Еще в предрассветных сумерках из окружающих могучую крепость слобод и постоялых дворов выполз на гладкий лед Волги огромный, почти на шесть сотен саней, обоз, груженный сеном, хворостом и холщовыми мешками с зерном. Даже двигаясь в три колонны, сия змея вытянулась в длину почти на полторы версты – и потому скачущий во главе пожилой купец с двумя шрамами на лице не мог разглядеть, что происходит в хвосте его каравана. По счастью, у хозяина имелись крепкие помощники, одетые в похожие тулупы и опоясанные ремнями с длинными косарями и тяжелыми поясными сумками.
Одолев за день пути верст этак двадцать, обоз сбивался возле какой-нибудь отмели в большую стоянку. Возчики разжигали костры, распрягали лошадей, кормили, благо сена хватало с избытком, укладывались спать – а на рассвете снова запрягались, рассаживались на облучки и двигались в дорогу.
Обоз как обоз.
Не считая того, что каждые три дня от него отставало два десятка саней вместе с возничими – и старательно забивались в прибрежные заросли.
За половину месяца пути обоз похудел больше чем на треть. И именно через полмесяца, четырнадцатого декабря, к Нижнему Новгороду подошло с верховьев Волги, со стороны Вологды, почти тридцать сотен всадников под стягами Звенигородского княжества. Армия сия тревоги у горожан не вызвала – ибо из ворот крепости и из многих постоялых дворов дружно вышли многие и многие бояре с холопами и заводными конями, чтобы влиться в скачущую на юг рать.
Дружина двигалась широким походным шагом до позднего вечера – до тех самых пор, пока из леса не выходили люди и не размахивали руками. В сих местах уже пятитысячное войско спешивалось, отпускало подпруги. Холопы рубили полыньи, поили коней, после чего отводили к деревьям, к сваленным там охапкам ароматного сена, к торбам с рожью или ячменем.
Поутру ратники поднимались в седла сытых и отдохнувших коней – давали шпоры и мчали дальше по звенящему льду, вперед и вперед вниз по течению. И воины, сторожившие припасы, конечно же, тоже примыкали к общей армии.
Так, почти налегке, звенигородская дружина промелькнула над Волгой стремительной тенью – и через десять дней влетела на мирные улицы Казани, заполонив окружающие твердыню слободы еще до того, как в крепости поднялась тревога. Оглушительный звон набата и низкий гул множества бил чуть ли не на всех крепостных башнях заставил привратников поднять мосты, оставляя в руках неприятеля всех несчастных, каковые не успели добежать до спасительных створок.
– Вот ведь проклятье! – осадил поджарого серого аргамака князь Юрий Дмитриевич в сотне шагов от замерзшего рва. – Внутрь заскочить не успели!
– Помилуй, княже, и без того на диво все удачно получилось! – укорил его один из гарцующих неподалеку всадников в опушенном рысью плаще, лежащем поверх войлочного поддоспешника. – Дома слободские вон, стоят везде целые и даже теплые, словно специально для нас топили, скот в загонах, зерно в амбарах, бабы на полатях! Всегда бы так осаду начинать, со всеми удобствами!
– И все же согласись, Патрикей, влететь сразу в крепость было бы куда как удачнее! – подмигнул ему Юрий.
Впрочем, юный воевода явно лукавил. Судя по счастливой улыбке на безусом лице и сверкающим ясно-синим глазам, он был совершенно собою доволен. А если учесть то, что на князе не имелось брони – только крытый цветастым шелком часто стеганный поддоспешник, – попадать сегодня в сечу он точно не предполагал.
По просторным слободам, по предместьям, пахнущим хлебом и углем, между длинных изгородей, между заснеженных крыш амбаров и дымящихся труб слышались истеричные женские крики и здоровый мужской хохот, мычание коров и блеяние овец, крики боли и мольбы о пощаде. Все это означало, что в этом набеге дружинники без хорошей добычи уже всяко не останутся. Скот, невольниц, припасов и какого-никакого серебра – точно наберут.
Однако князь Звенигородский примчался сюда вопреки воле старшего брата вовсе не для подобного мелкого баловства.
– Подберите мне теплую просторную избу, – распорядился он, – и раскатайте пару домов на бревна. Когда подойдет обоз, мне будут нужны лучники. Завтра начнем.
Рассвет князь Юрий Дмитриевич встретил уже в кольчуге панцирного плетения. По его приказу пять сотен крепко вооруженных бояр заняли место напротив ворот – на тот случай, коли казанцы рискнут на вылазку, да с полсотни лучников расположились в полукруг от угловой, выходящей к Волге башни. Им сразу нашлась работа – гонять со стены татар, выливающих наружу воду из тяжелых бадей.
Обычное для зимы дело: коли бревна и земляной вал обледенеют, человеку по ним ни в жизнь не забраться. Да и от стрел зажигательных ледяная корка отлично защищает.
Работали горожане ни шатко, ни валко. Ведь стена большая, ведра маленькие, явной опасности пока не видно. И зашевелились казанцы, только лишь когда холопы начали сбрасывать на лед бревна, подкатывая их к укреплению. На стене появились лучники, торопливо пускающие стрелы в работников, – звенигородские стрелки принялись опустошать колчаны в ответ. Сюда же устремились и водоносы – которым нападающие всячески стремились помешать.
Стрелы летели туда-сюда сотнями, постоянно жужжа, шипя и свистя в воздухе. Однако холопы прикрывались щитами, носили шлемы и кольчуги, горожане же таились за краем стены, и потому за несколько часов яростной схватки у нападающих появилось всего лишь несколько раненых – десятку работников посекло ноги, защищенные лишь сапогами, да еще двое невезучих бедолаг получили по стреле в ладони.
