Откровенный разговор.

Ненависть к ресторану «Парус».

Сотрудник ГПУ Сандольский.

Банкет в «Парусе»

Остановились отдышаться, только когда Южная была уже далеко. Оба, и Володя и Таня, представляли собой печальное зрелище — перепачканные сажей, в обугленной одежде. Юбка Тани вообще выглядела ужасно.

— В таком виде мы не можем ходить по улицам! — рассмеялся Сосновский. — Нас арестуют, причем обоих. А тебе это совсем ни к чему.

— Ты о чем? — насторожилась Таня.

— Да так, просто… — он отвел глаза в сторону.

— Мне, конечно, все равно, что ты обо мне думаешь, — с достоинством произнесла Таня, прекрасно понимая мысли Володи, ведь она всегда умела их читать. — Но давай сразу расставим все точки над «і». Я больше не занимаюсь криминалом. Я ушла из этого мира, ушла навсегда. А то, что ты слышал… Под моим именем действует самозванка. И я очень заинтересована в том, чтобы ее найти.

— Что ты такое говоришь? — Сосновский как-то по-бабьи всплеснул руками, но на его лице вдруг проступило ярко выраженное облегчение.

— То, что ты хотел услышать, — усмехнулась Таня. — Я ведь прекрасно поняла твои вопросы про оружие. И ты так доблестно спасал меня от милиции! Ну прямо настоящий рыцарь. А ведь на самом-то деле ты думал, что я стала убийцей и снова вернулась к налетам.

— Я так не думал. — запротестовал было Володя, но быстро замолчал — лгать Тане он не умел. Да это было и бессмысленно, все равно она чувствовала правду.

— Конечно думал, — вновь усмехнулась Таня. — Так вот, спешу тебя разочаровать. Это не я. Я не знаю, кто она такая, но я ее найду. Вот увидишь.

— Я рад, — искренне сказал Сосновский, — я боялся.

— Знаю, — Таня кивнула, — так боялся, что с легкостью в это поверил. Но теперь можешь больше не бояться. С криминалом покончено. Алмазная навсегда в прошлом.

— Что же ты делаешь сейчас? — вырвалось у Володи.

— Сейчас я помогаю в расследовании своему другу, — ответила Таня.

Сосновский молчал. Он пытался до конца поверить в то, что она сказала, и осознать это.

— Идем, — Таня решительно повела его по улицам.

— Куда мы? — Было понятно, что Володя спросил просто так, ему было все равно, куда идти, лишь бы с ней.

— Ко мне, — улыбнулась Таня, — я получила комнату. Разве ты забыл, что я вдова героического чекиста?

Начинало темнеть, и в темноте они без труда добрались до нужного дома. К счастью, соседей в коридоре не было.

— Мужской одежды у меня нет, — вслух размышляла Таня, отправляя Володю в ванную, — ну, могу выделить тебе роскошный буржуйский халат. От прежней жизни остался.

Был тот редкий вечер, когда в квартире стояла удивительная тишина. Даже соседка Тани Изольда куда-то исчезла, на ее двери висел замок. Таня подумала, что она осталась ночевать у какой-то из своих подруг, что иногда делала. Честно сказать, сейчас это было Тане лишь на руку.

— Хорошая комната, — сказал Володя, когда Таня вернулась, неся в одной руке кипящий чайник, а в другой тарелку с бутербродами, — и колбаса нэпманская! Кто помог получить ее? Впрочем, можешь не говорить. И так понятно.

— Ну да. Туча, мой единственный друг, — ответила Таня, наливая Сосновскому чай.

В ее халате, с мокрыми волосами он выглядел так по-домашнему, что у нее защемило сердце. Зачем она привела его к себе домой? Этого Таня уже не смогла понять. Просто так получилось, все произошло само собой, так, как и должно было произойти… И она предпочитала не думать об этом, воспринимая случившееся как должное.

— Тебе не кажется, что нам надо поговорить? — спросил Володя, когда с чаем и бутербродами было покончено.

