Неудачный роман.

Убийство Сандольского.

Зеркала. Странная надпись

Старенькие ходики пробили время, нарушив единый ритм ночи. Они вообще жили своей жизнью: то спешили, то, наоборот, шли слишком медленно. Порыжевшая кукушка с одним оставшимся изумрудным глазом, высунувшись из своего домика, тихо проскрежетала металлическим голосом что-то непонятное, то, что никак нельзя было перевести. Хотя, — признался Володя себе, — это всегда его забавляло. Так было со всеми ходиками, со всеми кукушками… Именно поэтому он и приобрел на барахолке возле Староконного рынка очередные допотопные, буржуйские часы.

Что-то проскрежетав — это уж точно не напоминало птичье чириканье — кукушка спряталась, деревянные створки ее домика захлопнулись, и вокруг наступила тишина. Это было еще одним достоинством забавных часов — то, что и кукушка была негромкой, и что ходили они очень тихо. Так тихо, что постепенно эти звуки Володя перестал замечать.

От натопленной печки расплывался жар, в комнате было очень уютно. И казалось, теплые, какие-то прозрачные волны этого уюта плывут в воздухе, создавая необыкновенное покрывало этой ночи, уходящей в темноту за окном.

Было ровно три часа. Это подтверждало появление кукушки, издавшей свое странное заклинание три раза. Электрическая лампа, как всегда, горела вполнакала. Но, поскольку в комнате она была единственным источником освещения, свет ее казался даже ярким.

Ближе к ночи мороз спал, и зимний холод превратился в промозглую слякоть — этим всегда отличался конец зимы в Одессе. Сама зима была дождливая, промозгло-теплая и такая мокрая, что казалось, воздух можно было просто выжимать. Он был весь пропитан водой. И все вокруг казалось влажным.

Володя жил в Одессе уже не первый год, а все не мог привыкнуть к этой влажности, ее не было ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. Впрочем, не было уже и Петербурга, а он все еще тосковал о родном городе, никогда не называя его новым, большевистским названием. Володя его вообще никак не называл, только про себя очень редко, с щемящей тоской произносил: «Петербург». И это была одна из ран, которую должно было выдержать его сердце…

В комнате было тихо, тепло, спокойно, и в общем- то уютно, но Сосновский почему-то уюта не ощущал. Почему же он не спал в три часа ночи? Этому было самое простое объяснение, во всяком случае он сам это понимал: он писал роман. Писать предпочитал по ночам — от самой обстановки ночи ощущая наибольший комфорт.

Но в этот раз все было не так. Работа не шла. Мысли бродили, а слова не желали укладываться на бумагу.

Как себе Володя представлял, новый роман должен был стать грандиозным явлением в пролетарской литературе. В нем Сосновский хотел раскрыть образ новой женщины, пламенной героини, которая наряду с мужчинами на фронтах гражданской войны борется за дело революции, за новую жизнь и большевистские идеалы. Разбив коварные банды атаманов, орудующих в сельской местности, героиня должна вернуться в город и поступить на завод, чтобы наладить ударное производство. Вкратце Володя уже написал о своем замысле в издательство, опубликовавшее его предыдущий роман «Краски рассвета», и получил добро. Замысел хвалили, издательство уже ожидало новый роман. Обещали грандиозный успех…

Казалось бы — чего еще? Нужно было только сесть за письменный стол и быстро воплотить великий замысел в реальность. Но вот с этим-то как раз и были серьезные проблемы.

Во-первых, Сосновский никак не мог придумать подходящее название — ну не ложилось оно на бумагу, и все тут! А во-вторых, и в главных, — роман не писался, как ни крути. И Володя уже начал приходить в отчаяние. Нет, кое-что, конечно, писалось, он ведь не переставал работать. Скомканные, обрывистые фразы, полные нужных и правильных слов об идеалах большевиков. Которые, конечно же, без сомнения, одобрили бы в издательстве. Эти слова были красивы, правильны и во всем соответствовали духу брошюр и пропагандистских листовок, которые раздавали на производстве и в каждой организации.

Но вдруг, впервые в жизни Володя почувствовал, что слова эти. абсолютно мертвы. Они не имеют ничего общего с реальной жизнью. Мало того, после их произнесения жизнь вдруг становится серой и скомканной, как будто они были каким-то заклинанием, которое имеет обратную силу: не оживлять, а умертвлять. И после произнесения таких, в общем-то, правильных слов все вокруг оказывалось зловеще мертвым.