На стенах тоже время от времени слышались крики боли и ругань. Это значило, что раненые имелись и среди казанцев.
Когда бревна легли под стеной в три слоя, князь Звенигородский, наблюдавший за всем происходящим из седла, распорядился:
– Патрикей, поменяй лучников на свежих, эти уже устали. Сейчас начнется самое интересное.
Небольшая заминка, и на берег выкатились возки с охапками хвороста – большущими, в полтора обхвата, но легкими. Хватая их и ими же прикрываясь от опасности, холопы побежали к стене, быстро набрасывая растопку к валу поверх бревен. Защитники засуетились, стрелы засвистели чаще. Дружинники, как могли, прикрывали своих – стараясь сбить вражеских лучников и горожан с ведрами. А холопы бегали и бегали, быстро нарастив кучу почти до подножия бревенчатой стены.
– Факела! – кратко приказал князь.
В хворост полетело сразу несколько огненных шаров.
Людей с ведрами становилось все больше и больше. Многие падали, получив двуперую стрелу в плечо или голову, иные успевали выплеснуть кадку наружу, по большей части попадая на верхние бревна стены и лишь немного вниз. Хворост же, сухой до невесомости, полыхнул стремительно, жарко, вырастая в языки пламени, достающие выше башни. Пламя оказалось таким, что попятились даже лучники. Защитники города кинулись спасаться, отбегая к соседним укреплениям и молясь небесам об спасении.
Однако боги оказались на стороне русской дружины – вскоре стена занялась, языки пламени взметнулись еще выше, бревна начали трещать и выворачиваться, огонь пополз в стороны.
– Отлично, – кивнул юный князь. – Вяжите штурмовые лестницы. А пока… Пока можно перекусить.
Он повернул коня и во главе сверкающей броней свиты поскакал по слободским улицам.
Башня полыхала почти два дня. Сперва – почти белым ярким пламенем, потом – синими язычками над осевшей черной грудой. Жар от пожарища стоял такой, что казанцы и не пытались к нему приблизиться, а в реке протаяла большая полынья, в которой покачивались длинные почерневшие бревна. Однако ко второму дню пепелище начало остывать, вода подернулась льдом, а за ночь и вовсе превратилась в толстую прочную корку, дополнительно укрепленную вмерзшими в реку лесинами. И именно по ним на рассвете дружинники пошли на штурм, неся тяжелые и широкие лестницы, связанные из бревен, со ступенями из слег и оглоблей. Лестницы очень тяжелые – но зато оттолкнуть их от стены или вала защитникам города было просто невозможно.
Опытные холопы хорошо знали свое дело. Под прикрытием плотного ливня стрел они быстро вскарабкались к еще дымящимся остаткам башни. Первые из атакующих прикрывались щитами, задние – тыкали поверх первого ряда пиками во все, что шевелится. На гребне вала и те, и другие сомкнулись в плотный строй – и ударили в устроенные поперек улиц завалы.
Весьма шаткие укрепления по сравнению с уничтоженными стенами…
Юрий Дмитриевич вмешиваться в эту слаженную воинскую работу не стал. Имея под рукой больше воинов, нежели в городе имелось жителей, включая женщин и детей, – он не сомневался в успехе штурма ни на единый миг.
– Патрикей! – окликнул юный воевода дядьку, из воспитателя уже давно превратившегося в помощника по ратным делам. – Передай князьям и знатным боярам, чтобы не спешили на развлечение. Пусть снаряжаются для битвы и поднимаются в седла. Я жду их на Волге напротив стен.
Князь Звенигородский не поднимал тревоги, а потому знатные воины подтягивались на волжский лед под его стяг без спешки, поглядывая на Казань и пытаясь угадать, что именно сейчас творится за его стенами. Восемь сотен одетых в железо всадников – в пластинчатых бахтерцах и юшманах, в сверкающих чешуей куяках. Все – в остроконечных шлемах с кольчужными бармицами, большинство – с личинами, покамест поднятыми наверх. Копья и щиты в руках, сабли и шестоперы на поясах, топорики и палицы на луках седла.
– Зачем звал, Юрий Дмитриевич? – задорно поинтересовался юный князь Иван Пронский, безусый, рыжий и кареглазый.
Впрочем, большинство бояр, отозвавшихся на призыв Звенигородского князя пощипать Орду, были столь же молоды. Лет двадцать – двадцать пять. Те, кто старше, опытнее, мудрее,ослушаться воли великого князя не рискнули.
Великого князя Василия Дмитриевича! Возрастом в те же самые двадцать четыре года…
– И правда, чего паримся, княже? – поинтересовались еще несколько воинов.
В качестве ответа Юрий Дмитриевич потянул правый повод, поворачивая вдоль реки, поставил копье подтоком на ступню, возле самого стремени, и поскакал вниз по Волге.
Сотни тяжелой конницы двинулись следом, заставляя толстый лед гудеть и похрустывать.
Так, в мерной походной скачке, прошел час, полтора. Небольшой изгиб реки – и внезапно все увидели впереди темную качающуюся массу.
– Геть! – юный князь торопливо опустил посеребренную маску с широкой золотой улыбкой и дал шпоры коню.
– Гей, гей! – вслед за ним стали разгоняться и остальные воины.
Татар было больше раз в пять. Но это были степняки на низкорослых кобылках, в ватных халатах, и меховых треухах – против одетых в железо воинов на породистых аргамаках.
– Гей, гей, гей!!! – разгоняясь в атаке, кованая рать опустила копья.