Таня с тоской отвернулась к окну. Поговорить. В этом был весь он! Говорить, выяснять отношения, разбирать по полочкам, делать выводы, оправдывать или обвинять. Зачем? Зачем все это выяснение обстоятельств и отношений, когда судьба так неожиданно столкнула их, и Таня, наверное, впервые в жизни смогла заговорить с ним без мучительных страстей, в кровавые ошметки разодравших всю ее душу? Почему бы не посидеть просто так, вдвоем, в тишине, в этом тепле, просто как два человека, потерявшихся в жестоком, безграничном мире, а потом случайно встретивших друг друга?

Но нет… Сосновский никогда не понимал тишины. Ему всегда нужно было говорить, выяснять. Слова, слова, слова. Таня вдруг поймала себя на том, что ненавидит слова, эти безмозглые инструменты, порой так глупо и несправедливо калечащие людские судьбы.

— Нет, — Таня сидела все еще отвернувшись, — говорить я не хочу.

— Ты не поняла, — в голосе Володи прозвучало какое-то неожиданное спокойствие, — поговорить не о нас с тобой. А о том, что происходит.

— Я поняла, — не оборачиваясь, Таня продолжала смотреть в темное стекло, — нас с тобой не существует.

Сосновский замолчал. Тишина вдруг стала как слоеный пирог. И в каждом слое были скрыты тайные пути для тех слов, которые никогда уже не выйдут наружу.

Тане это показалось странным. Слишком уж не похоже на Володю! Поэтому она с удивлением обернулась. Зрелище, открывшееся ее глазам, заставило ее на мгновение потерять дар речи.

Володя все так же неподвижно сидел за столом. А вот по его руке. По своей правой руке он катал лунный камень, круглый камень, такой же, какой Таня видела на рисунке меноры! Камень перекатывался по ладони Сосновского, легко скользил по его кисти, сверкая в свете лампы под цветастым абажуром.

— Откуда это у тебя? — воскликнула она.

— Я догадывался, что ты знаешь, что это такое, — улыбнулся Володя. — Хотя признаюсь честно, блефовал.

— Кто дал это тебе? — Таня не могла отвести взгляда от камня.

— Хозяйка борделя мадам Зоя. А ей дал один старый человек, который потом был убит, — ответил Сосновский.

— Аарон Нудельман, — выдохнула Таня.

— Не сомневался, что ты связана именно с этим делом, — лицо Володи стало серьезным. — Туча ищет убийцу старика Нудельмана?

— Вместо Тучи ищу я, — сказала Таня, — но этот камень…

— У меня и второй есть, — усмехнулся Володя, — нашел у убитой проститутки, которой, кстати, отрезали голову точно так же, как и Глафире Черновой. А вот старик Нудельман сохранил свою голову на плечах.

— Ты прав, — кивнула Таня. — Давай поговорим. Ты знаешь про эти убийства, а я знаю, откуда камень. Мы можем раскрыть карты.

— Но с одним условием, — Володя выдержал ее взгляд. — В этом деле мы будем теперь сообща. То есть заодно. Союзниками.

— Это понятно, — Таня кивнула, — и я согласна. Но зачем тебе это?

— Я хочу узнать всю историю. Мне теперь уже из нее не уйти. Охотничий азарт, если хочешь. Да и мадам Зоя обратилась ко мне за помощью. А вот кто обратился за помощью к Туче?

— Раввин, — коротко ответила Таня.

— Да, дело серьезное, — Володя присвистнул. — Что ж, будем говорить.

— Значит, проститутка Светулик замешана в краже меноры, — нахмурилась Таня. — Конечно, даже не подозревая, что это такое. Но для какого-то мужчины она была готова участвовать в краже. Очевидно, Глафира Чернова узнала, кто украл менору, если она убирала в синагоге.

— А Нудельман знал этого человека. И знал, что это клиент или любовник проститутки Иванько, — добавил Володя. — Поэтому он прямо пошел в заведение.

