В сей теплый вечер, сидя с матушкой перед распахнутым окном, свою первую игру в нарды великий князь Василий Дмитриевич сумел закончить победой.
– Еще раз, матушка? – довольный собой, предложил он.
Впрочем, вопрос не требовал ответа. Обычно, прежде чем пожелать Евдокии Дмитриевне спокойной ночи, сын играл с нею три партии.
– Хорошо, – подровняла доску вдовая княгиня и бросила кубики. – Тем паче что у меня есть к тебе серьезный разговор.
– Да, матушка, – проследив за ее ходом, потянулся к фишкам юный властитель Московского княжества.
– Я понимаю, ты скорбишь о смерти отца. И я тоже каждый день тоскую по своему любимому супругу. Однако же жизнь продолжается, и надлежит нам не токмо о прошлом, но и о будущем помышлять. О продлении рода князей корня Ярославова, наследников державы московской. Ныне, по прошествии сорока дней траура, пора вернуться к делам насущным. Тебе, великому князю, правителю державы, негоже холостым оставаться, ровно мальчишке несмышленому. Надобно о супруге подумать.
– У меня к тебе тоже есть серьезный разговор, матушка, – зажал кубики в кулаке Василий Дмитриевич. – Дело в том, что я женат.
Евдокия Дмитриевна подняла на него свой взгляд. Затем молча закрыла доску и небрежно выкинула ее в окно.
– Рассказывай!
И если бы не этот жест, можно было бы подумать, что сие известие женщину ничуть не обеспокоило, настолько спокойной выглядела сорокалетняя княгиня-мать.
– Два года тому назад, летом, я тайно обвенчался в Тракайском замке с княжной Софьей, дочерью князя Витовта.
– Как же тебя угораздило?! – Опустив веки, женщина зажмурилась, мотнула головой и снова открыла глаза.
– Я люблю ее, матушка! – выплеснул одной фразой все свои чувства юный правитель. – Люблю всем сердцем! И она меня тоже…
– Проклятье! Что же ты натворил?! – Княгиня-мать перевела дух и спросила: – Так кто она таковая? Она хотя бы не худородна?
– Насколько мне ведомо, ее отец есть двоюродный брат тамошнего короля Ягайло.
Евдокия Дмитриевна помяла губами и чуть кивнула:
– Тогда все не так уж плохо. Сию деву принять в дом не позорно. Но почему вы венчались тайно?
– Король запретил князю Витовту выдавать дочку замуж. Мы сочетались браком вопреки всеобщему запрету. И оставили сие таинство втайне во имя общего спокойствия.
– Оставим литовские хлопоты литвинам, – небрежно отмахнулась женщина. – Почему ты не поведал о сем нам с отцом?
– Батюшка недужил… – неуверенно пожал плечами властитель Московского княжества. – Он и без того сильно разозлился, когда узнал, что я возвертался из Царьграда с митрополитом Киприаном.
– Еще бы! – в этот раз не сдержалась вдовая княгиня. – Киприан его анафеме предал[20] незадолго до сечи с Мамаем! Дмитрий мерзкого святителя после сей подлости чуть не пинками из Москвы выгнал! А он, вишь, тебя в святой земле приметил. Вестимо, старый прохиндей завизжал от восторга, когда узнал московского княжича среди паломников! А опосля, небось, всю дорогу обихаживал тебя и облизывал и всячески стремился в душу залезть и в друзья лучшие заделаться!
– Именно он нас с Софьей и обвенчал.
– Вот мошенник!!! – охнула женщина. – А не его ли сие интрига? Может статься, он обманом тебя повенчал, дабы в руках своих крепче держать?
– Посему я батюшке ничего и не сказал, – оценил ее реакцию Василий и выкинул кубики вслед за доской. – Отец бы в нашу любовь не поверил и брака бы не допустил. Еще и женить бы на ком-нибудь попытался. А я ее люблю, мама! Я люблю Софью, и никто иной мне не надобен!
– Киприан к недугу твоему сердечному точно непричастен? – с подозрением прищурилась княгиня-мать.
– Ты даже не представляешь, мама, какой ценой нам далось сие венчание! – покачал головой великий князь Василий Дмитриевич. – Митрополита там и близко не стояло!
– Но теперь он сидит, ровно паук, возле моей невестки и ждет, как бы самолично доставить ее в Москву, сдать с рук на руки, за ее опекуна и духовника себя выдать, да за епархию нашу зацепиться. Этот мошенник своего не упустит!
– Он помогал мне на всем моем пути, матушка. Он венчал меня с Софьей. Он вмешался, когда нам было совсем уже плохо, и почти что спас.
– Вот же прохиндей! – сложила руки на груди Евдокия Дмитриевна. – Он все-таки сумел забраться в твою чистую душу! Забрался… Однако что же тут поделаешь, раз он смог так хитро между вами пробраться? Будем надеяться, предыдущий урок пошел ему на пользу. Может статься, поумнел наш святитель и остепенился, шкодничать более не станет? – Женщина тяжко вздохнула: – Ладно, пусть приезжает. Коли что, выгнать его взашей мы завсегда успеем.
– Ты совсем забыла про самое главное, мама, – остановил ее мысли вслух Василий.
– Не беспокойся, мой мальчик, я ничего не забыла… – Матушка-княгиня встала, приблизилась к сыну, положила ладонь ему на щеку. – Ты стал совсем взрослым, моя малая кровинушка. Но твоя мама все равно за тебя беспокоится. Такое уж оно, сердце материнское. Что же до суженой твоей, то спорить уже поздно. Знакомиться надобно. Ты государь, ты и приказывай! Отправляй посольство за невестой.