Татары дружно зашевелились, крутясь в седлах, серое облачное небо потемнело от взметнувшихся ввысь сотен стрел. Бояре поспешно вытянули вперед щиты, защищая острым и длинным краем «капельки» лошадиные головы. Самим воинам в прочной броне бояться легких наконечников было нечего.
Дробным стуком прошел смертоносный стальной дождь, оставив на многих щитах длинные деревянные палочки с оперением, с десяток скакунов все-таки сбилось с шага, несколько всадников полетело через их головы на лед. Но всей дружины подобная мелочь остановить не смогла.
– Ур-ра-а!!! – закричал Юрий Дмитриевич, во весь опор мчась во главе конницы, крепче сжал ратовище рогатины и сгруппировался перед сшибкой.
Своего татарина он не увидел – только круглый щит с красным крестом, с золотистым умбоном в центре и опушкой из лисьего меха по краям. Князь наметился в нижний край, чтобы вогнать копье врагу в живот – но от сильного удара, едва не вывихнувшего плечо, деревяшка разлетелась надвое, а степняк просто кувыркнулся из седла, забавно взмахнув руками. Юрий Дмитриевич перевел острие рогатины на ворога во втором ряду, однако его высокий аргамак налетел грудью на морду низкорослой степной лошадки, поднял ее на дыбы и опрокинул, перемахнул препятствие. Юный воин на миг потерял хватку, но тут же спохватился, крепко сжал оружие, нацелился на нового врага – но тот уже сам разворачивал коня, шарахаясь к берегу, прочь с пути тяжелого русского всадника.
Битва закончилась в считаные мгновения. Звенигородская дружина не победила – она просто раскидала вражескую армию, стоптав не больше трех десятков татар из примерно трехтысячной лавы. Степняки шустро прыснули в стороны, как цыплята при виде коршуна, собрались обратно чуть ниже по течению и теперь кричали обидные слова и грозили кулаками с безопасного удаления. Их колчаны опустели еще перед первой сшибкой – так что оскорбления остались их единственным оружием. Кидаться с легкой пикой и сабелькой на покрытых железными пластинами и кольчужным плетением воинов, сидящих на высоких скакунах, – таковых дураков среди степняков не нашлось.
– Как ты узнал, Юрий Дмитриевич?! – подняв личину, подъехал к юному воеводе князь Пронский. – Откуда ты проведал про сих татар?
– Не знаю, – пожал плечами Звенигородский правитель. – Как-то нутром почуял. Коли на глазок прикинуть, то ныне аккурат то время, чтобы к Казани подкрепление из ближних городов подошло. Вестимо, его мы и разогнали.
– Еще не разогнали, Юрий Дмитриевич, – кивнул в сторону степняков князь Пронский.
Татары крутились в отдалении, кричали, размахивали саблями и грозили пиками. Их было сильно больше, вполне могли бы дружинников и окружить… Однако берега Волги поросли густым кустарником и чуть дальше – густым ольховником пополам с березами, да вдобавок были высоко завалены снежными сугробами. Со льда – не свернуть, не обойти.
– Наши лошади резвее. И выносливее. – Юный воевода вскинул острие рогатины к небу, подтоком поставил на ступню у стремени. – Вперед!
Князь Звенигородский дал шпоры коню, переходя на широкую рысь.
Остальные князья и бояре последовали его примеру, на ходу перестраиваясь. Те, кто оставался с копьями,смещались в первые ряды. Потерявшие главное оружие в первой сшибке – отступали в задние.
Татары тут же примолкли, повернули лошадей и кинулись прочь.
Да только куда зимой всаднику с реки деться-то?!
Погоня продолжалась весь день. Аргамаки были резвее – но и всадники на них несли снаряжения на два пуда больше, нежели степняки, имеющие только лук, халат да пику. Посему погоня шла примерно на равных. Дружина мчалась в сотне саженей за рыхлым татарским воинством, постоянно теряющим своих людей. Не все беспородные лошадки выдерживали столь долгую скачку. Иные замедляли шаг и отставали, иные просто падали в густой кровавой пене – татары соскакивали с них, кидались к берегу, шустро забирались в заиндевевший кустарник. Их никто не трогал – бояре не хотели сбиваться с рыси и терять драгоценное для погони время.
Предместья Булгара показались впереди неожиданно – еще задолго до вечера. Слободы, высокие бревенчатые стены, боевые башни. На сей раз татары заметили врага вовремя – ударили в набат, собрали на стенах лучников. Впустили в крепость своих измученных воинов и закрыли ворота, подняли мосты.
Звенигородская дружина, уставшая не меньше врага, медленно растеклась по улочкам.
Слободы оказались пустыми – их обитатели заблаговременно спрятались в твердыне, забрав все, что было ценного, и уведя с собою скот. Однако по дворам осталось изрядно стогов сена, во многих местах имелись колодцы, кое-где по амбарам валялось понемногу зерна, а в погребах – репы и брюквы. Посему вымотанных донельзя скакунов воины благополучно и напоили, и накормили, и отдыхать поставили под навесами, спасая от ветра и возможного снега.
Ратное дело, оно такое: коли конь сыт и бодр, значит, все хорошо. А воин дня три-четыре и поголодать может, с него не убудет.
Два дня Юрий Дмитриевич со товарищи бессмысленно кружил вокруг Булгара, смотря через ров на высокие стены, – а затем к городу подошли двадцать сотен холопов под рукой дядьки Патрикея.
– Люди сказывают, княже, – найдя в одной из изб хозяина, поклонился пожилой холоп, – Казань разграбили хорошо. Четырнадцать тяжелых обозов в Нижний отправили, больше добро уже и складывать некуда. Обогатились все, за что тебе почет, и уважение, и молитвы благодарственные. Пора и честь знать. Домой надобно возвертаться, покуда Орда с силой не собралась и в ответ не ударила!
