2 июня 1386 года

Персия. Город Энзели, провинция Тебриз

Пузатый двухмачтовый корабль, подобрав паруса еще в сотне саженей от берега, с разгона подкатился к пляжу и мягко уткнулся носом в песок на мелководье. Через борт спрыгнули прямо в воду трое мужчин и одна девушка – все в атласных рубахах и шерстяных штанах. Путники, стоя по колено в воде, приняли два сброшенных следом заплечных мешка, закинули за спину и побрели к суше. А корабельщики, отталкиваясь веслами, ушли обратно на глубину, повернулись бортом к персидскому берегу. Мачты быстро побелели, белая ткань поймала боковой ветер, натянулась и повлекла рыбаков обратно в море.

Пришельцы же выбрались по широкому песчаному пляжу к утоптанной тропинке. Остановились, переводя дух.

Вскоре на берегу появился мальчишка в длинной полотняной рубахе, ведущий за собой ишака с хворостом. Пожилой, седобородый и седовласый мужчина обратился к нему на хорошем арабском языке:

– Скажи мне, отрок, в вашем селении есть постоялый двор?

Мальчишка попятился, поморщился, дернул ослика за поводья и спешно обежал старика стороной, бегом устремившись дальше по тропе.

– Грубиян! – бросил ему вслед путник.

– Не ругайся, Пестун, – сказал самый молодой из странников. – Возможно, он просто не знает арабского. Нужно найти человека более взрослого и солидного, образованного.

– Или просто торговца, – добавил третий мужчина, каковой, прихрамывая, только сейчас нагнал своих товарищей. – Все купцы знают арабский!

– Обычно рынок или возле причалов, или в центре деревни. – Пестун оглянулся на юного спутника: – Куда пойдем, Василий Дмитриевич?

– В поселок, – решил княжич и первым двинулся вперед.

Спустя четверть часа тропа вывела заморских гостей к крайним домам – крытым соломой низким глиняным мазанкам, между которыми тянулись знакомые по Сараю глиняные заборчики с редкими калитками, сплетенными из толстых ивовых прутьев. Возле одной из таких калиток сидели на крытой циновкой приступке два совсем уже ветхих старца с белыми, как снег, бородами, в белых чалмах и белых же полотняных рубахах длиною почти до пят. Пестун повернул к ним, уважительно пообщался и вскоре вернулся к остальным.

– По сей тропе надобно топать до дома с черепичной крышей, – пересказал он ответ стариков, – за ним повернуть налево, идти по улице, постучать в третьи ворота, спросить досточтимого Каната.

– Вот уже и торг не надобен, – сделал вывод Копуша. – Сами постой найдем.

Чем дальше бежала вдоль селения тропинка, тем богаче, выше и опрятнее становились дома. Заборы выросли до высоты в полторы сажени, а глухие стены строений – до трех ростов человека; ворота и калитки зачернели пропитанным дегтем тесом, кровли перестали топорщиться соломой, и что там лежало, спасая жилье от дождя, – снизу стало не разглядеть. Поэтому на улочку с добротными дворами путники повернули практически наугад, отсчитали третьи ворота, и Копуша громко постучал кулаком в черную калитку.

Вскоре створка приоткрылась, наружу выглянул одетый во все белое мужчина лет сорока, с русой бородкой клинышком и идущими вниз от ушей, аккуратно подбритыми снизу и сверху баками. Оглядев гостей, хозяин недовольно поморщился, и княжич не выдержал, громко рявкнув:

– Да, да, я знаю, мы все провоняли рыбой! Поэтому нам нужна баня, чистая одежда, две комнаты и сытный ужин. Это постоялый двор или нет?

– Запах гостя всегда чудесен! – Презрительная гримаса хозяина моментально сменилась заискивающей улыбкой, он всплеснул руками, затем низко поклонился и широко распахнул калитку, впуская посетителей: – Милости просим!

Здешняя баня оказалась непривычной для русского человека: слегка теплая, с выложенным известняковыми плитами полом – причем полом, чем-то снизу подогреваемым! Без очага и каменки – но зато с большущей бочкой с горячей водой, в которую можно было погрузиться целиком; с ковшами пахнущего летним лугом разноцветного щелока и с широкими гранитными скамьями для отдыха у обшитых можжевеловыми реечками стен.

Вестимо, гранитные лавки здесь считались дешевле деревянных.

Накупавшись до полного блаженства, несколько раз натеревшись щелоком и ополоснувшись, путники наконец-то избавились от въевшегося в тела рыбного духа – после чего облачились в чистые полотняные рубахи непривычного покроя: длиною до пят, но с разрезами внизу с обеих сторон почти до бедер и без застежек с завязками, просто с разрезом на вороте.

А сразу после бани гостей уже ждал накрытый на свежем воздухе, на гульбище, большой стол, заставленный блюдами с копченой рыбой, с финиками, изюмом и курагой, плошками с медом и лежащими стопкой лепешками, с халвой и белесым, вязким баслюком. В кувшинах пенилась холодная бражка – то ли перестоявший сок, то ли недозревшее вино, то ли просто неведомый местный напиток. Но напиток этот освежал и был приятен на вкус.

Постоялый двор досточтимого Каната выглядел как сильно уменьшенный сарайский царский дворец: дом вокруг двора с прудиком в центре и с виноградной лозой на натянутых сверху веревках. Однако только здесь и сейчас путники осознали всю мудрость подобной конструкции. Здешняя лоза дарила тень и плоды, а вот прудик – не только прохладу, но и свежую воду для скота. Постоянно свежую – ибо аккурат в то время, когда наследник московского престола обедал с холопами на заплетенном виноградом балконе, мальчишка внизу сливал в пруд запряженную осликом водовозную бочку, в итоге наполнив выемку всего наполовину. Получалось, что на все хозяйственные хлопоты здесь уходило по две бочки воды в день. В общем – пруд явно не застаивался.