— Мы должны выяснить, кто этот мужчина, кто был любовником этой проститутки, ради кого она решилась на кражу! — воскликнула Таня. — Надо еще раз поговорить с мадам Зоей, с подругами девицы по заведению, с квартирной хозяйкой, в конце концов. Они должны хоть что-нибудь знать. Деревенские девицы болтливы. Похоже, это наш единственный след. Правда. — запнулась она, — есть еще один…

— Какой? — оживился Володя.

— Чубаевка, — вздохнула Таня. — Какого черта Нудельмана понесло туда? И главный вопрос: у него была с собой менора или нет?

— Это непонятно, — Володя нахмурился, помолчал. — А меня смущает способ убийства. Он другой. Не такой, как в случае с проституткой и Черновой. Да и соседка Черновой по коммуналке, Землянская, была убита почти так же. Ей пытались отрезать голову, но не успели. Надрез был такой глубокий, что голову вполне можно было отделить от шеи. Мы вспугнули убийцу, поэтому он не успел. И еще один важный момент. Убийца был не один. Судя по выстрелам, в квартире было несколько человек. Во всяком случае мне так показалось. А значит, у убийцы есть сообщники. Но вот способ убийства…

— Да, меня это тоже смущает, — ответила Таня. — Почему убийца отрезает головы только женщинам? Хотя. Меня ведь пытались задушить. Может, способ убийства не зависит от пола жертвы?

— Тогда это не серийный убийца, не сумасшедший, — убежденно сказал Володя. — Это ритуал. Да, отрезанные головы — какой-то ритуал. Хотелось бы понять какой.

— Из каббалы, — четко произнесла Таня, — ключ в этом. Но информации пока слишком мало. Еще один момент есть. Все эти убийства как-то связаны с самозванкой, действующей под моим именем.

— Что за связь, с чего ты взяла? — удивился Володя. — Есть факты?

— Фактов нет, — покачала Таня головой. — И логической связи нет тоже. Но я чувствую, что это так. Раввин подозревал меня — что я связана с налетами, поэтому он заставил меня присутствовать при разговоре с Тучей. Я не могу это обосновать, но это так.

— Тогда ты должна поговорить с раввином, — пожал плечами Володя. — А что еще?

— Бесполезно, — Таня покачала головой, — он не такой простой человек. Он не будет разговаривать. Тут надо с другой стороны подходить. Может, тогда все станет понятно.

— Я бы все-таки попытался поговорить. — настаивал Сосновский.

— Он с трудом идет на контакт, хоть сам и попросил нас о помощи, — ответила Таня.

Между тем часы на стенке пробили одиннадцать.

— Я пойду, — вдруг резко засуетился Володя. — Я не думал, что так поздно.

— Да, время летит быстро, когда. — Таня резко оборвала фразу.

Сосновский ушел за ширму и стал переодеваться в свою одежду, все еще пахнущую гарью.

Уже в дверях он обернулся:

— Как только узнаю что-нибудь новое, сразу сообщу.

— Хорошо, — Таня спокойно убирала со стола, не глядя на него.

— Прости меня, — вдруг выпалил Володя и быстро вышел из комнаты, можно сказать выбежал, громко хлопнув дверью. Из рук Тани выпала чашка и со стуком покатилась по столу и по полу...

Одинокий парус грязновато-белого цвета был виден за горизонтом до тех пор, пока море не стало совсем темным, поглощаемое постепенно красноватым закатом. Изумительный вид на море в любую погоду предоставляли огромные окна — это было визитной карточкой ресторана, построенного на холме над пляжем.

Внизу находились каменные плиты пирса, и в любое время года через окна можно было видеть, как бесконечные стаи чаек воюют там за хлебные крошки. Это место было удивительно красивым. Именно поэтому здесь и построили ресторан «Парус» — каменный куб белого цвета. Он работал в любое время года — что в июльский зной, что в зимнюю стужу.