– Людям передай, Пафнутий, – ответил юный воевода, невозмутимо чистящий ножом репу, – глупо в таковую даль ради одной Казани переться. Раз уж пришли, разгуляться надобно от души.
Он порубил очищенный клубень на четыре дольки, покидал в рот, прожевал и закончил:
– Да и надоело мне на одной брюкве третий день сидеть. А в Булгаре, люди сказывают, инжиром да финиками все амбары полны!
Штурм богатого торгового города Юрий Дмитриевич провел без хитростей, старым как мир дедовским способом: с помощью туров. Это означало, что, соорудив из слободских заборов и кровель высокие навесы, холопы под их прикрытием вышли на лед, к самым стенам, и сразу в трех местах стали собирать срубы из раскатанных на бревна окрестных домов.
Татары отбивались, как могли: сбрасывали вниз валуны и громадные чурбаки, большие кувшины с горящей смолой и маслом, метали копья и стрелы. Русские лучники пытались им помешать, стоя прямо на берегу замерзшего рва и пуская стрелы во все, что мелькало между зубцами или в бойницах башен.
К ночи булгарцам удалось-таки зажечь один из навесов, после чего занялось и собранное под ним снаряжение. Однако в двух других местах у осаждающих получилось сделать на срубы тройной накат, после чего навесы стали не нужны – толстые бревна выдерживали без особого урона даже удары камней, не говоря уж о всяких пустяках вроде стрел и копий. Теперь спасти горожан могли бы только пушки…
Но, увы, после пяти разбойничьих набегов за последние двадцать лет – подобного сокровища в Булгаре больше не осталось. Изобретатели артиллерии не имели в своем городе ни единого тюфяка!
От горшков с горючими жидкостями и охапками пылающего хвороста звенигородские воины щедро залили штурмовые срубы водой из пробитых тут же прорубей, закидали мокрой дранкой и соломой… Потом опять полили, закидали и снова полили, наращивая ледяной панцирь до толщины в локоть. И в это же самое время в стоящих вплотную к земляному валу срубах нападающие в полной безопасности вовсю продолжили штурм – разрывая укрепление кирками и лопатами.
Новым днем татары попытались предотвратить неминуемую катастрофу: отворили сразу трое ворот и совершили вылазку, яростно набросившись на вкопанные перед мостами частоколы, за которыми сторожили проход пешие холопы. Иные из булгарцев, набросив поверх тына длинные жердяные помосты, забегали на укрепление и прыгали вперед, в самую гущу русских дружинников, прямо на пики и мечи, сражаясь с храбростью, достойной лучшего применения. Иные – соскальзывали в ров и бежали по льду, вступая в схватки с бросающимися наперехват врагами. Здесь битва превратилась во многие десятки отдельных поединков под ливнем стрел – со стен крепости и с берега рва лучники всячески пытались поддержать своих бойцов.
Однако при всей отчаянной доблести горожан осаждающих было многократно больше, да и снаряжение княжеских холопов заметно превосходило оружие ордынских стражников. И потому прорваться к осадным срубам булгарцы нигде так и не смогли. После долгой жаркой схватки звенигородские дружинники хотя и с серьезными потерями, но перебили большую половину храбрецов, а остальных, выдохшихся и израненных, заставили отступить обратно в крепость.
В срубах потные от работы землекопы так и не узнали о случившейся буквально в считаных шагах жестокой сече. Их оружием были кирки и лопаты – и к вечеру осаждающим удалось добраться до вкопанных в толщину земляного вала дубовых кит и опорных свай, а потом и подрыться под них. За ночь они перенесли сюда из слободы целые поленницы дров, запалили – и на рассвете из-под двух крепостных башен, прямо из земли, повалил густой белый дым. К полудню оттуда вырвалось пламя – и укрепления стали разваливаться, ухаясь в огненную пещеру.
Земляной вал трескался и осыпался, выдыхая снопы искр, весь остаток дня – а затем всю ночь пугал людей адовым видом и жуткими звуками, похожими на громогласные вдохи и выдохи. Утром же одетая в железо дружина поднесла штурмовые помосты и прямо по раскаленной земле ринулась в город сразу через оба пролома…
Победители грабили Булгар пять дней, отправив вверх по реке полтора десятка обозов с собранным добром и захваченными невольниками, после чего Юрий Дмитриевич повел дружину на Жукотин, оказавшийся и вовсе беззащитным, – после недавних набегов ушкуйников город еще не успел восстановить своих укреплений. От Жукотина звенигородская дружина двинулась на Сивар, каковой взяла штурмом всего за неделю и дочиста разорила, а затем повернула к семибашенному Джуке-Тау, в котором и встретила весеннее половодье.
Большая вода принесла в Булгарский улус несколько ладей с боярскими дружинами – постоянно идущие в Нижний Новгород обозы с богатой добычей заставили очень многих знатных людей перемениться во взглядах и забыть о запрете великого князя воевать с Ордой. И самое главное – на кораблях приплыли пузатые железные пушки, каковые из-за их тяжести было невозможно возить на санях. С артиллерией и заметно подросшей размерами дружиной Юрий Дмитриевич с легкостью взял Текарь, а затем осадил богатый и многолюдный Ак-Кирмен, на взятие какового пришлось потратить почти месяц, после чего обрушился на крепости Ашлы и Сабы.
На сем прикамские ордынские города закончились.
Многочисленное русское воинство заговорило о возвращении домой – ибо взятая в Булгарском улусе добыча давно превышала все самые смелые мечтания, а достигнутые победы превосходили все прошлые успехи, каковые только сохранились в людской памяти, вместе взятые.