– Посольство нельзя, мама. Слишком заметно. Коли королю Ягайло о сем донесут, он мою Софью велит сцапать. Он злобен и безумен, он такой заложницы не упустит.
– Господи, куда катится этот мир?! – перекрестилась Евдокия Дмитриевна. – Великокняжескую невесту приходится выкрадывать, ровно детям – крынку с медом из погреба! Ладно, коли так, снаряжай тайных лазутчиков. Пусть крадут.
В середине дня возле бревенчатого причала, стоящего напротив замка, спешились двенадцать всадников. Трое – в подбитых бобром и соболем плащах, под которыми проглядывали парчовые и суконные ферязи, украшенные золотым шитьем и шелковыми вставками. Пояса путников сверкали накладками с самоцветами, на ножнах янтарно желтели пластины резной слоновой кости. Сразу видно – люди знатные и доход имеют.
Рядом с ними опустились на землю бородачи в плащах шерстяных и кожаных, носящие снизу войлочные и стеганые поддоспешники, простенькие пояса без особых украшений. Разве только у одного бисер на сумке блеснет, да у другого забелеет кость резная на рукояти. Это, понятно, были холопы – воины опытные, бывалые, судя по серьезному возрасту.
Слуги приняли поводья, знатные путники в сопровождении четырех слуг, несущих сумки, вышли вперед.
На острове раздался протяжный звук горна, а затем появилась многовесельная лодка.
Спустя полчаса гости сошли на берег и по мощенной булыжником дороге добрались до замковых ворот, возле которых их дожидался опоясанный мечом узколицый мужчина лет сорока с короткой темной бородкой. На ногах встречающего красовались тяжелые яловые сапоги, на голове – пышная соболья шапка, способная спрятать под собою целый шлем. На плечах лежал светло-коричневый плащ с бобровой опушкой. Как же без этого? Зябко на улице, дождь то и дело моросить начинает.
– Я есмь боярин Чисто Поле, Александром во Христе крещенный, – вышел вперед один из путников и приложил ладонь к груди, затем отвел ее в сторону, указывая на спутников: – Сие боярин Белеута, крещенный Алексием, а сие боярин Селиван… Прибыли мы сюда в поисках князя Витовта Тракайского по поручению господина нашего великого князя Василия. Сказывал господин наш, оставил он сему князю Витовту на сохранение величайшее свое сокровище. Нам со товарищи поручено драгоценность сию забрать и со всем обережением в Москву престольную доставить.
– Приятно познакомиться со столь знатными путниками… – на губах мужчины расплылась широкая улыбка, и он демонстративно сдвинул рукоять меча сильно влево, почти за спину. – Гость в дом, радость в дом! Прошу входить, откушать с нами, чем бог послал, попариться с дороги, в постели мягкой отдохнуть…
Князь говорил, но с места не двигался. Гости понимающе улыбались. Они слышали скрытое звяканье железа и догадывались, что за замковыми воротами стражники прячут оружие и снаряжение, убирают щиты, приготовленные на случай опасности. Но – разве вслух о подобном говорят? Воспитанный человек все поймет и сделает вид, что ничего не заметил.
Наконец грохнули засовы, и тяжелые створки поползли в разные стороны: почетных гостей впускали в замок не через калитку, а через ворота, выражая им высочайшее хозяйское уважение. Там, за створками, стояла кареглазая девушка примерно восемнадцати лет, с жемчужной понизью на золотых волосах и в длинном белом плаще, опушенном соболем на шее, рукавах и на поясе, с тремя нитями жемчуга на шее и множеством перстней на пальцах. В пальцах же красавица удерживала большой серебряный ковш, полный горячей пряной жидкости.
– Прошу вас, гости дорогие, испить с дороги… – предложила девица.
Бояре послушались, приложились по очереди, быстро осушив ковш до дна, и последний перевернул корец, демонстрируя его пустоту – и свое доверие к напитку.
– Благодарствуем, хозяюшка.
– Это не хозяюшка, – поправил их Витовт. – Моя супруга весьма деятельна и ныне находится в Гродно. А сие… Сие и есть главное сокровище мое и вашего господина!
– Княгиня! Княгиня! – гости торопливо опустились на колено и склонили свои головы: – Прими наше почтение и уважение, великая княгиня Софья Витовтовна! Мы все есть твои преданные слуги!
Сперва был легкий перекус с дороги – долгожданные гости поели пирогов и солений, запив их пивом, после чего отправились в успевшую протопиться баню. Попарились, помылись, размякли и отдохнули, переоделись во все чистое – и снова предстали перед хозяином, дабы вручить дары великого князя. Для князя – драгоценный наборный пояс из янтарных, яшмовых, малахитовых, агатовых, сердоликовых пластин, а также булатную саблю, по клинку которой на русском и арабском языках шла надпись: «Не мир, но меч!» Для княгини Анны – самоцветный набор из височных колец, сережек, браслета, ожерелья и перстня. Для княжны Софьи – несколько шелковых одеяний.
Затем был пир… Который закончился очень быстро – ибо уставшие после долгого пути и расслабленные баней бояре, немного перекусив и выпив всего по три-четыре кубка вина, сомлели и клюнули носами прямо в стол.