– Дозволь спросить, Василий Дмитриевич, – с наслаждением отъедаясь белой рассыпчатой копчушкой, произнес Копуша, – каковым путем ты полагаешь возвертаться в Москву? Бо объяснений Пестуна я так и не понял.

– Все очень просто… – Княжич разорвал лепешку, сложил кусочек пополам и макнул в мед. – Отсюда на запад, через османские земли до Царьграда, а оттуда на север, домой.

– Воля твоя, княже. Однако же, я так мыслю, слишком далеко сие получится. Может статься, просто переждать, покуда новгородцы уйдут, да Волгой же и вернуться?

– Глупость сказываешь, ратник, – внезапно вступился за воспитанника Пестун. – Я помню, при Иване Ивановиче, батюшке великого князя Дмитрия, ушкуйники пятнадцать лет между Казанью и Нижним Новгородом сидели да никого по реке не пропускали, всех купцов и путников разоряя. В общем, баловали там, покуда мы дружины княжеские супротив сих разбойников не снарядили да вместе с ордынцами не перебили душегубов проклятых начисто. До того же времени на Волге лучше было и вовсе не показываться. Я это к тому сказываю, что никто не поручится, уйдут к себе ушкуйники али озоровать останутся? Нам что, головой княжеской наудачу рисковать? Опять же, через татарские земли ехать рискованно. А ну, узнает кто из степняков Василия Дмитриевича да к Тохтамышу возвернет? Оно нам надо? Не, княжич прав. Путь через Царьград длиннее выходит, зато спокойнее. Там, за Грецией, страны свои, славянские. Оттуда не выдадут.

– Хорошо, молчу, – признал свою неправоту Копуша. – Как скажете, так и поеду.

– Опять же, Царьград есть сердце веры греческой, христианской, – продолжил свои мысли седой дядька. – Ты вспомни, как басурмане ходжам своим поклоняются, Мекку посетившим? Василию Дмитриевичу после возвращения из святых мест тоже великое уважение от бояр, князей и иных христиан выйдет!

– Да молчу же, Пестун, молчу, хватит меня уговаривать! – повысил голос Копуша. – Княжич ныне, так выходит, нас обоих, вместе взятых, и умнее, и образованнее. Его и воля. Что нам ныне делать, Василий Дмитриевич? Что прикажешь?

– От пуза накушаться приказываю и спать идти. – Знатный паренек закусил медовую лепешку курагой. – Завтра на торг отправитесь, купите лошадей, упряжь, сумки чересседельные. Я на людях показываться не хочу. Меня тут никто не знает, но мало ли что? Вдруг Тохтамыш наместников каких тут оставил? Так что сами там хороших коней подберите. Снарядимся в путь честь по чести и послезавтра поскачем дальше.

– Так, может, сегодня сбегать? – предложил Пестун. – Еще светло!

– А что проку? – пожал плечами Василий. – Здешние слуги нашу одежду в стирку забрали. Хорошо, если завтра высохнет. Так что все едино раньше, чем через день, нам отсюда не уехать.

– Я же сказывал, княжич нас обоих умнее! – весело щелкнул пальцами Копуша. – Уж тебя-то точно!

Пестун отвечать не стал, обратив все свое внимание на рыбу.

– Я бы постирала… – тихо произнесла Зухра.

Ее по русскому обычаю пустили за общий стол, посадив на «худородное» место – внизу стола. В нынешних обстоятельствах это означало – прямо напротив княжича.

– Ты лучше броню нашу оботри хорошенько и проветри, – распорядился Пестун. – Она все это время в мешках лежала, так что сильно провонять не должна. Но все же… Кожу стирать нельзя, покоробится! Так что обращайся с нею осторожнее.

– Юшман можно и прополоскать хорошенько со щелоком, – добавил Копуша. – Он железный. Если сразу высушить, ничего с ним не сделается.

– Но только завтра! – предупредил Василий. – Хочу ночь со свежим воздухом провести. Без рыбного духа! А куяки, мыслю, наверняка все-таки припахивают. Так что завтра!

Холопы отправились на торг на рассвете, не тревожа знатного воспитанника, и потому княжич поднялся довольно поздно. Во всяком случае, Зухра уже успела вычистить пластинчатые панцири, и теперь они выветривались, переброшенные через перила гульбища. От куяков ощутимо веяло болотной тиной – но не до такой степени, чтобы хотелось зажать нос и убежать.

Василий перекусил оставшейся с вечера копченой рыбой, заел ее финиками и лепешкой, попил фруктовой бражки. Вышел на гульбище, выглянул во двор. Но там ничего не происходило, если не считать жадно пьющих из прудика овец. Невольница же, стоя на коленях перед низкой бадьей, старательно выполаскивала в пенистой воде сверкающий от влаги, словно бы лакированный, княжеский юшман.

– Ого, что это? – Девушка провела пальцем по пробоине на пластине.

– Пику черкесскую в грудь получил, – признался княжич и с недовольной гримасой потер грудь. – Не повезло. Али наоборот, свезло? Токмо шрамом отделался.

– Шрамом? – эхом отозвалась невольница, вперившись взглядом в указанное место.

И опять паренек ощутил непонятную сладко-томительную волну, пробежавшую по телу и скрутившуюся внизу живота непонятным желанием. Желанием что-то сделать для этой широкобедрой девушки с большой грудью, зеленоглазой и черноволосой. Сделать что-то решительное и радостное, резкое, неожиданное.

– Ты ведь персиянка, Зухра? – вдруг вспомнил он. – Хочешь, я отпущу тебя домой?

Невольница вздрогнула, уронив броню в мыльную воду, метнулась к княжичу, упала на колени перед ним, обняла обнаженные ноги, крепко к ним прижавшись, и истошно завыла:

– Ка-а-ак, почему-у-у?! За что, мой господин?! Прости, мой господин! Смилуйся, мой господин! Зачем, мой господин?!

– Ну… Это… – от сильного толчка, да еще оказавшись обездвиженным, Василий чуть не упал.