Но князь Звенигородский, ни с кем не советуясь,внезапно повернул свою дружину вверх вдоль реки Зай, в глубину ордынских земель, в сторону совсем уже недалекой отсюда степи. И все прочие отряды – даже пешая судовая рать! – послушно двинулись за ним. Бояре и князья, старосты и простые боярские дети успели понять, что ратная удача буквально влюбилась в Юрия Дмитриевича. А значит – впереди его ждут новые победы и новая добыча.
А кто в здравом уме станет отказываться от лишнего прибытка?
Три дня многотысячная рать поднималась через жаркие сухие земли. Ее скорость определялась скоростью лодок с припасами, каковые медленно ползли на бечеве против течения. Сия неспешность похода коннице оказалась только на руку – отряды разошлись далеко в стороны и по полдня паслись на ближних лугах и хлебных посевах. Увы – но у медлительности имелась и обратная сторона. Весть о наступающем враге успела разбежаться по окрестным улусам – и на четвертый день звенигородская армия увидела в десятке верст впереди многочисленные костры. Это заяцкие татары успели собрать армию и заступить русской коннице дорогу к городу Акташу.
Место для битвы выбирали степняки и сделали сие с умом, выстроившись между излучиной реки и березовой рощей, обезопасив себя с одной стороны глубоким омутом, а с другой – непроходимыми для конницы зарослями. Для наступления оставалась только одна возможность: бить врага в лоб.
На рассвете князь Юрий Дмитриевич собрал у своего вымпела воевод всех дружин и отрядов. Но вовсе не для совещания. Юный полководец не спрашивал совета – он отдавал приказы:
– Слушайте меня, князья и бояре! – обвел он взглядом одетых в броню мужей. – Нас ныне тысяч семь примерно, татар больше вдвое. Посему действовать надобно заедино. Бить крепко, одним ударом! Как я свою пику опущу, все разом на ворога и скачем. Но главная тяжесть на тебя ляжет, старшина! – обратился он к низкорослому, но широкоплечему бородачу Солоду – нижегородскому кормчему, какового судовая рать почитала меж собою за старшего. – Когда кованая рать в атаку пойдет, вы следом бегите, и сколько сможете, не отставайте.
– Сделаем, княже, – согласно кивнул кормчий.
– Тогда по коням! – приказал юный воевода и направился к удерживающим его аргамака холопам.
Примерно с полчаса русские дружинники съезжались воедино, вставая стремя к стремени в один общий строй. Выехавший чуть вперед князь Звенигородский осмотрел сверкающие начищенной броней ряды – и указал рогатиной на врага.
Кованая рать двинулась вперед. Сперва шагом, затем рысью, а в трехстах саженях от врага перешли на галоп. Многие тысячи копыт тяжелых коней, несущих одетых в железо всадников, мерно били в землю, и оттого она стала ощутимо дрожать и грозно гудеть на добрую версту окрест – и из рощи взмыли в воздух испуганные птицы, а вода на реке покрылась мелкой стоячей рябью.
Татары вскинули луки – и воздух тоже загудел, зло зашипел стрелами, заставляя потемнеть самое небо. Бояре прикрыли лошадиные морды щитами и опустили копья.
Когда до сшибки остались последние мгновения, степная конница спрятала луки и тоже выставила пики, прикрылась щитами.
– Ур-ра-а-а!!!
Копья ударили в щиты и тела, пики вонзились в тополиные «капельки» и заскрежетали по пластинам брони, тяжелые высокие аргамаки навалились на низкорослых степных лошадок – просто опрокидывая, сминая их своей грудью и сметая скоростью, стаптывая первые ряды легкой татарской конницы.
Степняки попятились, потом еще, дрогнули – и стали отходить. А потом и поворачивать, спасаться.
– Ур-ра-а!!! Геть, геть, вперед! – боярская конница, теряя копья, взялась за сабли, воздух засверкал жаждущей испить кровушки булатной сталью. – Бей их, гони!!! За Ю-юрия-я!!!
Радостный клич не смогли поддержать только пехотинцы судовой рати, бегущие позади лошадей с тяжелыми щитами и копьями, причем многие еще и в железной броне.
Между тем кованая рать уже смела татар со своего пути, гнала их в степь, рассыпаясь из плотного строя в широкую рыхлую массу.
Пехотинцы, тяжело дыша, миновали излучину, побежали дальше – безо всякой надежды куда-то поспеть, однако же выполняя княжеский приказ.
– Татары-ы-ы-ы!!! – неожиданно завопили крайние воины.
Старшина Солод глянул туда – и увидел многочисленную конницу, что во время сечи таилась за рощей, а теперь поднялась в стремя, чтобы ударить в спину увлекшимся погоней русским боярам.
– Слава болотным духам, можно больше не бегать, – облегченно отер лоб бывалый вояка и громко закричал: – Стройся, ребята! Смыкайся, смыкайся быстрее!
Судовая рать легко и быстро повернулась навстречу врагу, вставая в ратный строй: щиты вперед, левый край деревянного диска кладется на плечо стоящего слева товарища, правый край держишь кулаком сам; рогатину упираешь в землю подтоком, а острием направляешь вперед. Второй ряд выставляет свои копья над плечами первого.
В считаные минуты поперек окровавленного поля вытянулась ощетинившаяся острыми стальными наконечниками прочная деревянная стена, каковую и тараном пробить непросто, не то что лошадью!
Добровольно нанизываться на рогатины степняки не стали – взялись за луки, проносясь вдоль пешего строя и выцеливая ратников. Дробно и часто застучали стрелы, тут и там послышались крики, стоны, местами пехотинцы стали падать.