– Вот и все, моя ненаглядная девочка, – глядя на них, проговорил Трокский князь и сделал глоток из своего кубка. – Ты покидаешь меня. Всегда знал, что рано или поздно сей радостный и горький миг наступит. Но все-таки… Не верится… Знаю, что ты едешь к своему счастью. Однако же… Все равно больно.
– Тогда поехали со мной! Ты, мама, наши слуги. Мы все можем остаться вместе!
– И кем я там стану, моя милая? Слугой московским, одним из дворни? – поднял глаза на Софью хозяин озерного замка. – Я знаю, я отец великой княгини, и как таковой я получу высшие места, обширные уделы, почет и уважение. Но разве это сейчас надобно нашей многострадальной земле? Вспомни, чья кровь течет в наших жилах! Святотатцы рубят древние рощи наших богов и гасят вечные костры, кровожадные безумцы убивают божьих слуг и истребляют память наших предков! Как сказал святитель Киприан, жгущий ныне свечи в замковой часовне, все в руках божьих. Ныне боги даруют нам возможность спасти нашу землю от Ягайлова безумия! Негоже сдаваться так просто и упускать дарованное нам чудо. Ты есть великая княгиня Московская, любимая жена властителя могучей державы. Так поезжай к мужу и истребуй от него ратной помощи для спасения нашей Белой Руси! Я же пока укроюсь у немцев, в Тевтонском ордене, и стану рассылать доверенных людей к своим сторонникам и блюстителям истинной веры и готовить их к восстанию.
– Я не хочу расставаться с тобой, батюшка, – встав со своего места, пересела к нему на колени юная красавица.
– И я, моя единственная доченька, – погладил ее по волосам князь Витовт. – Хочешь, моя ненаглядная, я открою тебе одну великую тайну? Ты знаешь, никто из нас не умер! Мы никуда не исчезаем! Ты отбываешь к мужу и поселяешься всего лишь чуточку дальше, нежели в своей опочивальне. Всего два месяца пути! Мы будем встречаться. Встречаться каждый раз, когда ты соскучишься. Вот токмо боюсь, что едва только ты поцелуешь своего красавчика, как мы с матушкой тут же выветримся из твоей очаровательной головки. Мы соскучимся по тебе куда ранее, нежели ты по нам. Ибо ты по уши утонешь в своем счастии…
Софья улыбнулась и уткнулась усыпанным жемчугом лбом в лоб своего отца.
В сей день с самого рассвета над Москвою качался из стороны в сторону переливчатый колокольный звон. Не тревожный мерный набат – а звон частый и веселый, постоянно меняющийся, перекликающийся от звонницы к звоннице разными тонами, словно бы собралась на крышах стая невероятно громких синиц и теперь орала во всё горло на многие голоса. Привлеченные звоном горожане собрались в Кремль, с любопытством смотря на выстеленное коврами крыльцо Большого дворца. И наверху, и на ступенях, и даже на снегу перед ними лежало несколько утоптанных ногайских ковров. Любовались и на заново выбеленный Архангельский белокаменный собор, стоящий с распахнутыми дверьми.
– Великий князь невесту встречает… – появился откуда-то шальной слух и тут же разбежался во все стороны. – Невеста, невеста ко князю Василию прибывает!
Наконец в открытые настежь ворота въехало три десятка нарядно одетых бояр – в собольих и горностаевых шапках, в подбитых рысью и белкой плащах, одетые в сверкающую броню, с новенькими расписными щитами. Вслед за ними четверка запряженных цугом лошадей закатила в крепость тяжелую, украшенную большими крестами карету – с огромными колесами, со множеством сундуков на раме и с монахами в пухлых суконных рясах на запятках. За каретой в Кремль влетело еще с полсотни всадников – тоже хорошо одетых, с пиками и щитами, но уже без тяжелой брони на телах. Именно они затрубили в рога и трубы, словно бы собрались на охоту и готовились загонять красного зверя под княжеские рогатины и стрелы.
В ответ на призывный звук распахнулись двери дворца и на выстеленные ступени вышел великий князь Василий Дмитриевич – девятнадцатилетний властитель могучей державы, одетый в парчовую, подбитую соболем шубу, с широким самоцветным оплечьем вокруг шеи, в овальной шапке, столь густо усыпанной самоцветами в золотой оправе, что она вполне могла заменить собою ратный шлем. Московский правитель спустился вниз, примеряясь к движению кареты, и оказался на нижней ступени как раз в тот миг, когда возничий натянул вожжи.
Дальше все пошло не по правилам, ибо молодой государь, не дожидаясь исполнения слугами их обязанностей, сам распахнул дверцу:
– Софья!
– Васька!!! – девушка буквально прыгнула любимому навстречу.
Великий князь поймал ее в объятия, крепко сжал и закружил, целуя в глаза, щеки, губы.
В толпе горожан послышались одобрительный свист, хохот и крики:
– Так ее, княже! Держи невесту крепче!
Женщины же оценили случившееся завистливым протяжным вздохом.
– Дети, дети мои! – прикрикнул выбравшийся следом митрополит Киприан, нарядившийся ради такого случая в новую фелонь, тщательно расчесавший бороду и выпустивший на живот большой сверкающий крест. – Как же… Прилюдно так миловаться-то! Остепенитесь! Чай, князья великие, а не пастушок с пастушкой. Не обниматься надобно, а молебен благодарственный Господу вознести!