– Пощади меня, господин! Прости меня, господин! Не изгоняй меня, господин! Я стану самой преданной твоей рабой! Я сделаю все, что пожелаешь! Я стану самой послушной, самой ласковой, самой нежной и честной! Я стану самой лучшей! Пощади меня, господин! Не изгоняй меня! – И невольница принялась целовать его ноги… Отчего паренька и вовсе бросило в лютый жар.

– Я же не изгоняю тебя, я отпускаю! – чуть ли не выкрикнул княжич, ожидавший совершенно другого отклика.

– Зачем?! Куда?! За что?! – вскинула лицо кверху девушка. – Кому я буду нужна, одна, никчемная, нищая бездомная бродяжка!

– Я тебя награжу! – пообещал Василий, крепко вцепившись в перила, но все равно с трудом удерживая равновесие. – Купишь дом, выйдешь замуж…

– Да кому порченая девка в жены нужна? – уже не так рьяно возразила Зухра, однако пальцы, забравшиеся под полотняную рубаху, продолжали скользить по ногам паренька все выше и выше. – При тебе я служанка царевича! Все кланяются мне, ищут милости, чтут и уважают! А там я стану просто брошенной иноземцами бабой. Все станут плевать мне вслед, сторониться и запрещать женам и детям подходить к моему порогу.

– Но разве ты не хочешь иметь своей семьи, своего двора, детей? – От захлестнувшего его жара Василий покраснел, а сердце его колотилось, словно в драке с тремя соперниками. Этот разговор с Зухрой, а пуще того ее пальцы над коленями вызвали у паренька таковое напряжение во всем теле, что впору было сваи забивать. – Своего… дома…

– У нас в деревне?! – вскинула брови невольница, и ее ладони скользнули по ногам княжича совсем сильно выше колен. – Поить скот, чистить одежду, убирать дом, вышивать одежду и ткать ковры? Разве здесь я не делаю то же самое? Чтобы родить детей, не обязательно заводить семью. Но в ауле мои дети вырастут жалкой худородной голытьбой, а рядом с тобой они станут царской свитой, царской стражей. И окружат мою старость почетом и покоем. Не было для меня большего счастья, господин, нежели стать твоей рабой, не было большей радости! Не изгоняй меня, господин! Я стану тебе самой лучшей, самой преданной, самой послушной и ласковой…

Зухра снова принялась целовать ноги паренька, целовать ступни, голени, колени – и у княжича заплясали перед глазами яркие искры, по коже забегал колючими язычками пламени нестерпимый жар. Сердце уже вырывалось из груди, а томление сосало силы, подобно ужасу смерти.

– Да, да, хорошо, – выдохнул он. – Ты останешься со мной. Ты останешься со мной навсегда! Клянусь тебе, Зухра, я тебя не брошу!!!

– Благодарю, господин… Ты не пожалеешь, господин… Я стану самой лучшей, господин, – ответила невольница, но рук не убрала и целовать ног не перестала…

Холопы вернулись вскоре после полудня, приведя в поводу четырех уже оседланных низкорослых лошадей с толстыми мохнатыми ногами: двух серых в яблоках, одного гнедого и одного чалого.

– Великий Похвист, какое убожество! – сказал, глядя сверху, наследник московского престола. – Неужели у нас осталось так мало серебра?

– Породистые скакуны дороги, а поселок маленький, – ответил Пестун. – Здесь за хорошую лошадь настоящей цены никто не даст. Посему добрых скакунов сюда просто не пригоняют. Приводят только беспородных степняков. Пришлось покупать, какие есть.

– Может статься, оно и к лучшему, княже? – добавил Копуша. – Меньше внимания привлечем. Мы же на ордынской земле, разве нет? На арабского или туркестанского жеребца весь город пялиться станет, и каждый разъезд будет останавливать.

– Выбора все равно нет, – пожал плечами Василий. – Коли не понравятся, поменяем в пути.

– Как скажешь, княже.

Холопы скинули седла, упряжь, отвели лошадей к яслям. Поднялись на гульбище. Копуша тут же наклонился к куякам, принюхался:

– Вроде как не пахнет! Зухра молодец, золотые руки. Все вычистила! – Он сгреб обе брони, ушел в комнату и принялся укладывать в мешок.

– Возьми новую сумку. – Пестун бросил седла в углу. – Старые воняют.

– Это верно, – согласился хромой дядька. – Надо было тоже постирать.

– Кожаные, сморщатся.

– Да плевать! Это же мешки, а не сапоги или куртка. Как покоробятся, так и растянутся. Набьем мокрые сеном до упора да бросим сохнуть.

– Сено не удержит, стянутся.

– Так и леший с ним. Ну, станут чуток меньше… Невелика беда!

– Копуша, – вслед за холопами в комнату вошла невольница, – я знаю, у тебя есть ремешки для плетения. Ты не мог бы дать мне один?

– Ага… – Дядька открыл поясную сумку, вытянул сыромятную полоску в половину пальца толщиной и отдал девушке. После чего вернулся к делу.

Спустя примерно час, когда они сели к столу, на лбу прячущей улыбку Зухры блеснул драгоценный шрингар[12]: золотой овал длиною около вершка, украшенный закрепленными вплотную друг к другу густо-алым яхонтом и небесно-синим астероидом. Холопы без труда узнали в нем княжескую фибулу: заколку от оставшегося в далеком Сарае плаща, ныне закрепленную через волосы тонким сыромятным ремешком.

Копуша и Пестун понимающе переглянулись и опустили головы, пряча снисходительные усмешки.

– На рассвете выезжаем, княже? – спросил старший из воспитателей.

– Да, – подтвердил Василий. – Сперва на Решт, а оттуда к Зеджану и далее к Урмии. От нее до Царьграда должен идти добротный торный тракт.