Однако достать воина за щитом не так-то просто – из-за деревянного диска лишь глаза блестят да ступня иногда проглядывает. Посему стена, потеряв с десяток воинов убитыми и десятка два ранеными – осталась стоять все так же твердо и недвижимо, не пропуская степняков для удара.
Татары покрутились еще немного, грозя судовой рати копьями и саблями, постояли в стременах, вглядываясь вдаль, а потом… Просто и бескровно ушли. Ведь все стрелы, предназначенные для боярских спин, ныне уже торчали в щитах пехотинцев, а время для удара в тыл кованой коннице оказалось упущено. Притворное отступление главных уже давно превратилось в самое настоящее – и догонять ушедшую далеко вперед русскую кованую рать стало бесполезно.
Через день после этой стремительной сечи глинобитные стены Акташа рассыпались под ударами гранитных пушечных ядер – и город пал к ногам захватчиков. Еще через неделю Юрий Дмитриевич взял город Мензель – а затем неожиданно развернулся и пошел на Булгарский улус изгоном. Причем – со стороны степи, откуда местные жители не ждали никакой опасности. Многотысячная армия рассыпалась на маленькие отряды, каковые скакали подсохшими лесными дорожками и приречными тропами, пытаясь добраться до самых дальних, потаенных кочевий и поселков, и вплоть до отдельных заимок и стоянок – выискивая спрятанные стада и отары, людские схроны и тайники. И в этом последнем набеге хуже всех пришлось немногочисленным счастливчикам из Казани и Булгара, пересидевшим беду где-то в стороне от города. Бедолагам, решившим, что беда осталась позади и можно вернуться к родным порогам, откопать клады, вскрыть тайники, и начавшим восстанавливать дома и хозяйство – и внезапно вновь увидевшим на своем пороге хорошо вооруженных чужаков.
– Ну и что? – спросил у свиты юный князь Юрий Дмитриевич, властитель Звенигородский и Галицкий, натянув поводья верного аргамака на песчаной отмели у слияния полноводной реки Камы и еще более полноводной Волги. – Где же та обещанная моим братом Василием стотысячная армия большой Орды, каковой нам всем надобно жутко бояться и постоянно пред нею трепетать? Почему за весь год я так и не нашел здесь врага, с которым было бы не стыдно скрестить свой острый меч?
Как раз в это самое время отборные сотни-кошуны непобедимого Тамерлана, по прозвищу Железный Хромец, гнали остатки наголову разгромленной в битве на Тереке гигантской армии Тохтамыша через пересохшую ногайскую степь. Гнали до тех пор, пока не оказались среди густых рязанских лесов. Уткнувшись в Елец и поняв, что оказались в землях совершенно чужой, незнакомой державы, населенной людьми, которые говорили на незнакомом языке, – кошанцы немного пограбили местных обитателей – как же без этого? – и повернули назад.
Тохтамышу повезло. С жалкими остатками своего воинства он все-таки смог хитрым маневром оторваться от преследования – царь Волжской и Заяцкой Орды повернул на запад, в противоположную от Сарая сторону, чего его враги никак не ожидали. Тохтамыш сбежал в Литву, бросив свою громадную державу на произвол судьбы.
Торжествующий колокольный звон катился по столице, выхлестывая далеко за ее пределы, ко всем обителям и деревенским звонницам на два дня пути окрест. И точно так же – на два дня пути во все стороны – гулял и веселился весь честной народ. Столы стояли прямо на улицах, накрытые где скромно – рубленой капустой, яблоками, солеными грибами, мисками с брусникой и сладкой, как девичий поцелуй, владимирской вишней; где побогаче – с пирогами и соленой рыбой, пастилой и ревенем, но везде – с полными бочонками хмельного меда, ячменного пива и браги.
Веселись, Москва! Веселись, весь народ русский! Татарской Орды больше нет!!!
Несчитанная добыча, неисчислимый полон, рассказы о сотнях городов и весей, дочиста разоренных у врага, многие тысячи внезапно разбогатевших ратников – ныне щеголяющих в бархатных штанах и парчовых кафтанах и орущих хмельные здравицы непобедимому воеводе, храбрейшему и умнейшему князю Юрию Звенигородскому!
Столы стояли в деревнях, столы стояли на московских перекрестках, и уж само собой – ломились от яств столы в Большом Великокняжеском дворце.
– Мой брат, бояре! Это мой младший братишка!!! – крепко обнимал веселого юношу великий князь Василий Дмитриевич. – Всю Орду великую на одну ладонь положил, а другой прихлопнул! Любо Юрию! – поднял кубок правитель Москвы. – Любо славному сыну рода Ярославичей!
– Любо! Любо! Любо! – восторженно подхватили сидящие за столом бояре, вскидывая ковши и кубки над головой: – Слава князю Звенигородскому!
Праздничный пир длился уже не первый час, и мужчины успели изрядно расслабиться, разогреться, многие поснимали тяжелые шубы, иные скинули ферязи. И даже за опричным столом братья сидели в блестящих атласных рубахах, без ферязей и оплечий, а великая княгиня сбросила белоснежный плащ, пушистый от собольего меха, на спинку трона.
После невероятного, просто потрясающего разгрома Орды и разорения почти что всего побережья Камы одной лишь звенигородской дружиной – Василий Дмитриевич более ужо не вспоминал о былых своих советах сидеть тихо в стороне от походов и баталий, о многолюдности и непобедимости южных стран, о том, чтобы предоставить злобным соседям возможность самим перегрызть друг другу глотки. Он говорил только о победе, о крепости русской булатной стали в руках настоящих воинов и о том, сколь отважные и решительные витязи рождаются среди потомков великого князя Ярослава Всеволодовича!