Впервые почувствовав это, Сосновский пришел в ужас. Конечно, он не говорил никому об этом. Не то было время. И Володя молчал, но постепенно сам пришел в ужас от того, что уже не может мыслить по-прежнему. С ним что-то произошло, а вот что именно, он не мог ни объяснить, ни понять. И это невыносимым страхом наполняло его душу.

А второй страшной бедой было то, что Володя никак не мог увидеть того героического образа новой женщины, который он должен был описать. Он его попросту не чувствовал. За свою жизнь Сосновский знал и видел много женщин из разных социальных слоев, но все они никак не хотели укладываться в общую схему, которую он себе представил.

Впервые в жизни его посетила странная мысль — для женщин нельзя установить какого-то общего знаменателя. Они слишком разные. И, как ни парадоксально это звучит, между ними всеми нет ничего общего. Каждая женщина индивидуальна. Это открытие просто потрясло его. И это было ужасно — он понял, что из-за этого он не может писать…

Роман действительно не сдвинулся с мертвой точки — перед глазами Володи никак не вырисовывался требуемый героический образ, идеальный образ классической пропаганды большевизма.

В общем, роман не шел, а мысли, которые посещали Володю, были страшны. Он вдруг подумал, что нет ничего ужаснее идеального образа! Он бездушен, как бездушна хорошо отглаженная белоснежная скатерть без единой драпирующей складки.

Но Володя как писатель понимал, что скучный образ, то есть идеальный образ, это — смерть. Конечно, он понимал, что не станет гениальным автором, но навевать невыносимую тоску на читателя и на самого себя тоже не хотел. В Сосновском проснулся писатель — он понимал, что может что-то сказать миру. И очень этого хотел.

На самом же деле Володя прекрасно понимал истоки своих мучений: все женские образы, все идеалы, которые он хотел создать, пусть только на бумаге, разбивались об один образ, в котором не было ничего ни от идеала, ни от создаваемой им правильности…

Этот образ, который преследовал его вот уже какие сутки подряд, оставался каким-то смутным отпечатком абсолютно во всем. Образ, достойный осуждения, по, между тем, безнадежно захвативший в плен его душу. Образ неправильной женщины. Без достоинств. Состоящий из сплошных недостатков. Образ женщины, чьи темные глаза были во всем, к чему прикасался его взгляд, самым живым из того, что оп видел.

Но этот образ Сосновский пе мог описать па бумаге — из воровок пе делают героинь. Героиней могла быть кто угодно, по только не воровка. А значит, литература, новая пролетарская литература, не имела ничего общего с жизнью. С его жизнью. Володя пе мог этого не понимать.

Устав думать, он скомкал листок бумаги, на котором были написаны самые важные и единственные слова начала его нового романа — «Глава 1». Затем встал, чтобы бросить листок в печку. Бросил, поворошил кочергой. Листок сразу вспыхнул, рассыпавшись миллиардом крошечных искорок. Вот бы такими искорками рассыпались по бумаге его слова!..

Сосновский печально посмотрел на часы. Он снова просидел за письменным столом до трех ночи и не написал ни строчки. Пора ложиться спать. Печально было и то, что сна ни в одном глазу. Володя даже не мог придумать, что ему делать теперь до самого рассвета. Ворочаться на кровати снова, как на раскаленной решетке?

Три коротких звонка в дверь прервали его мысли, вырвав из мрачного оцепенения. Три раза — значит, к нему. В коммунальной квартире у каждого был свой звонок. Кто бы мог прийти в такое время?

Поневоле почувствовав тревогу, Володя бросил взгляд на полку, где в жестяной коробке из-под печенья лежал револьвер, который дал ему Петренко. Но открывать дверь с оружием в руке было глупо, он ведь не трусливая барышня-истеричка.

Поэтому Володя решительно шагнул в длинный и темный коридор коммунальной квартиры. На помощь жильцов он не мог надеяться — все они давно спали.

— Кто там? — хрипло спросил он.

— Да открывай скорей! — отозвался знакомый голос. Сосновский распахнул двери. Петренко выглядел свежим и бодрым, сна не было ни в одном глазу — как будто на улице был солнечный полдень.

— Ты не поверишь, что произошло в городе! — от возбуждения он аж дрожал. — Надо успеть скорее осмотреть тело, пока не прислали спецбригаду из Москвы. А ее пришлют — это точно! Собирайся, едем! Ты должен это видеть!

Пока Володя, собираясь, расхаживал по комнате, Петренко выкладывал новости.