12 января 1387 года

Царьград (Константинополь)

Путешествие через османские земли оказалось на удивление размеренным и спокойным. Низкорослые степные лошадки легко проходили за день по двадцать верст, после чего странники останавливались на ближайшем постоялом дворе, кушали и отдыхали – а на рассвете снова поднимались в седло. По прошествии пяти дней князь со свитой останавливались уже на две ночевки, дабы принять баню и постираться, – а затем снова отправлялись в дорогу. И самыми страшным бедами, каковые случились с путниками в могучей южной державе, стали грозы и затяжные дожди, из-за которых странники несколько раз застревали в очередном дворе на неделю-другую, пережидая непогоду.

В бескрайних садах, тянущихся возле дорог насколько хватало глаз, постепенно вызрели сочные плоды, потяжелели виноградные грозди, налились соком персики, возвещая о наступающей осени. Однако погода продолжала стоять очень жаркой – хотя и не столь убийственно знойной, как ранее. А вслед за осенью незаметно подкралась зима, каковая в здешних краях оказалась такой же мягкой, как русская ранняя осень, и скачке по дорогам ничуть не мешала.

Хотя теплые душегрейки странникам пришлось все-таки прикупить.

К середине зимы наследник русского престола со свитой наконец-то добрался до знаменитого Боспорского пролива между турецким и греческим берегами. Каковой, понятно, в столь теплую погоду не замерз – и его пришлось преодолевать на огромной широкой галере с ровной палубой, вмещающей на себе пятнадцать стоящих по трое в ряд возков или целый табун лошадей.

Великий Царьград княжича Василия одновременно и изумил, и восхитил, и разочаровал.

Со стороны суши, откуда они подъехали к городу после переправы, перед путниками возвышалась гигантская твердыня из трех стоящих друг за другом каменных стен, причем каждая последующая почти на пять саженей превышала предыдущую. Многие десятки башен, глубокие рвы… Невероятно могучая крепость почти в полную версту длиной!!!

Крепость, на стенах и башнях которой тут и там росли кустарники, березки и ольха, на швах между валунами зеленела трава, а подъемный мост врос в землю и, похоже, был даже закреплен на обеих сторонах рва железными стяжками для пущей твердости.

Город раз в двадцать превышал размерами Москву и примерно втрое – Сарай. Но только – размерами. Путников встретили пустынные улицы, тихие дворы. Пыль, бурьян и запустение. Тут и там стояли дома с провалившимися крышами. Если бы захотели – могли бы с легкостью занять для себя обширный двор: их, заброшенных, здесь стояло преизрядно.

Правда, тогда им самим пришлось бы заботиться о сене, воде и пище.

Более-менее активная жизнь продолжалась только в самом центре великого города: вокруг храма Софии и соседних церквей. Здесь еще работали лавки, здесь шумели постоялые дворы, здесь многие ремесленники с готовностью чинили паломникам из разных земель обувь и одежду, повозки и упряжь, отливали свечи, вытачивали кресты, чеканили кубки, миски и кувшины.

Увы, но и паломники, решившие отправиться в дальний путь, дабы собственными глазами увидеть легендарный Царьград и главный храм христианского мира,тоже не собирались здесь особо большими толпами. Счет им шел на десятки, может статься, на сотни – но уж никак не на тысячи. И потому великий храм Софии, когда наследник московского престола со свитой вошел в его гулкую залу, показался гостям из святой Руси совершенно пустым и заброшенным.

Собор поражал, изумлял, даже пугал размерами! Внутри него легко поместились бы все церкви Москвы вместе с куполами и звонницами – и еще осталось бы место для языческих капищ. Святилище было наполнено светом благодаря множеству слюдяных окон, колоннады вдоль стен поддерживали высокие широкие гульбища, всюду лежал мрамор, со стен смотрели лики святых и бежали библейские изречения. И вместе с тем – пол из неровно лежащих, растрескавшихся каменных плит выглядел обшарпанным и грязным, стены закоптились и стали настолько сальными, что жир можно было сковыривать со стен ногтем. Образа святых местами осыпались вместе со штукатуркой, колонны стояли щербатые и исцарапанные. Светильники тут были деревянные, церковная посуда – медная, образа – в оловянных окладах. Величайший храм подлунного мира явственно пах нищетой и полным запустением[13].

– Проклятый черный Карачун! – сквозь зубы пробормотал Василий, медленно двигаясь вперед и поворачиваясь округ. – Что сие есть за дикое позорище? Как сие такое может быть?!

К нему подошел молодой служка в длинной, явно с чужого плеча рясе, с деревянной копилкой на груди, кашлянул, чуть поклонился:

– Величие сего храма и красота его нуждается в твоем участии, сын мой, и требует твоего благочестия. Внеси лепту свою посильную на ремонт церкви, и мы станем молиться за спасение…

Паренек в овчинной душегрейке, продолжая смотреть по сторонам, опустил ладонь служке на плечо, с силой сжал, подержал немного, а затем вперил в юношу в рясе, в самые его зрачки, холодный злобный взгляд:

– Главного своего сюда позови! – и с силой толкнул попрошайку: – Бегом!

– Чего такое случилось-то? – отступив на пару шагов, недовольно потер плечо служка.

– С тобою княжич московский разговаривает, дурында! – слегка прихрамывая, приблизился к попрошайке один из спутников паренька, одетый в обычный стеганый полотняный халат, однако опоясанный ремнем с двумя внушительными ножами. – Быстро исполняй, чего велено!

Служка, недовольно буркнув что-то себе под нос, отошел к дальнему пределу, там пошептался со священниками, и к странному гостю заторопились сразу трое упитанных церковных служителей, уже успевших обзавестись бородками и большими нагрудными крестами.

– Нехорошо здесь ссоры затевать, сын мой! – начал один, рыжебородый, голубоглазый и с большим розовым рыхлым носом. – Это храм божий, здесь люди молятся, душу спасают, о вере истинной размышляют, а не шумят попусту!

– Угрожать служителю божьему есть грех большой, – поддержал его другой попик, седобородый, однако с моложавым светлым лицом.