– Так церковь открыта, святитель! – опустив драгоценную гостью на ковер, кивнул в сторону Архангельского собора Василий Дмитриевич, сам же пристально вглядывался в глаза своей любимой, гладил ее щеки, голову, касался шеи. – Можешь молиться…
– Мы все вместе должны вознести благодарственный молебен! – повысил голос митрополит. – Поклониться Господу нашему Иисусу Христу! Утвердиться в истинной вере!
– Да ладно, ладно, конечно. Нашему Господу. Идем, – смирился великий князь, все еще не отрывая взгляда от своей долгожданной красавицы.
– Пойдем, – взяла его за руку Софья. – Раз уж князьям положено.
Служба вышла не очень долгой. Митрополит Киприан, удерживая левой рукой связанные втрое свечи, а правой постоянно осеняя себя знамением, громко пропел молитву, затем повернулся к пастве, плотно набившейся в обширный храм вслед за княжеской четой, и торжественно провозгласил:
– И ныне я, волею Господа поставленный на русских землях окормитель, святитель греческий Киприан именем бога единственного истинного благословляю вас, дети мои, на мир и процветание!
– Мы так и не поздоровались, митрополит, – спохватился Василий.
– Господь никогда не покидает тебя, сын мой, – перекрестил и его святитель русский и литовский. – Посему и я, верный раб его, с тобой не расставался, завсегда оставаясь рядом в своих молитвах…
– Это хорошо… – только обрадовался таковому признанию великий князь. – Тогда… Ну, в общем… Ты митрополит. Принимай церковь!
Сам же, крепко удерживая суженую сплетенными пальцами, направился к распахнутым дверям, широко улыбаясь в ответ на оглушительные приветствия:
– Любо великому князю! Любо княгине! Василий! Софья! Долгие лета-а-а!!! И детей поболее!
Счастливые, смеющиеся, осыпаемые зерном – кто-то из москвичей успел откуда-то принести пару кулей, – молодые люди добежали до крыльца, поднялись на первый пролет. Там княжеская чета развернулась и вскинула сомкнутые руки.
– Благодарствую тебе, люд московский! – крикнул Василий Дмитриевич.
– Благодарствую! – срывающимся голосом подхватила Софья.
– Любо! Любо! – отозвалась толпа на площади, а колокольный звон вроде как стал еще звонче и веселее.
Князь с княгиней скрылись в доме, прошли коридорами на женскую половину и постучались в покои Евдокии Дмитриевны.
Створку отворили девки. Хозяйка же встретила молодых людей в центре горницы, стоя между окон – так, чтобы свет падал на гостей, оставляя ее в тени. На княгине-матери было тяжелое темное парчовое платье, голову и плечи укрывал темный же пуховый платок, настолько большой, что его углы доставали спереди до пояса.
– Здравствуй, матушка… – опустилась на колени Софья. – Прими в семью свою преданную и исправную дочь новую. Обещаю быть при тебе послушной и любящей и почитать во первую голову после любимого моего супруга!
– Ишь ты, какая благовоспитанная дева, – голос женщины дрогнул. – Прямо не ожидала такового! Либо ты зело умна, либо и вправду влюблена всем сердцем и искренность сию на всех источаешь.
– А разве одно другому мешает, матушка? – подняла глаза на княгиню-мать девушка.
– Ты еще и собою хороша, – оценила Евдокия Дмитриевна.
– Все в руках божьих, матушка, – сказал великий князь. – Через многие испытания он привел меня к самой лучшей из лучших дев нашего мира!
– Я молила воды, небеса и ветер искать во всех концах света лучшего витязя среди смертных и привести его ко мне, – проговорила Софья. – Они привели ко мне твоего сына, матушка.
– Спелись, голубчики, – оценила их единодушие Евдокия Дмитриевна. – Что же, для мужа с женою сие токмо в радость. Ладно, вставай, умная, воспитанная, красивая, к чему тебе мозоли на коленях? Дай я тебя лучше обниму.
Она приняла в объятия невестку, затем так же обняла и сына, отступила:
– Совет вам да любовь! – Но внезапно нахмурилась и вскинула палец: – Тайное венчание, оно, может статься, и таинство. Однако же свадьбу все едино надобно учинить! Какие же вы супруги без свадьбы-то?
– Учиним, матушка, – тут же согласился великий князь. – Конечно же, учиним!
После беседы с матушкой Софья познакомилась с назначенной ей, согласно званию, свитой: кравчей, постельничей, ключницей и прочими боярынями, после чего, как положено с дороги,отправилась в баню, уже в окружении женщин и девок. После бани случился затяжной пир, и только поздно вечером влюбленные остались наедине.
– Я мечтал об этом три года… – поцеловал по очереди глаза суженой великий князь. – Как же я по тебе соскучился!
– А я мечтала об этом с самого своего рождения! – шепотом ответила девушка. – Мечтала оказаться в объятиях сказочного принца, каковой полюбит меня, а я полюблю его. И вот ты мой… – она поцеловала его в губы. – А я твоя… И нам никто, никто не в силах помешать!
– Никто… – согласился Василий, целуя ее подбородок, щеки, шею.
– Даже отец смирился с нашей любовью, – зажмурилась Софья, отдаваясь его ласкам. – Он даже пожертвовал собой ради нас! Оставил замок и сбежал в земли Тевтонского ордена, скрываясь от королевской кары, дабы я смогла приехать сюда, к тебе. Ты ведь его спасешь, Василий? Ты не дашь ему погибнуть?