Бояре и князья пили за победу, за добычу, за новые походы и удачи. За славу и успех. И само собой – за юного князя Юрия Звенигородского, достигшего столь невероятной победы в свои малые двадцать лет. Многие мужи даже возвеличивали его над великим Александром Невским, тоже побеждавшим в восемнадцать… Вот только разве можно сравнивать разгон мелкой шведской шайки с разгромом великой Волжской Орды?! Победу над крестоносцами в порубежной стычке – и захват в одном решительном походе четырнадцати богатых городов и возвращение с несчитанной добычей?
И потому раз за разом поднимали тосты бояре и пили за здоровье победителя хмельной стоячий мед и пряное немецкое вино:
– Слава Юрию Дмитриевичу! Любо юному воеводе! Долгие лета лучшему из Ярославичей!
Радостный, уже изрядно захмелевший великий князь и не думал обижаться на подобные слова – он тоже пил под эти возгласы и желал юному брату долгие лета и новые победы!
Хотя, с другой стороны, не столь уж и «юному». Ведь разницы меж Василием и Юрием было всего три года. Огромное различие, когда тебе двенадцать, и не особое – когда двадцать с небольшим. В тридцать – так и вовсе ровесниками можно будет считать!
– За избавление от напасти татарской, бояре! – снова и снова звучало над столами.
К вечеру многие гости уже начали уставать, отходить от угощения, приваливаясь к стене на стоящих под окнами лавках, а то и вовсе вытягиваясь во весь рост, подгребая под голову лежащие тут и там шубы и ферязи, накрываясь другими.
Великая княгиня Софья тоже изрядно захмелела и развеселилась, проникнувшись всеобщей радостью, – однако она была у себя дома. Да и пила не так рьяно, как мужчины,и потому ввечеру удалилась с полным достоинством, позволив кравчей накинуть себе на плечи соболий плащ и поклонившись гостям. Чего, впрочем, никто из бояр не заметил. Даже сам великий князь, крепко обнимающий князя Звенигородского и что-то ему оживленно рассказывающий!
Юрий Дмитриевич согласно кивал и прихлебывал вино. Слышал он при том хоть что-нибудь из слов брата али нет – неведомо.
Когда Софья Витовтовна снова заглянула в пиршественную палату поздним утром нового дня – там практически ничего не изменилось. Многие бояре сидели за угощением, кушая и негромко переговариваясь, выпивая уже без общих тостов. Многие спали. Многие клевали носом или возвращались к общему веселью. И даже братья-Дмитриевичи все так же обнимались наверху за опричным столом.
Великая княгиня величаво кивнула всем гостям, слегка улыбнулась и тоже подсела к братьям. Позволила кравчей налить в кубок и в небольшую стопочку красного вина, подождала, пока княжна Троекурова отпробует угощение, а уже потом с огромным наслаждением осушила свой бокал – после вчерашнего застолья Софья чувствовала себя все-таки не очень хорошо.
Однако после вина ей очень скоро стало легче – и великая княгиня осушила еще кубок. А затем и третий – хотя третий, наверное, был уже лишним, ибо после него у женщины закружилось в голове. Однако мир сразу стал светлее, бояре показались уже не столь квелыми и скучными, а их разговоры стали интересными.
– И вот несешься ты на них, – азартно рассказывал Юрий, – и метишься копьем, и удар, и удар, и удар… И все мимо, Карачун меня заледени! Ну вот прямо как во сне, веришь?! Ни одного! Ты веришь, брат, ни единого татарина не зацепил за всю битву! Колю во все стороны, рублю во все стороны, и ни на ком ни единой царапины! Ну вот ты в подобное поверишь?! Точно тебе сказываю, все как во сне!
– А я всего минуту в битве пробыл… – вспомнил Василий. – Даже того меньше… Сошлись, ударились… Треск, грохот… И все. И опосля чуть не месяц пластом провалялся… И шрам на всю жизнь, на память.
– Так давай еще попробуешь, братишка! – оживленно ударил великого князя в плечо младший брат. – У тебя, вон, митрополит с архиепископом[22] насмерть воюют, кровь ручьем течет, ушкуйники по Заволочью шастают, князь рязанский бунтует. Мы что, войны хорошей для тебя не найдем?!
– Не княжье это дело, у костров походных бока пролеживать, – устало откинулся на спинку трона Василий Дмитриевич. – В большой державе хлопот не счесть. Подати, дороги, пошлины, мельницы, железо. Пока горят горны и куют молоты, казна наша пополняется и сим трудом сила наша растет. Да еще зелье огненное для пищалей и тюфяков… Стреляют они знатно, да токмо и порох сжирают, как слоны капусту. Не напастись! За сими делами догляд постоянный надобен. Не отлучиться.
– Да ладно тебе, братишка! Рогатину в руку взять, саблей в сече помахать куда как веселее, нежели за зайцами по лугам гоняться!
У великой княгини кольнуло в груди. Она опять, словно вчера, увидела перед собой того юного Василия, которого когда-то полюбила, – лихого, отважного, безрассудного, но все равно удачливого. Но сим сказочным принцем ей вдруг померещился вовсе не правитель, обмякший в кресле, а плечистый юноша в алой атласной рубахе, опоясанный шелковым кушаком, и с золотым кубком, украшенным самоцветами, в руках.
Женщина поежилась – и протянула кубок в сторону кравчей:
– Что-то в горле сегодня пересохло… – пожаловалась великая княгиня.
– Горожане татарский двор ломают! – неожиданно закричал кто-то из дверей.
– Как ломают, почему? – зашевелились бояре, но им никто не ответил.
– Ломают? Почему? – заинтересовалась и Софья Витовтовна.