– А уж силу применять… – начал было третий, но наследник московского престола решительно перебил всех троих:

– Мой отец присылает на содержание сего великого православного храма две тысячи золотых рублей в год! Две тысячи! А здесь даже пыль по углам не убрана! Где же тогда наши постоянные посылки? Куда вы их тратите?! Кто их крадет?

– Нет, ну… – Все трое разом запнулись, и дальше попытался оправдаться только рыжебородый: – Так ведь собор-то какой огромный! Тут таковые деньги…

– На две тысячи рублей его весь три раза в год перекрасить заново можно, а у вас даже стены не отмыты! – холодно отрезал княжич. – Да вы тут еще и побираться ходите! На что? Я хочу знать, куда уходят русские деньги?!

– Нехорошо, наверное, во храме священников так честить? – негромко произнес Копуша и опустил ладонь на рукоять косаря. – Как бы чего не вышло…

– Ничто, – так же тихо ответил Пестун. – Зато видно, как кость-то княжеская крепость набирает, волю показывает. Пока с уроков-то бегал да крестовые службы на зайцев променивал, сие вовсе незаметно было. А за злато отцовское, вон, спрос твердо требует.

– Так цену деньгам ныне знает, – пожал плечами хромой дядька. – Месяц назад серебро отцовское кончилось, княжичу пришлось гривну свою с шеи снять и два перстня на расходы путевые отдать. А тут, вона, две тысячи рублей псу под хвост.

Холопы перешептывались, невольница крутила головой, восхищаясь остатками былого византийского величия, Василий же продолжал устраивать священникам выволочку:

– За порядком никто не следит! Служки попрошайничают! Пред ликами столов нет, алтарь не покрыт. И это есть главный храм Христовой веры?! Я скажу отцу, чтобы он больше не давал сюда ни копейки!

– Мы искренне, мы истово молимся за благополучие земли русской, за здоровье семьи княжеской, за спасение его души… – пытались объясниться священники.

– За спасение своих душ мы и сами прекрасно помолиться можем! – оскалился паренек. – А деньги московские присылаемы на храм, на главную святыню христианскую!

– Но молитва первосвященников греческих, избранных, станет для бога более значимой…

– Вот как? – удивился Василий. – А личный наставник мой преподобный Савва, святитель метрополии Сарайской и Подонской, сказывал, что Господь наш Иисус Христос, грехи наши принявший, грешников по деяниям судит, по грехам и чистоте помыслов и что за злато искупление души не покупается. Али у вас здесь иной какой бог обитает?

– Могу ли я узнать, о чем вы спорите, дети мои? – неслышно приблизился к шумно беседующим мужчинам священник лет пятидесяти со смуглым, загорелым лицом, выдававшим в старике постоянного путешественника. Одет он был в длинную, суконную, бело-черную клетчатую мантию, поверх которой лежала узкая, русая, без признаков седины, бородка, расчесанная на два клинышка в стороны; на голове сидела синяя бархатная скуфья, в руках же имелся тяжелый посох в руку толщиной, с костяным резным навершием. Посохом, однако, новый собеседник никому не угрожал и всего лишь на него опирался.

– Я хочу узнать, как расходуются присылаемые моим отцом русские деньги! – решительно отрезал княжич.

– Все расскажу тебе с радостью, чадо, – спокойно кивнул старик. – Но должен заметить, ты выглядишь усталым. Вестимо, прибыл сюда издалече? И во первую голову, вестимо, умылся, переоделся, очистил тело? А также пришел в храм божий и очистил, освежил душу свою? Исповедался и причастился к дарам Божьим… Верно?

Внезапное молчание паренька подсказало смуглому священнику, что он ошибается.

– Пойдем со мной, – просто поманил княжича старик и повел к алтарю.

– Это кто? – подобравшись к примолкшим попикам, спросил Пестун.

– Киприан, митрополит русский и литовский, – полушепотом ответили те и перекрестились. – Суда тут ожидает и сведения с кафедры.

– За что?

– Дык они с митрополитом Пименом вдвоем на одном месте оказались. Но у Пимена золота больше, он свое епископство отстоит.

– Втроем, – поправил русобородый попик. – На сем месте еще и митрополит Митяй числится, коего великий князь Дмитрий в сей сан возвел. И как они со всем этим разбираться станут, неведомо…

Тем временем княжич Василий, сих хитростей не зная, ступал вместе со словоохотливым стариком к ярко освещенному из слюдяных окон распятию.

– Помнишь ли ты, в чем состоит подвиг Господа нашего, Иисуса Христа? – спросил паренька святитель.

– Он принял мученическую смерть на кресте, – ответил паренек.

– Нет, чадо, все совсем иначе, – покачал головой старик. – Вспомни, что на небе есть Бог! Он един, Он всемогущ, Он всевидящ и справедлив. И еще – Бог есть любовь. Он любит всех нас, своих детей. И вот какая выходит несправедливость… Он видит, как его любимые дети в жизни своей оступаются и совершают ошибки. И как воплощение справедливости, Бог обязан сурово карать смертных за любые прегрешения! Но как любящий отец, Он жалеет неразумных чад своих. Долг справедливости долгие тысячелетия боролся в нем с любовью, и сия беда на протяжении вечности казалась неразрешимой! Однако же десять веков тому назад Всевышний нашел выход. Он породил сына и послал его на землю. И сын Его принял на себя все грехи человечества и, искупая грехи сии, принял от рук людских смерть мученическую на кресте! И вот тут, – вскинул палец митрополит Киприан, – Бог получил возможность прощать! Прощать, ибо грехи, свершенные смертными, уже искуплены его сыном. Коли человек искренне раскаивается в своем проступке, понимает ошибку свою, готов ее искупить, он может избежать кары и получить от Всевышнего прощение. Но вот ведь незадача, чадо. Ты, конечно, вполне можешь сам, своей волей и желанием возносить Богу молитвы. Сколько пожелаешь, когда пожелаешь и где пожелаешь. Но ты не в силах простить сам себя! На это есть воля Божия и Его милость! Вот поэтому и существуем мы, скромные служители Божии, назначенные свыше принимать раскаяние грешников. Следуя заветам Господа нашего Иисуса Христа вот уже десять веков, с самого его появления, мы чтим его заветы и соблюдаем надлежащие для искупления грехов и очищения души правила. Ты понял, о чем я говорю, чадо мое?