— Тело нашли сегодня после полуночи. Если быть совсем точным — то в половине первого ночи. Соседи обратили внимание на грохот за стеной — там двигали мебель, колотили в стенку, буянили. Так что они решили, что происходит пьяная драка, ну и вызвали наряд милиции. Они не знали, кто живет за стенкой и что произошло. А из-за такого преступления теперь поднимут на уши всех! Нечасто происходит такое в городе.

— Кто убит-то? — встрял Володя.

— Некий Валентин Сандольский, — торжественно произнес Петренко, — сотрудник особых поручений при органах ГПУ-ОГПУ, спецкомандированный в Одессу и вчера прибывший по месту службы.

— Твою ж мать!.. — ахнул Сосновский.

— А я тебе!.. Брат ты мой ситный, но не это тут самое главное! Не в том направлении мыслишь, — ухмыльнулся Петренко. — Главное то, что ему… — он помолчал, — отрезали голову! Точь-в-точь, как нашим Светулику и Глафире Черновой! И голову его, кстати, тоже не нашли.

— Вот это да. — присвистнул Володя. — Значит, наша теория — что убийца отрезает головы только женщинам, накрылась медным тазом!

— Тихо-тихо, это твоя теория, — парировал Петренко. — Голову, таки-да, не нашли. Ладно, — помолчав, сказал он, — поехали!

В служебной машине, которая, урча, лихо мчалась по улицам спящего города, Петренко дорассказывал недостающие подробности.

— Место преступления шокирует. Ну, ты сам увидишь. В Одессу он прибыл вчера утром из Киева. Днем знакомился с делами. А вечером в ресторане «Парус» на Ланжероне в его честь была устроена гулянка, ну то есть попойка, на которой присутствовали все чекисты и начальство города.

— И ты был? — ехидно спросил Володя.

— Шутишь?! Я же уголовная милиция. С их точки зрения — низшая каста. Они нами брезгуют. Наш генерал был, а рядовых сотрудников не было, кто там их пустит. Я тоже для них никто, хоть и начальник отдела.

— Убитый был на гулянке? — Сосновский не отвлекался.

— Был. Но после десяти вечера, когда высшее начальство ушло, чтобы не ударить лицом в грязь, началась попойка, и были приглашены девицы…

— Девицы? — переспросил Володя.

— Ты что, не услышал? Девицы! Проститутки! — хмыкнул Петренко. — И убитый ушел с одной из них. По словам всех, кто это видел, с новой, никто ее раньше не знал. Хотя все они из заведения мадам Зои.

— Хоть какой-то след, — пробормотал Володя.

— Да, завтра зацепим. — Петренко его услышал. — Они пошли на квартиру Сандольского. Слушай, роскошная такая прямо на Дерибасовской! Ну да ладно. К часу приехал наряд милиции и обнаружил в квартире обезглавленный труп.

— Квартира ограблена? — поднял на него глаза Володя.

— Да ладно! Как ты узнал? — удивился Петренко. — Забрали, похоже, деньги и золото, ящики перевернуты. Носильные вещи и оружие не тронули. Я уже там осмотрел все, сейчас еще с тобой посмотрю.

— С какой миссией приехал этот Сандольский в Одессу? — Володя не отставал.

— Никто не знает, — пожал плечами Петренко. — Или не хотят говорить. Завтра начну выяснять подробно.

— А документы?

— А вот тут полный порядок. Тело, кстати, было в форме.

— То есть с девицей раздеться он не успел… — задумался Володя. — Кокаинист?

— Нет, кокаин не найден. Ничего такого.

Машина остановилась, затормозив, у здания на углу Дерибасовской и Ришельевской.

— Здесь. Приехали, — бросил Петренко. — Только ты, конечно, в курсе, что ничего писать нельзя? Впрочем, я спокоен. Даже если ты захочешь описать то, что увидишь в квартире, не пропустит цензура.

— Что, так ужасно? — насторожился Володя.

— Увидишь! — больше Петренко ничего не сказал.

Просторная комната была ярко освещена. Именно это сразу бросалось в глаза — ощущение невероятного объема, который, казалось, еще больше увеличивали яркие лампы и светлые стены.

Посередине комнаты стоял накрытый стол. Похоже, гуляли щедро: бутылка красного вина, в которой оставалось меньше трети, два пустых высоких бокала, на одном из которых отчетливо был виден след красной помады, тарелка с бутербродами с колбасой, коробка шоколадных конфет, пепельница, полная окурков.

Перехватив взгляд Володи, Петренко пояснил — это окурки убитого, они все одинаковые. А девица, похоже, не курила.