При всем том среди криминального мира ресторан пользовался недоброй славой. Сюда избегали ходить бандиты и люди, вертящиеся в криминальных кругах. Можно сказать, что вид на море меньше всего их интересовал.

Конечно, Туча, как и полагалось, обложил ресторан данью, но она была абсолютно условной — по сравнению с тем, сколько платили захудалые кафешки на Дерибасовской. Никто из мира Тучи и его людей не назначал встреч в «Парусе», да никто и не пошел бы в это место. Ну а если бы какого заезжего позвали сюда, то через полчаса, максимум, несчастный или уехал бы из города, или же залег на дно, узнав правду об этом месте.

Почему? Почему слава такого красивого ресторана была хуже славы последнего притона на Молдаванке? Ведь внутри «Паруса» было очень красиво: бежевые стены, хрустальные люстры, столы, покрытые белоснежными, хрустящими от крахмала скатертями… Да и кухня была на высшем уровне: шеф ресторана был взят из знаменитого заведения на Дерибасовской, где до установления власти большевиков обслуживал заезжую знать, а позже — разбогатевших нэпманов. Правда, несмотря на то что в «Парусе» он получал гораздо меньше, чем на прежнем месте, все равно не посмел отказать.

Все объяснялось просто: этот ресторан облюбовали для своих тайных гулянок чекисты и красные комиссары. А открыл его во времена НЭПа один из них — бывший работник ОГПУ, выдворенный из органов за излишнюю жестокость. Не долго думая, после увольнения из карательных органов он решил попробовать себя в ресторанном бизнесе.

И это ему удалось. Красные комиссары любили красивую жизнь точно так же, как и бандитские главари. Но если бывшие короли Молдаванки — нынешние уголовные и антисоциальные элементы — заявляли об этом открыто, не таясь, то красные комиссары поначалу играли в двойную игру. На одной стороне их жизни были идеология, пропаганда и псевдопламенная вера в большевистские идеалы, а на другой — все те страсти и пороки, что снедают людей, — деньги, выпивка, карты, женщины, (а порой и мужчины!), жажда власти и алчность, та самая алчность, которая испепеляла бандитских главарей.

Время НЭПа приучило к взяткам всех тех, кто занимал хоть какую-нибудь самую малую должность. Слабые по своей природе, люди вдруг поняли, что проблему легче всего решить, сунув деньги кому следует. И все. Вот и стали постепенно происходить изменения, которые пока были еще не очень видны невооруженным взглядом, они еще не несли в себе глобальных искажений личности, хотя уже были достаточно серьезны^

Как бы то ни было, внешне пока все должно было быть законно, и большевики не могли гулять в одних ресторанах с бандитами — им требовались «свои» заведения. Так и возник «Парус» — по мнению Тучи и его людей, «страшное место». И все бандиты плевались, проходя мимо белого кубического здания в окрестностях Ланжерона, который постепенно из дикого пляжа превращался в отличную зону отдыха и прогулок.

В этот зимний вечер, когда за волнорезом был виден только один парус, ресторан был полностью закрыт для остальных посетителей — готовился грандиозный банкет.

Ресторан для своей гулянки закрыли сотрудники ГПУ, которое пришло на смену ВЧК. Как говорится, поменяли шило на мыло. Правда, страх перед этой организацией остался прежним. Главное политическое управление несло в себе те же функции, что и Всероссийская Чрезвычайная Комиссия, только в несколько урезанном виде. Главным преобразованием ведомств было разделение отделов. Теперь каждый отдел выполнял свои строго определенные функции. Но появились сотрудники, стоящие над остальными. Они выполняли более расширенные функции, и большая часть их планов и задач должна была содержаться в строжайшей секретности. Именно такого сотрудника собирались чествовать в «Парусе» в тот вечер — сотрудника особых поручений при органах ГПУ-ОГПУ, который был переведен в Одессу из Киева с особой миссией. Подробности этой миссии никто не знал.