– Кажется, да… – неуверенно кивнул Василий.

– Коли так, чадо мое, – перекрестил его митрополит, – то я готов выслушать твою исповедь и именем Бога совершить отпущение вольных и невольных грехов твоих, буде сие возможно и ты проявишь свое искреннее в них раскаяние. Рассказывай, как давно ты подходил к причастию, где сие случилось и в каких поступках, свершенных за минувшие дни, ты раскаиваешься?

Княжич склонил голову, перекрестился и заговорил…

Внимательно выслушав долгий рассказ паренька, святитель кивнул:

– Что же, дитя мое. Великих и непростительных грехов я за тобою не вижу, а для искупления малых проступков налагаю на тебя епитимью в виде посещения горы Голгофы, на каковой принял мученическую кончину сын божий, и поклонение его могиле. Раз уж ты добрался в сии святые земли, чадо мое, то посещение подобного места очистит твою душу и смоет дурные помыслы куда лучше, нежели молитвы и дары любым храмам и монастырям. И если ты пожелаешь, я готов пройти сей благостно-скорбный путь вместе с тобой…

* * *

Доброжелательные речи митрополита Киприана, исповедь и причастие, посещение могилы Иисуса[14] произвели на наследника московского престола благотворное влияние: он перестал злиться и на время забыл о неведомо куда пропадающем в Царьграде русском золоте…

Однако об этом не забыл святитель и по возвращении в город от горы Бейкоз велел лодочнику остановиться в стороне от главного порта, у стоящих примерно посередине приморской крепостной стены причалов. Когда путники высадились в сем неожиданном месте, Киприан провел княжича со свитой через небольшие, низкие двустворчатые ворота – и сразу за ними странники увидели огромное кирпичное здание, прямоугольное, с простенькой двускатной крышей, крытой черепицей. При всей простоте облика оно, однако, превышало размерами весь московский великокняжеский дворец со всеми его пристройками и службами – причем высотою превосходило жилище русского правителя почти вдвое, да вдобавок имело по всем стенам высокие окна с медными переплетами, а также вычурные полукруглые приделы, с колоннами, балясинами и портиками.

Окружающий же здание двор был размерами почти в полтора московских Кремля.

Гости с далекого севера замерли за воротами в немом восхищении.

– Это есть Студийский монастырь, раб божий Василий, каковой и предлагает тебе свое гостеприимство, – осенил себя широким знамением митрополит. – Ступайте за мной, дети мои, нам уже давным-давно пора подкрепиться.

Они вошли в громадное здание – и здесь путников ждало еще одно невероятное потрясение. Гигантский дворец оказался библиотекой!

В приделах по сторонам плотно друг к другу стояли нескончаемые шкафы с книжными полками, а в центральной, самой светлой части базилики, за многими десятками столов сотни монахов самого разного возраста кропотливо трудились над переписыванием ветхих манускриптов. Возле каждого тома работало трое-четверо мастеров. Кто-то размешивал краски, кто-то размечал страницы, кто-то выводил буквы красивым ровным почерком, кто-то рисовал между абзацами разноцветные иллюстрации.

– Я ведь сказывал тебе, чадо, сколь важно правильное служение христианским законам и завещанным нам самим Иисусом обрядам? – вкрадчиво шепнул княжичу митрополит. – Как важно сие действо для Божьего благословения и очищения души? Так вот… Именно здесь, в сем храме мудрости, и творится сие таинство. Здесь переписываются древние псалтыри на свежий пергамент, здесь сшиваются молитвенники и толкователи и рассылаются во все пределы обитаемого мира. И разумеется, вместе с тобой я отошлю в Москву, для дворцового Архангельского собора, самую лучшую из свежих копий.

Василий Дмитриевич, медленно ступая, изумленно смотрел по сторонам. Пожалуй, впервые в своей жизни он усомнился в том, что центрами человеческой мудрости являются Сарай и Самарканд, Багдад и Мерва! То, что происходило здесь, вокруг него, завораживало и немного пугало сосредоточением труда и знания…

– Все мирское преходяще, чадо мое, – негромко поведал, продолжая путь между столами, митрополит. – Истинный храм Христовый находится не здесь, – развел он руками, – а здесь, – святитель прижал ладони к груди. – Здесь, в наших душах. И о них мы беспокоимся во самую первую голову!

В конце зала Киприан повернул налево, вышел на улицу из просторной поперечной горницы, завершающей библиотеку, пересек дворик, и путники оказались в обычном доме, показавшемся непривычно тесным после недавних огромных строений. Однако же и здесь лестница позволяла легко разойтись двум-трем идущим навстречу друг другу людям, коридоры имели высоту в полторы сажени, а трапезная с тремя столами могла вместить не меньше полусотни гостей.

Впрочем, путники оказались здесь одни.

– Великий храм Царьграда – это не токмо собор Святой Софии, чадо мое, – усевшись за стол, продолжил прерванный разговор митрополит. – Это многие церковные службы, это библиотеки, это монастыри, такие вот, как сия обитель, и это кропотливый труд над богослужебными книгами. Как ты мог убедиться сам, Василий Дмитриевич, сии учреждения отнюдь не простаивают. Между тем пергамент ныне крайне дорог, создание книг есть работа кропотливая, мастера же все и каждый нуждаются не токмо в большом столе для переписки, но и в постели, одежде и еде. Посему каждый из созданных нами псалтырей воистину золотым становится! Не токмо по содержанию своему, но и по трудам, в книги вложенным… Да-а… Надеюсь, теперь ты понимаешь, куда исчезают присылаемые твоим отцом деньги и отчего их трудно разглядеть во внешней храмовой мишуре?