Стол выглядел обычно, но не он привлек внимание Володи. В простенке между двумя окнами находился красивый мраморный камин. Над ним висело зеркало в бронзовой раме. Оно было даже не разбито — раскрошено. А рама была вымазана кровью.

— Что с зеркалом? Кто это сделал? — поразился Володя. — Никогда такого не видел.

— Ну так никто не видел! — пожал плечами Петренко. — Подожди, то ли еще будет! А все зеркала в доме, кстати, в таком же состоянии. И в прихожей, и в ванной, и в спальне… Ты просто внимания не обратил.

— Что-то я не понимаю: кто разбил зеркала? — Володя чувствовал, что это очень важно.

— Если бы я знал! — воскликнул Петренко. — Если б я знал! Ладно, идем в спальню. Дверь справа. Видишь?

Володя послушно шагнул вперед и застыл. Подобного зрелища ему еще не доводилось видеть, несмотря на весь его криминальный опыт.

На кровати на спине лежал труп. Одет он был в форму. На ногах были сапоги. И главное — у него не было головы. Покрывала кровати, густо пропитанные кровью, похожи были на кровавую ванну. В комнате стоял густой, приторный запах свежей крови.

А над кроватью, на стене в изголовье огромными красными кривыми буквами, похоже, кровью было написано следующее: «Йитгадал вейкткадаш шемей раба беальма девера гиреутен, вейамлих».

— Что это?.. — прошептал Володя.

— Та бог его знает, — ответил тоже Петренко. Видно было, что ему не по себе. Похоже на какое-то религиозное заклинание, — он пожал плечами. — Либо на демонологию какую-то… Не знаю… Нужен специалист, который сможет это прочитать.

— Может, на ритуал? — задумчиво произнес Володя.

— Ты на тумбочку посмотри, рядом с кроватью. — Петренко толкнул Сосновского в бок.

С трудом преодолевая отвращение, Володя подошел ближе и не поверил своим глазам! На тумбочке, прямо под основанием лампы, в ряд были выложены четыре лунных камня. Это были точно такие же камни, какие были найдены в квартире убитой проститутки! Такой же камень Сосновскому отдала мадам Зоя. Это были камни из меноры.

— Это явно сделал убийца, — прервал Петренко мысли Володи, — он вернул еще четыре камня. Интересно, еще будут?

— Нет, — Володя покачал головой, — это все. Их шесть.

Петренко нахмурился, хотел что-то спросить, но промолчал Сосновский подошел к туалетному столику, зеркало над которым выглядело так же, как и в гостиной.

— Понятно, какой грохот слышали соседи, — сказал Володя, — убийца бил зеркала. Не сомневаюсь даже, что убитого опоили снотворным. Точно так же, как и в других случаях. Что сказал эксперт — предположительное время смерти?

— С 11 до 12 ночи, точнее покажет вскрытие, — Петренко все еще хмурился. — Что ты знаешь о камнях, чего не знаю я?

Вздохнув, Володя коротко рассказал ему о «меноре колдунов» — все, что он узнал от Тани.

— Тогда мне ясно, что это язык. Я имею в виду заклинание на стене, — задумчиво произнес Петренко. — Это идиш. И, кроме того, мне совершенно ясно, что менора была у него. Только вот вопрос: зачем ему был нужен этот культовый предмет?

— Ну как, чтобы продать, — пожал плечами Володя. — Но убийца его опередил. Вы же не нашли менору в квартире при обыске?

— Нет, — с сожалением ответил Петренко.

— Значит, убийца забрал ее с собой.

— Час от часу не легче! — вздохнул следователь. — Ну ладно, допустим, убийца охотился за этой менорой, и он ее получил. Но для чего он разбил зеркала?

— Я не знаю, — честно сказал Володя. — Но мне это очень не нравится. Во всем этом есть что-то очень непонятное и злое. Как злой дух.

— Духи здесь явно ни при чем, — Петренко был настроен скептически. — Все это натворили люди! И, судя по всему, их было несколько, начиная с девицы, которая его ограбила, и заканчивая теми, кто пришел убивать.

Вернувшись в гостиную, следователь указал Сосновскому на вывернутые ящики из шкафа и письменного стола. Там остались пустые коробки из-под драгоценностей.

— Завтра начнется шухер, — мрачно прокомментировал он, — не каждый день в городе чекиста убивают, да еще так вот. Не сомневаюсь даже, что из Москвы пришлют следаков. В общем, будет гембель на мою голову!..

Когда Володя вышел из квартиры — после того, как увезли тело, и осмотр места происшествия был закончен следственными органами, — уже рассвело. Ноги сами понесли его на улицу Пастера. Он шел к Тане.