Сотрудника звали Валентин Сандольский. Это был мужчина среднего роста какого-то неопределенного возраста — между 40 и 45 годами, коренастый, с темными волосами и нагловатым выражением широкого лица. Когда-то он был красным комиссаром и потому привык к достаточно широким полномочиям на фронтах гражданской войны. Интересным был тот факт, что он ушел к большевикам прямо с медицинского факультета Киевского университета. Будучи врачом-недоучкой, Сандольский никогда не тяготел к книжным знаниям, и образованные люди вызывали у него раздражение. Он был туповат и нагл. А потому война стала для него идеальным местом — после нее карьера его пошла вверх.

В среде чекистов Сандольский не прижился — даже они считали, что у него есть два очень серьезных недостатка, которые мешают в оперативной работе: он любил выпить и был страшным бабником. В пьяном же виде трепал языком напропалую. А женщин у него было такое количество, что поражались даже самые бывалые ловеласы. При этом он был абсолютно, так сказать, всеяден и не делал никакого различия между прачкой и бывшей графиней, учительницей и продавщицей из нэпманской лавки, швеей и модной большевистской поэтессой, няней и артисткой…

С такими недостатками его карьера в ЧК несколько раз оказывалась под угрозой. Но за былые заслуги его не погнали прочь, поскольку наряду с этим Сандольский обладал и важными достоинствами, которые всегда ценились красной властью: он был подл, двуличен, умел виртуозно лгать, а к тому же был исправным служакой, отличным исполнителем, который, чтобы выполнить поручение, не останавливался ни перед чем.

Когда-то он был женат, но жена его умерла от болезни в смутные годы, когда Сандольский совершал подвиги на фронтах гражданской войны. У него остался маленький сын, которого он отдал родителям жены. Те и воспитывали его в Киеве. Отец же виделся с сыном очень редко и почти не вспоминал о нем.

До того ли было, когда при НЭПе появилось столько новых борделей? Еще при жизни жены Сандоль- ский не отказывал себе в плотских радостях. А уж после ее смерти распоясался вовсю.

В Одессу он был назначен с какой-то особой секретной миссией, о которой знали только избранные чины высокого начальства. Правда, ходили слухи, что это назначение было ссылкой, что Сандольский провинился сразу по двум пунктам: напился и не с той бабой. Но толком никто ничего не знал.

Сам же он держался уверенно и нагло, совсем не так, как держатся сотрудники бывшей ВЧК, впавшие в немилость. А значит, судя по всему, ему все-таки была доверена важная миссия.

О том, что она была, свидетельствовал и устроенный в его честь банкет. Стали бы так распинаться важные чины перед человеком, не имеющим ни веса, ни значения? Когда просочилось известие о банкете, сплетники сразу умолкли. Но любопытство к его персоне не уменьшилось, скорее наоборот — возросло.

С самого утра на кухне «Паруса» хлопотал шеф- повар со своими подручными. На продукты начальство не поскупилось, все они были куплены в нэпманских лавках, было даже настоящее сливочное масло и белый хлеб! Суетились вовсю! Ближе к обеду по служебному двору ресторана прогрохотала повозка, привезшая лучшие вина и коньяки из винодельческого хозяйства в поселке Шабо Одесской области. У местного вина было особая слава. Его специально для важных случаев закупали большими партиями.

Местные сплетники среди чекистов, любящие, несмотря на запрет, поговорить, утверждали, что на банкет расщедрился сам Сандольский, чтобы подмазать местное начальство. Это действительно было очень похоже на правду — такая практика существовала и всегда давала очень неплохой результат.

Банкет начался в семь вечера, почти без опоздания. Сандольский, в новеньком парадном мундире, еще не дошел до нужной кондиции, а потому держался солидно. Как было принято, гулянка началась с официальных речей: говорили много лестного, вручили Сандольскому какую-то почетную грамоту… Как-то выяснилось, что Сандольский уже бывал в Одессе не раз, сам он в ответной речи сказал, что почти каждую неделю приезжал в город, занимаясь неким секретным расследованием. А значит, прекрасно успел изучить все достопримечательности.