– Конечно, любимая моя! – целовал уже плечи суженой великий князь. – Пусть приезжает. Здесь его никакие короли не достанут.
– Но тогда он потеряет свой удел!
– Я дам ему другой!
– Ему не нужно другого! – Софья взяла лицо любимого в ладони, посмотрела в глаза. – Мы должны вернуть наш замок, наше озеро! То самое, на котором мы встретили друг друга, на котором полюбили! Ты понимаешь? Наш замок! Ты же великий князь! Дай отцу дружину, помоги изгнать поганых ляхов и их мерзких папистов!
– Ты хочешь, чтобы я сделал это прямо сейчас?! – развел руками Василий. – Любимая, да ночь же на дворе! Да и дружина не за один день собирается. Не беспокойся, выручим мы твоего отца! Клянусь, все будет хорошо. Я обещаю тебе, моя желанная, ненаглядная, неповторимая, я его поддержу.
Он снова начал целовать девушку – в губы, носик, глаза. И Софья отпустила тревоги, полностью погрузившись в теплое желанное наслаждение…
Раскрасневшаяся Софья ворвалась в Думную палату в самый разгар его заседания, во гневе своем не обратив особого внимания на рассевшихся на лавках бояр. Солидных, упитанных, уверенных в себе, с длинными окладистыми бородами, одетых в парчовые и суконные шубы, подбитые песцом и соболем, с резными посохами в руках.
– Я получила письмо от отца, Василий! – взмахнула она полуразвернутым свитком. – Он пишет, что по сей день сидит взаперти в Мариенбурге, полагаясь только на милость ордынцев, а король Ягайло злобно требует от рыцарей его выдачи! И для пущего их уговора в земли тевтонские вторгается, селения окрестные разоряет и отряды рыцарские побивает! И на сколько терпения ордынцев при сем положении хватит, вовсе неведомо! Может статься, что и отдадут!
– Оставьте нас, бояре, – чинно попросил сидящий в кресле юный правитель. – Суженая моя, ненаглядная, побеседовать со мною желает.
Бояре, покрякивая, стали вставать, с перестукиванием посохов двигаться к дверям, неодобрительно косясь на княжескую чету и покачивая головами:
– Эх, молодежь, молодежь…
– Да, суженая! Да, твоя! – гневно согласилась Софья. – И батюшка мой ради брака нашего собой пожертвовал, удел свой бросил, в изгнание уехал! Ныне в безвестности у ордынцев томится! Ты же ничем ему не помогаешь! Никак! Вообще!
– Ты хотела сказать, у орденцев? – мягко поправил ее Василий.
– Чего? – не поняла девушка.
– Он скрывается у Ордена, а не у Орды.
– Да какая, к ночным псам, разница?!
Великий князь посмотрел на дверь. Убедившись, что створка закрылась за последним из думных бояр, поднялся, спустился с возвышения и попытался обнять Софью. Но та шарахнулась в сторону и отмахнулась:
– Ты обещал защитить моего отца! Ты обещал его спасти! Ты обещал сие еще весной! И что?! Он по-прежнему сидит у немцев, под угрозой выдачи и казни, а ты все кормишь и кормишь меня обещаниями!
– Я делаю все, что могу, любимая!
– Что, что?! Я ничего не вижу! – снова попятившись от мужа, окрысилась Софья. – Ты говорил, что любишь! Ты обещал! Ты бросил моего отца поганым на поругание! Он пожертвовал собой ради нашей любви, а ты его предал!
– Я постоянно об этом помню, Софья! И я стараюсь…
– Если бы помнил, уже давно сидел бы в седле и во главе дружины рубил ляхов! С отцом моим заедино!
– Ты видела шрам на моей груди, Софьюшка? – положил руку себе на сердце великий князь. – Он постоянно напоминает мне, как легко и просто можно погибнуть в битве. Погибнуть глупо, бесполезно и бессмысленно. Любимая, пойми, что война это самая последняя, крайняя мера, которой надобно, по возможности, всячески избегать! Большинство споров проще разрешить с помощью золота, переговоров и обещаний. На Руси самые обширные руды и леса, самые мощные кузни и плавильни. Мы куем мечи и копья для всего обитаемого мира. И моя казна достаточно глубока, чтобы при нужде купить врага, а не проливать свою и его кровь!
– Когда я полюбила тебя, Василий Дмитриевич, – холодно ответила девушка, – я видела перед собой великого героя, способного ради славы и любопытства отправиться в опасные неведомые земли, сразиться в одиночку со многими татями. Одинокого царевича, достоинствами своими, умом, красотой и храбростью превосходящего любого сказочного принца… – Софья подошла к своему избраннику и положила ладони ему на грудь. Заглянула в глаза и тихонько спросила: – Так что же случилось с тобою ныне, мой любимый и ненаглядный? Когда, каким образом из отважного принца ты превратился в опасливого торгаша?
Великий князь Московский Василий Дмитриевич сглотнул, прикусил губу. Потом облизнулся и прошептал:
– К осени твой отец получит свободу. Я тебе обещаю.
– Ты клянешься?
– Да.
– Будущим летом?
– Да.
– Хорошо… – Девушка качнулась чуть вперед и поцеловала любимого в губы. И повторила еще раз, словно бы впечатывая в память: – Будущим летом!