– Так пошли посмотрим! – легко предложил князь Юрий, опрокинул кубок в рот и поднялся, подхватил с подлокотника ферязь. – Вась?
Но великий князь опустил веки и тихонько посапывал.
Софья подумала, тоже допила вино и встала:
– И правда интересно.
В обширной палате поднялись со своих мест еще несколько гостей – но большинству до городских событий было уже совершенно все равно.
На улице оказалось на удивление тепло. Правда, с небес сыпалась освежающая морось – но после душной пиршественной палаты это стало истинным наслаждением.
Впрочем, князь Звенигородский накинул на плечи и застегнул коричневую, подбитую рысью ферязь. Похоже, что ему, наоборот, показалось зябко.
Как ни странно, великого победителя Орды никто не узнал. Куда больше бегущих мимо крыльца людей интересовал шум, доносящийся из-за Архангельского собора. Треск, крики, ржание и грохот, словно бы там ломали ворота. Юрий Дмитриевич и Софья Витовтовна спустились по ступеням, прошли по мощенной дубовыми плашками мостовой.
Было немного непривычно идти через Кремль вот так, неузнаваемыми, без свиты и без почтительных поклонов вокруг. Двухдневный всеобщий пир изрядно затуманил головы всему городу – и хмельные смерды перестали замечать все вокруг, вообразив себя соучастниками победы и желая хоть как-то отметиться в окончании войны.
Обойдя церковь, великая княгиня и победитель Орды попали в гущу плотной шумной толпы, пьяной и веселой, совершенно счастливой, вопящей во все горло:
– Ломай все к лешему горбатому! Гони басурман из города христианского! Сноси все татарское, дабы следа не осталося! Лучше мы церковь крестовую на его месте поставим![23]
Где-то там, впереди, что-то творилось – шумное, радостное, решительное. Но что именно – разглядеть из задних рядов было совершенно невозможно. И пропускать вперед княгиню и князя никто из столпившихся москвичей не собирался.
– Я знаю, откуда видно! – толкнула юного спутника Софья и повернула обратно.
– Откуда? – поспешил за ней Юрий Дмитриевич.
– Княгиня Евдокия, матушка твоя, церковь возле своего терема построила. При ней звонница, – ответила Софья. – Нас пропустят.
Как оказалось, во всеобщем хмельном празднике храм Вознесения стоял и вовсе без присмотра. Великая княгиня, часто бывавшая здесь вместе с Евдокией Дмитриевной, уверенно прошла через сумрачный собор, свернула в боковой придел, провела спутника через коридор. Они оказались в крохотной комнатке, вдоль стены которой поднималась узкая крутая лестница. Первый пролет, второй – князь и княгиня оказались в комнатке с большими окнами. Еще два – они попали в комнатку с большими просветами на все стороны и с большим колоколом посередине. Два пролета – очередная конурка встретила гостей десятком маленьких колоколов на трех перекладинах. Еще два – и они попали в совсем крохотную светелку с маленькими окошками и вовсе мелкими колокольчиками.
– Смотри! – встала у окна Софья и указала вниз.
Там, возле Фроловской башни, толпа раскачивала тын Ордынского двора, выдергивая из земли толстые колья, снимая створки ворот. Москвичи выкидывали что-то из амбаров, суетились на крыльце и под стенами, а самые активные забрались на крышу и отдирали там черный, пропитанный дегтем, кровельный тес.
– Они и вправду решили раскатать его по бревнышкам, – князь Звенигородский встал у Софьи за спиной, и его слова прозвучали женщине в самое ухо.
– Зачем татарам двор, если Орды больше нет? – усмехнулась великая княгиня.
– Мы избавились от нее… – согласился Юрий.
– Это ты избавил нас от Орды, – повернула голову Софья, и ее губы поневоле скользнули по щеке юного победителя, перевернувшего своим мечом все здешнее мироустройство.
Это была случайность. Чистая случайность. Но Юрий тоже повернул голову, и их губы сомкнулись.
Случайно.
Только хмельная дымка в голове женщины могла объяснить то, что мысленно она на какой-то миг оказалась в объятиях сказочного несокрушимого витязя, о котором столь долго мечтала – и потому не попыталась отпрянуть. И только густой хмель в разуме Звенигородского князя мог объяснить то, что победитель всех и вся вообразил, будто имеет право еще на одну маленькую победу.
Случайный поцелуй затянулся – и дальше, и дальше, став страстным и затяжным. И очень быстро превратился во множество таких же жадных, малых поцелуев, которыми юный князь начал покрывать подбородок женщины, ее шею, щеки, веки, глаза. Софья же, положив ладони ему на плечи, совсем забыла оттолкнуть великого героя, и словно бы таяла в этих ласках, и слабела, млея и теряясь, отдаваясь сильным рукам, страстной воле, желаниям самого лучшего мужчины всей обитаемой ойкумены. Княгиня горела и обжигала, взрывалась и тонула в сладком омуте, раскачивалась на волнах наслаждения, взмывала ко вспышкам света и снова рушилась во мглу, пока силы окончательно не покинули несчастную женщину и над нею не сомкнулась мягкая бархатистая мгла…
Когда Софья проснулась, она поняла, что лежит на полу крохотной светелки, полуобнаженная, на собственном плаще, прикрытая теплой рысьей ферязью, рядом с вовсе обнаженным мужчиной.
– Вот проклятье! – резко приподнялась она. Одной рукой великая княгиня прикрыла грудь, другой схватилась за голову, огляделась и снова выдохнула, пытаясь спрятать страх: – Громовые небеса, это что же оно теперь будет? Юра-Юра, как же так? Что же это мы с тобой сейчас наделали?