не археологическая, а краеведческая, здесь куклами представлены одновременно с нами живущие люди. Надпись на витрине подтверждает: «Самоедский чум».

Групп в Тобольском музее немного, но всюду развешаны прекрасные фотографии из быта остяков, вогулов, самоедов, стоят плоские витрины-столы, висят картонные щиты с луками, стрелами, ножами и всевозможными предметами обихода туземцев.

Музей помещается на горе. Из его окон как на ладони Иртыш и мыс Подчувашный, где бился когда-то Ермак с Кучумом.

— А там вон, где деревня, — объясняет музейный работник школьникам, — прежде впадал в Иртыш Тобол. В тысяча семьсот шестнадцатом году русло Тобола было искусственно отведено на три версты выше города, чтобы река не подмывала городской берег. Работали пленные шведы.

В счастливом этом музее есть что показать не только за стеклом шкафов, но и за стёклами окон.

* * *

Первые два дня мы с Валентином чувствовали себя в Тобольске прекрасно. В городе говорили, что вот-вот снизу должны прийти два больших парохода — «Москва» и «Гусихин». Здесь они разгрузятся и сейчас же опять пойдут на низ.

На третий день дорожный зуд охватил нас, мы побежали на пристань за справками.

На пристани было безлюдно. На дверях с надписью «Справочное» висел замок.

После долгих поисков мы нашли дяденьку типа «человек произошел от обезьяны», как мы потом узнали — сторож. Он сидел на борту пристани и торжественно плевал в воду.

— Скажите, — обратились мы к нему, — не знаете, есть тут кто-нибудь из служащих госпароходства?

Он медленно поднял на нас свои пещерные глаза и заявил хладнокровно:

— Я и есть Госпар.

Потом вытащил из кармана большие, прежде называвшиеся «кондукторскими» часы и приложил их к уху. Часы не тикали. «Госпар» равнодушно отправил их обратно в карман.

Дальше между нами произошёл такой разговор:

— Скоро придёт «Москва» снизу?

— А кто её знат.

— А «Гусихин»?

— А кто его знат.

— Нет ещё сведений с ближайшей пристани о их прибытии?

— Не знам.

— Скажите, а пока не пришёл пароход, нельзя на него билеты забронировать?

— Бронь? Не знам.

— Чёрт побери! Правила-то у вас есть или нет?

— Правила? Не знам.

— Гм… Ну, так скажите хоть, сколько суток отсюда идёт пароход до Обдорска?

— А кто его знат? Какой пароход.

— «Москва», скажем?

— Не знам.

— А «Гусихин»?

— А кто его знат? Какой груз.

— С полным грузом?

— А кто его знат? Кака погода.

— Тысяча чертей и одна гидра! К кому же нам обратиться?

— Кто его знат?

— Дяденька, миленький, и кто тебя выдумал?

— А не знам.

— Ух, да!.. Это самое… Ну, спасибо за разъяснение. Пойдём. Не зимовать же тут с вами.

— А кто его знат? Очень просто, и зазимуете. Случатся.

После этого разговора город показался нам совсем не таким привлекательным, как раньше.

Удивительное дело: теперь только мы обнаружили, что улицы его с совершенно непонятной целью сплошь вымощены плахами. В этом может убедиться всякий, кому не лень выкопать в уличной грязи яму около метра глубины. Там, где случайно грязи нет, в этом ещё проще убедиться: споткнёшься и тут же сложишь свою голову на плаху.

* * *

Ещё два дня мы ходили за справками на пристань. И каждый раз повторялся, с небольшими разве изменениями, наш разговор с пещерным Госпаром.

Наконец мы догадались обратиться прямо в окрисполком. Там не только дали нам все необходимые справки, но и заранее выдали «бронь» на каюту до самого Обдорска.

В ту же ночь пришли долгожданные пароходы.

Первой тронулась вниз «Москва».

На её борту мы покинули город Тобольск.