По просторному кирпичному залу, украшенному только лишь большим распятьем с одной стороны и резными дверьми с другой, от малейшего шороха гуляло эхо. Шелохнет плащом сидящий в высоком кресле из мореного дуба великий магистр Конрад фон Валленрод – и долго-долго по залу мечется таинственный шепоток. Кашлянет стоящий слева от трона Трокский князь Витовт – и зала тут же наполняется тревожным гулом.
– Ты уверен в сем решении, княже? – задумчиво пригладил бритый подбородок пожилой рыцарь, сидящий на троне вовсе без шапки на седой, коротко стриженной голове. – Не слишком ли рано открывать врагу свои планы?
– Не беспокойся, друг мой, – заверил его Витовт. – Что бы ни случилось, я всегда останусь твоим верным союзником. Ты много раз помогал мне мечом и советом в трудные годы, ты предоставил мне защиту, кров и стол, когда я остался один. Такое не забывается. Можешь быть уверен в моем слове! Ты всегда и во всем сможешь на меня положиться, покуда я останусь жив.
– Надеюсь, твоя помощь мне не понадобится, – скривился рыцарь. – Братья и без того подозревают меня в литвинстве за дружбу с тобой и снисхождение к язычеству. Не могут простить ухода из-под Вильны во время прошлой войны! Иные даже орден покинули… Монахи в хрониках уже сейчас, прямо при жизни, еретиком меня прозвали и кары небесные на мою голову призывают.
– Зато ты сможешь получить Жмудь[21], – ответил Витовт. – Надеюсь, за сию добычу орден простит тебе некоторое неудобство?
– Надеюсь, – согласился рыцарь.
Двери на противоположном конце зала распахнулись, в них вошло трое посетителей. Все – одетые по последней польской моде в узкие суконные штаны с пуфами на седалище и вельветовые ферязи с разрезами в нескольких местах, через которые проглядывала драгоценная шелковая подкладка. Все трое – с узкими усиками и маленькими бородками клинышком. Однако короткий, до колен, подбитый соболем плащ носил только один. Именно он и заговорил:
– От имени Владислава Ягайло, христианнейшего короля Польского и Литовского, я, князь Плоцкий, Равский и Визенский, полномочный его посол, именем Земовит кланяюсь тебе, магистр Тевтонского ордена, – слегка поклонился гость. – И от имени короля имею честь сообщить, что мир и добрососедство между нами возможно токмо после того, как ты выдашь на королевский суд подлого предателя и изменника, беглого холопа Витовта, никаких титулов ныне не имеющего!
– У меня для тебя есть радостное известие, князь Земовит, – медленно направился в сторону посла Трокский князь. – Я решил вернуться в Литву.
– Твое раскаяние будет учтено королевским судом, изменник! – пообещал посол.
– Однако, прежде чем ты отнесешь сие известие своему господину, князь Земовит, я хотел бы показать тебе одно письмо. Письмо с самоличной подписью и печатью великого князя Московского Василия Дмитриевича. Ты ведь знаешь, что дочь моя Софья вышла за него замуж?
– Вопреки запрету твоего государя, изменник!
Князь Витовт мило улыбнулся и протянул поляку свиток.
Князь Плоцкий, Равский и Визенский принял его, пробежал глазами.
– Как видишь, княже, мой любезный зять Василий, помимо уведомлений в своей любви и почтении, выражает тревогу за мое бедственное положение, – вкрадчиво поведал князь Витовт. – И дабы помочь мне справиться со случившимися напастями, великий князь Московский готов прислать мне из своих запасов столько мечей, топоров и копейных наконечников, сколько я пожелаю, и сверх того готов выделить мне пушкарей умелых с зельем огненным и пищалями ладными, а буде нужда такая возникнет, то и сам прибудет со всею московской дружиною.
Князь Земовит поднял голову, и стало видно, что он заметно побледнел.
– У Москвы богатые арсеналы, княже, – забрал свиток из его рук Трокский князь. – Они бездонные! И если ты полагаешь, что Василий Дмитриевич шутит, то знай, что два ушкуя с четырьмя тысячами топориков, пятью сотнями сабель и многими тысячами копейных наконечников уже выгрузились в Витебске и ныне раздаются моим сторонникам.
– Это предательство! – сжав кулаки, выкрикнул посол. – Это измена!
– А разве не король Ягайло предал свою отчую землю? – повысил голос Витовт. – Разве это не он навел поганых папистов на литовские земли? Разве это не он стал вырубать молельные рощи и гасить священные костры? Разве не он бил волхвов, разорял города и веси и принуждал честных людей к целованию креста? Нешто он надеялся, что все сие сойдет ему с рук?! Так вот знай, князь Земовит, что все оскорбленные и униженные вами литвины ныне получили оружие! Теперь у них есть мечи, броня и ненависть! Ненависть, которую вы породили сами, своими собственными руками!
– Ты поплатишься за это, предатель!
– Конечно… – Мужчина отступил, выпрямился и развернул плечи. – Теперь посмотри на меня, князь Земовит, посол короля Ягайло, и запомни все, что услышишь! С тобою говорю я, Витовт с озера Гальве! С тобою говорю я, кровный сын великой Бируты, хранительницы священного огня! – голос Тракайского князя оглушительно загрохотал в пустынной зале. – По праву своей крови и своего рода я заявляю тебе и твоему королю Ягайло, что Литва проклинает его за измену отчей вере и могилам предков! Я, Витовт, сын великой Бируты, хранительницы священного огня, объявляю тебе и твоему королю Ягайло, что Литва забывает и отвергает его! Я объявляю, что, если твой господин не признает сего отлучения, Литва придет к нему в Краков, и тогда горе тем, кому придется взглянуть в глаза своих преданных предков! Так сказал я, Витовт с озера Гальве, сын великой Бируты, хранительницы священного огня!