Наконец после парадных официальных речей началось застолье. Сначала оно проходило достаточно сдержанно и пока не превратилось в грандиозную попойку, когда полностью забывают о субординации, а начальство на утро после мероприятия чувствует себя очень неловко. Однако через какое-то непродолжительное время несколько высоких чинов покинуло ресторан, сославшись на неотложные дела и на проблемы со здоровьем. Это в корне изменило ситуацию — мундиры были сброшены, коньяк полился не в изящные рюмки, а в граненые стаканы.

Появились музыканты, грохнули разухабистую блатную песню. Началось настоящее, безудержное веселье.

— Скучно как-то… — вдруг, несмотря на шум и гам, произнес Сандольский, уже вдоволь нахлебавшийся коньяка, а потому сбросивший с себя всю официальную чинность. — Вот бы девиц пригласить.

Среди всех достопримечательностей, которые действительно оценил Сандольский в Одессе, на первом месте был бордель мадам Зои, посещаемый высокопоставленными чинами.

Точно так же, как и ресторан, большевикам требовался свой бордель. И мадам Зоя, быстро уловившая ситуацию, сумела подсуетиться. Она хоть и вышла из самых криминальных низов, понимала, что несмотря на правильные пропагандистские речи, большевики были такими же мужчинами, как и бандиты. А значит, им требовалось то же, что и всем остальным мужчинам. Так что, дав нужным людям взятки, мадам Зоя оказалась на плаву.

— Я слышал, в заведении появились новенькие, четыре штуки сразу, — сально ухмыляясь, сказал один из товарищей Сандольского, одессит, с которым тот успел сойтись близко во время редких наездов в Одессу. — Брюнетка есть одна — закачаешься! — он прищелкнул пальцами.

— Позвать новеньких! — тут же скомандовал Сандольский, — но четыре — мало на всех…

— Да и других можно позвать, — предложил кто- то еще, — давай рыжую Аннушку, Марго и Мишель, ее все знают.

— Решено, зовем четырех новеньких, Аннушку, Марго и Мишель, — распорядился Сандольский.

Кто-то из прислуживающих начальству бросился к телефону, на Екатерининскую тут же отправили две машины, и через час восемь девиц уже входили в ресторан.

Они держались уверенно, но в этой уверенности зоркому глазу была видна натянутость и неприязнь. Девицы не любили таких гулянок. Дело в том, что большевики, тем более чекисты, не были щедры так, как бандиты. Те всегда давали девушкам что-то сверху, а эти расплачивались с хозяйкой — и только, девицы не получали ни копейки.

— Суки жадные, — всегда презрительно говорила старожилка Мишель — одна из самых давних «сотрудниц» заведения, — сами жить не умеют и другим не дают!

И это была правда — большевики не сорили деньгами, а потому и не пользовались успехом у девиц.

Глаза Сандольского тут же остановились на изящной брюнетке с короткой стрижкой в красном платье из панбархата.

— Ты новенькая? Я тебя раньше не видел. — Он сразу же заинтересовался именно ею — уж слишком она отличалась от всех остальных, каких-то вялых, с длинными немытыми волосами.

— Новенькая, — согласилась девица.

— Как тебя зовут? — Сандольский цепко, по- крестьянски обхватил ее за талию и смачно поцеловал в губы.

— Таня, — ухмыльнулась она, уворачиваясь и незаметно вытирая губы.

— А знаешь что, Таня, поедем-ка ко мне! Ну их всех этих… — вдруг решил он.

— А ты не жадный? — прищурившись, улыбнулась она.

— Да ты что! — воскликнул Сандольский. — У меня знаешь сколько денег?

— Ну ладно, — расплылась девица в улыбке и вслед за Сандольским двинулась к выходу из ресторана, направляясь к одной из служебных машин. Девица семенила сзади, то и дело придерживая своего кавалера за плечо, когда того совсем уж бросало в сторону.