Послушник во влажном подряснике принес сразу пять глубоких деревянных мисок, ловко удерживая их на согнутых локтях, быстро расставил: сперва перед святителем и его гостем, затем перед холопами и лишь в последнюю очередь, после некого размышления – перед женщиной, длинные черные волосы которой укрывал один лишь только сыромятный ремешок со шрингаром во лбу.

– И тем не менее, святитель, собор Святой Софии нуждается в куда более тщательном уходе, – не согласился паренек. – Он выглядит совершенно удручающе!

– Ты рожден в знатном роду, Василий Дмитриевич… – Святитель зачерпнул полную ложку коричневой бобовой каши, отправил в рот, прожевал. – Ты будущий властитель, Василий Дмитриевич, и тебе я могу сказать правду. Нам приходится выбирать…

Он зачерпнул еще ложку, прожевал, тяжело вздохнул:

– Османы десять лет назад захватили Галиополь и Фракию, за минувшие три года поработили Болгарию, а ныне повернули на Сербию.

– В Болгарии война? – встревожился Василий, намеревавшийся проехать через это царствие на пути домой.

– Теперь там мир, – горько усмехнулся святитель. – Только без Болгарии. И теперь мы в нашей святой христианской державе вовсе окружены басурманами, и никто не желает подать нам руку помощи. Ни отступники схизматики-паписты, ни наши русские братья, ни единоверцы литовские.

– Мы слишком далеко, отче, чтобы освободить вас от османской напасти, – почти искренне ответил Василий. – Между нами татары, Дикое поле и больше трех месяцев конного пути.

– Я знаю, – тяжко вздохнул святитель. – Мы все про это знаем. Царьград обречен, он доживает свои последние годы. Так какой смысл украшать и ремонтировать здешние церкви, тратить силы даже на великий собор Святой Софии? Мы спасаем самое главное, мы спасаем свою веру! Свои души, свои знания, спасаем слово Христово и учение о вечном спасении через христианские заветы! Когда держава наша вскорости падет, то многие сотни требников, псалтырей, молитвенников уже успеют разойтись по миру и сохранить самое главное: нашу истинную веру! Я завидую тебе, князь Василий Дмитриевич. Ты возвращаешься в Москву, каковая, может статься, и станет новым сверкающим Царьградом! В каковом засияет с новой силой истина христианского учения!

– Так поехали с нами! – порывисто предложил паренек. – Помоги воссоздать великий Царьград в моей столице!

– Ну, не зна-аю-ю… – в долгой задумчивости протянул свою раздвоенную бородку между пальцами святитель. – Стоит ли мне нарушать твои планы, княже? Очень не хочется стать для тебя в дальней дороге тяжкой утомительной обузой.

– Да какая же ты обуза, отче?! – горячо отмахнулся Василий. – Ты самый интересный собеседник, каковой встретился мне за все минувшие годы! Нам будет о чем поговорить. За интересной беседой дорога завсегда втрое короче!

– Если уж мне отправляться в путь, княже, то придется взять богослужебные книги, торжественные облачения, припасы, – принялся перечислять митрополит Киприан. – Да и сам я в седле сидеть уже не в силах, возок мне надобен. Телега же куда медлительнее верховых катится.

– Ничего страшного, святитель! – уже загорелся этой идеей наследник русского престола. – Чуть раньше возвернусь, чуть позднее, какая уже разница? Я и без того, почитай, скоро год в пути! Приедешь в Москву вместе со мной, с отцом познакомишься, сам книги собору вручишь, слово пасторское скажешь, в утверждении веры Христовой поможешь!

– Прямо и не знаю, – заколебался митрополит. – С приятным спутником дорога и вправду легче.

– Так соглашайся, отче! – обрадовался Василий, порывисто отодвинув миску. – Соглашайся!

– Коли я отправлюсь в сей путь, то мне, как святителю, в своем путешествии надобно будет посетить дворы королевские в странах, на путях наших лежащих, правителям тамошним поклониться, наставление пасторское им передать, книги богослужебные, планы и желания изведать, грехи отпустить… – распрямился святитель Киприан, облизал ложку и добавил: – Хотя, с другой стороны, и тебе, как наследнику стола московского, сие тоже на пользу выйдет. С соседями лично познакомиться, себя показать, желания их узнать и мнение составить. Ведь другой таковой возможности в жизни твоей может и не представиться! Многие державы бок о бок веками существуют, а властители их даже отдаленно не ведают, как соседи выглядят.

– И то верно… – согласился паренек. – Ты мудр и многоопытен, отче. Совместное путешествие пойдет мне на пользу.

– И мне тоже, – уважительно поклонился митрополит. – Однако же сегодня был долгий день. Вам всем надобно отдохнуть, а завтра я покажу тебе и твоим слугам иные святые места, каковые ныне многими паломниками вовсе забыты. Покажу Галатскую башню, к живущим округ которой горожанам посылал свои упреки апостол Павел, покажу остров Иисуса Навина, а также берег, на котором святой Иоанн крестил Иисуса… Ты когда намереваешься скакать дальше, Василий Дмитриевич?

– В Царьграде я полагал отдохнуть дней пять, – не очень уверенно ответил паренек. – Все-таки места здесь сказочные, лишь из наставлений апостолов известные. Очень хочется самолично их посетить.

– Помолиться, поклониться святым местам… – мягко уточнил святитель. – Что же, к сему времени я успею собраться. Вы покушали, дети мои? Тогда идите за мной, я покажу вам ваши кельи.

Митрополит вышел из трапезной, вернулся к лестнице, поднялся еще на один пролет, свернул на площадку, прошел почти до самого окна в конце коридора, но внезапно остановился и указал пальцем влево, на коричневую тесовую дверь:

– Эта келья ближайшие пять дней будет свободна, раб божий Василий. А коли тебе захочется услышать мой совет или разделить со мною молитву, то моя скромная обитель находится рядом. Можешь стучаться, когда только пожелаешь, в любой час.