Мужчина опустил взгляд и слегка кивнул послу:
– Это все, князь Земовит. Ты можешь идти.
Четвертого июля тысяча триста девяносто второго года, неподалеку от города Лида, король Ягайло, во крещении Владислав, урожденный великий князь литовский,подписал Островское соглашение, по которому признавал за князем Витовтом, сыном жрицы Бируты, право безраздельно владеть Великим княжеством Литовским.
Ягайло так и не рискнул начать войну с отвергнувшей его родиной и отдал большую половину своего королевства практически без сопротивления.
Спустя год, когда Софья приехала вместе с мужем навестить отца, ее крепко обнял уже не преследуемый всеми изгнанник, а признанный правитель крупнейшей державы Европы, властитель знатный и богатый. И сверх того – желающий раздвинуть свои границы еще дальше во все возможные пределы.
Как водится, вернувшуюся в столицу великокняжескую пару встречал радостный колокольный звон и высыпавшие на улицы сотни нарядных горожан. Затем, по обычаю, была устроена баня для путников – и пир для всех случившихся в Москве бояр и князей.
Особых торжеств, правда, Василий Дмитриевич не затевал. Все же не великое событие – подумаешь, съездили к тестю повидаться! Повеселились, поохотились, побеседовали. Софья с матушкой обнялась, бабьими своими заботами поделилась, князья клинками похвастались, броней новой да заботами государственными. На чем по домам и разъехались.
Посему праздновать было совершенно нечего. Разве лишь людей доверенных порадовать, хмельным питием за общим столом угостить да закусками обильными.
Ради такого случая во дворцовой трапезной дворня накрыла три стола: два внизу, для князей и бояр служивых, и еще один опричный, на возвышении – для великого князя с супругой да для брата великокняжеского Юрия, каковой по старшинству своему Василия во время отъезда его замещал.
Угощение тоже было скромным: два целиком запеченных осетра, по одному на каждый боярский стол, да убоина печеная да вареная, да буженина, да грибы, да капуста и яблоки, да ревень с медом, да чернослив и курага, да пряники и расстегаи, да хмельной мед прямо в бочонках. Зверя и птицу стряпухи на сей раз не готовили. За ними, знамо, на охоту надобно отправляться – а знать московская без правителя сим как-то не баловалась.
Опричный стол оказался на удивление еще более аскетичным. Тут имелись только лотки. Лотки с заливной щукой и судаком, лотки с карасями и перепелами, лотки с почками заячьими на вертеле и гусиной печенью. Ну и, понятно, сласти с соленьями. Именно к ним, к соленым огурчикам и меду, потянулась в первую очередь сидевшая по левую руку от супруга Софья Витовтовна.
Мужчины старательно делали вид, что сей странной блажи не удивлялись. У беременных женщин, известное дело, свои причуды.
Справа от Московского государя расположился юный князь Юрий Дмитриевич, получивший по завещанию в свой удел Звенигород, Галич, Рузу и Вятку. Усов и бороды он обрести еще не успел, однако же в плечах за последние три года раздался даже шире старшего брата, да и росту набрал на половину головы более.
– Это славно, что тесть твой в великие князья литовские выбился! – жадно прихлебывая из кубка пряное немецкое вино, рассуждал князь Звенигородский. – Выходит, с Литвою у нас теперь мир выйдет долгий. Да и Новгород присмиреет, опасаясь меж двух огней оказаться. А сие означает, что все западное порубежье успокоится. Вот теперь, брат мой, нам и надобно по Орде хорошенько вдарить! Улус Булгарский по примеру батюшки отбить, Заволочье очистить, по Волге до моря Хвалынского добраться. А коли повезет, так и закрепиться!
– Зачем тебе сие, братишка? – слегка осоловевший от выпитого, поинтересовался Василий Дмитриевич.
– Как зачем? – даже обиделся Юрий Дмитриевич. – Татар побить, добычей разжиться!
– А если они побьют? – насмешливо скривился великий князь.
– С чего бы это вдруг?! – возмутился князь Звенигородский. – Когда это татарам нас побить в бою удавалось?!
– Батюшка так же полагал, когда дань на Орду налагал, пушки из Булгара вывозил и таможню свою там ставил, – припомнил Василий. – А опосля к нам прямо в Москву царь Тохтамыш заявился да все наши земли коренные дочиста разорил.
– Вот и сквитаемся, брат! – горячо предложил Юрий Дмитриевич, прихлебнув еще вина. – Отомстим Тохтамышу за тогдашнюю обиду!
– Ты отомстишь, потом он отомстит, потом опять ты… Земли же русские при том всяко в разорении великом останутся… Нет, брат, – покачал головой великий князь, – я заветы батюшки нашего помню накрепко. Сказывал же он, что неча нам в свары кровавые влезать да разорениям и смерти веси отчие предавать. Куда разумнее выйдет в стороне посидеть да издалече посмотреть, как вороги наши сами себя на части разрывают! Вот ныне, вспомни, Орда Поволжская с Тамерланом Самаркандским воюет. Вот пусть и грызут друг друга до посинения, до самых мелких косточек! Наше же дело мечи да копья им продавать, серебро копить, крепости и мельницы строить, с соколами охотиться да за столами обильными пировать. А коли земли не хватать станет, так ее и прикупить можно. Безо всякой крови и разорения.
– Мечами не торговать надобно, брат! – возмутился Юрий Дмитриевич. – Их надобно в руки брать да за отчину и славу сражаться! Донести имя русское до самых дальних пределов ойкумены!
– Эх, Юра-Юра, – укоризненно покачал головой Василий. – Молод ты, горяч. В чащобах непроходимых вырос, крепостицы малые за города считаешь, мира не видел. А вот я, братик, до этих самых дальних пределов, о коих ты мечтаешь, своими ножками дошел. И вот что я тебе скажу. Пределы сии огромны и годами пути измеряются. Уже чуть южнее Волги тамошние народы столь великими армиями воюют, что счет им не на сотни, а на тысячи идет, и всю дружину твою или мою там самое большее за дозор ратный сочтут. Народу там обитает больше, нежели муравьев в лесах наших. Каждую версту у них по деревне стоит, а через пять-десять верст по городу. Это не то что у нас, когда от избы до избы три дня пути. Коли ты сих обитателей просто спугнешь, их толпы тебя просто от страха безо всяких мечей затопчут. Коли все они в полон тебе сдадутся, у тебя людей не хватит, дабы просто всех их пересчитать. Идти туда с дружинами русскими, это все равно что камушек в омут бросать. «Бульк» только услышишь, да и исчезнешь бесследно. На сем все и закончится. Посему попомни мое слово, братик. Наша слава не в набегах разбойничьих крепнет, а в печах плавильных да кузнях, клинки булатные кующих, в ладьях, железом груженных, да в казне полной. По степям же с пикой носиться… – Великий князь презрительно поморщился и отрицательно покачал головой. – Это баловство для голодранцев, никакого ремесла не знающих. И вся их жизнь – это от соска материнского до седла и до набега первого. А там топором по голове получил, в землю копытами втоптали, и имени никто не вспомнит. Коли повезет, так не в первом походе убьют, а во втором али третьем. Вот и вся татарская удача… – Василий потянулся за кубком, выпил вина. Спросил: – У тебя ведь вроде как солеварни в Галиче имеются? Так их бы ты и развивал! На что тебе, Юра, под пики татарские лезть?
– Что же нам тогда, набеги татарские терпеть?! – развернул плечи Звенигородский князь. – Али, может статься, еще и дань им платить?!
– Ты хоть один такой набег после Тохтамышева вспомнить сможешь? – вскинул брови великий князь. – Вот то-то и оно! Коли нам самим степняков не дразнить, то и они нас шибко не беспокоят. От ушкуйников разбоя наголову больше выходит! Так что про дань и набеги выдумывать ни к чему. Коли ордынцы захотят чего подобного, по рукам дадим сразу! Ну, а покуда они нас не тревожат, то и нам сие осиное гнездо ворошить ни к чему.
– Люд православный от унижения басурманского защитить! – Юрий Дмитриевич попытался перекреститься.
– А сей люд у тебя ее просит, защиту-то? – вздохнул Василий. – У нас главная православная епархия ныне где? В Сарае! Вот ты у тамошнего митрополита Саввы и спроси, нужен ему разбойничий набег на его паству для ее защиты али им и так хорошо?
– Экий ты, брат… – князь Юрий запнулся, подбирая нужное слово: – Тишайший! Сидишь, ровно бурундук в норе, и шагу наружу не кажешь!
– Да уж поверь, братик, мира я насмотрелся вдосталь, – снова приветственно приподнял кубок великий князь. – Мне, Юра, отец завещал землю русскую хранить в благополучии, покое и процветании. Именно этим я и занимаюсь. От крови, страданий и голода ее всячески берегу, всеми силами укрепляю и украшаю. И тебе о своем уделе так же позаботиться советую.
Василий Дмитриевич допил вино и поднялся:
– Что-то я притомился. Пойду прилягу. Софья, ты со мной?
– Да, мой родной, сейчас догоню, – кивнула великая княгиня и снова потянулась за огурцом, макнула его в густой мед, кинула в рот и с хрустом прожевала. Посмотрела на понурившегося Звенигородского князя. Улыбнулась: – До чего же ты, Юра, на своего брата похож!
– Угу… – угрюмо буркнул юноша, глотнул терпкого вина. – Прямо один в один!
– Еще как! – Женщина дотянулась пальцами до его подбородка, повернула лицом к себе. – Тебе сейчас сколько лет, Юра? Восемнадцать?
– Девятнадцать, – поправил ее князь.
– Когда мы познакомились с Василием, он тебя совсем немного моложе был, – мечтательно вспомнила великая княгиня. – Такой же лихой был, горячий. Отважный. Очертя голову в безумные приключения бросался. Вылитый ты! Ныне изменился. Однако, согласись, землями успешно прирастает. Всего за несколько лет Нижний Новгород прибрал, и сверх того Городец, Мещеру, Тарусу, Муром. Безо всякой войны, заметь, без крови. Токмо золотом, посулами да добрым словом. Может статься, так оно и надобно?
Софья тяжело вздохнула, поднялась, привлекла паренька к себе, поцеловала в лоб – и направилась вслед за мужем.
Девятнадцатилетний Юрий Дмитриевич, князь Звенигородский, Галичский, Рузский и Вятский, глядя ей в спину, до крови прикусил губу, медленно сжал кулак, а затем с силой ударил им по столу.