Святитель поклонился и прошел далее.

Копуша, проводив его угрюмым взглядом, положил левую ладонь на рукоять ножа, правой рукой толкнул створку, заглянул внутрь и поморщился:

– Еда у них тут дрянь, и жилье такое же! Окно размером с кошачий лаз, стены и пол из кирпича, крест на стене да сено на лавке. Может статься, лучше вернемся на постоялый двор? Негоже княжескому сыну в таком убожестве обитать!

Василий отодвинул его в сторону, заглянул, перекрестился и приказал:

– Вы ступайте, возвертайтесь в снятые комнаты. Я останусь.

– Невместно, княже! – вмешался Пестун. – Чай, не бродяги мы худородные, в нищете таковой ночевать!

– Идите! – твердо распорядился Василий Дмитриевич. – Хочу испытать хоть раз аскезу иноческую. Переночую ныне тут… – Он осмотрелся снова и уточнил: – Либо пока не наскучит. Надоест, дорогу на двор найду, не маленький.

– Воля твоя, княже, – не стали далее спорить холопы-воспитатели и ушли, прихватив с собой неуверенно помедлившую невольницу.

День выдался долгий, и всем хотелось поскорее добраться до постелей.

Князь не вернулся ни на первый день, ни на второй, ни на третий. Но коли знатному отпрыску захотелось поиграть в аскетизм – дядьки не стали навязывать юноше своего мнения. Хочется и хочется, беды от сего никакой не случится. Все едино, подобные фантазии у молодых людей надолго не задерживаются.

И действительно – уже к полудню четвертого дня княжич появился на постоялом дворе возле храма Софии. Перед дальней дорогой ему все-таки захотелось помыться в нормальной бане и спокойно выспаться. В приличной мягкой постели – а не на занозистых досках с охапкой сена под головой.

В то самое время, как Василий Дмитриевич отмокал в большой дубовой купели, его новый друг, митрополит Киприан, стоял в своей расшитой крестами мантии и синей скуфье перед вселенским патриархом Керамеем в роскошных покоях христианского властителя. Легкий запах ладана, алые персидские ковры на полу, обитые шелком стены, лакированные шкафы из красной вишни, раскладное кресло, укрытое бархатным плащом. Пурпурная мантия на обвислых плечах, высокая, усыпанная жемчугом белая митра, золотой крест на шее, множество перстней на тонких сморщенных пальцах.

Нил Керамей стал властителем христианской церкви уже совсем дряхлым стариком, и в этом имелась некая забавно-злобная несправедливость. Вселенский патриарх обладал невероятной властью и богатством – но что ему даровало сие могущество? Его тело было слишком слабым, чтобы желать женщин, и слишком немощным, чтобы наслаждаться вином и сочной вкусной пищей, развлекаться охотой или даже просто прогулками. Единственной оставшейся ему радостью была внешняя роскошь: драгоценные ткани, дорогая отделка. Золото, жемчуг, самоцветы. Персидская посуда, индийские украшения, французская вычурная мебель. И плюс к тому – нежные ароматные курения из сказочной далекой Индии и библейского Аксума[15].

– Я отправляюсь в пасторскую поездку по своему епископству, Нил, – опершись обеими руками на посох, сказал митрополит Киприан. – Сын московского князя оказался наивным и отзывчивым мальчиком. Он пригласил меня с собой. Сам. Грешно упускать подобную возможность обрести влияние на московский удел.

– Ты забыл, что суд по поводу русско-литовской кафедры еще даже не начался, – хрипло напомнил ему дряхлый патриарх. – Еще неведомо, кого именно из вас троих синод изберет митрополитом?

– Неважно, кого изберет синод, – пожал плечами святитель. – Важно, кого примут русские князья. И слово московского мальчика в сем деле важнее желаний всех патриархов вместе взятых.

– Ты богохульствуешь, Киприан, – покачал головой первосвятитель Керамей. – За таковое неповиновение я могу предать тебя анафеме!

– Не советую, Нил, – покачал головой митрополит литовский и русский. – Ты же знаешь, император Иоанн оказывает мне покровительство, и ты вполне можешь оказаться вместе со своей анафемой в его тюрьме. К тому же княжичу Василию я тоже нравлюсь. Он может удивиться твоему решению так сильно, что Византия больше никогда не увидит русского золота. А оно ныне остается единственной ниточкой, что удерживает нашу церковь от падения в пропасть полного разорения и ничтожества.

– Да уж, старый мошенник, ты умеешь нравиться всем, – признал первосвятитель. – Всегда ухитрялся втираться в доверие.

– Я пастырь, Нил. Люди должны верить своему священнику. Иначе кто станет внимать его наставлениям?

– Ты совсем не чтишь воли синода, Киприан, ты не уважаешь моих пожеланий. Полагаешь, я не смогу найти на тебя управу? – вяло проговорил патриарх.

– Завтра мы с юным княжичем московским отправляемся в дорогу, – склонил голову набок митрополит, глядя на патриарха с легким снисхождением. – Меня ждет долгий путь. Боюсь, больше мы уже не увидимся, Нил. Прощай.

– Прощай, Киприан, – легко кивнул патриарх. – Да пребудет с тобой милость Господа нашего, Иисуса Христа!

– Благодарю за пастырское благословение, первосвятитель, – почтительно поклонился митрополит и покинул роскошные покои.

– Значит, суд тебе не нужен, Киприан? – еле заметно скривился ему в спину патриарх. – Тогда не удивляйся, коли священный синод изберет на твое место самозваного Митяя московского. Посмотрим, как долго ты продержишься на своей кафедре, полагаясь на милость княжича, но супротив воли его отца, митяевского покровителя…

Нил Керамей откинул голову и тихонечко, осторожно, со старческой хрипотцой засмеялся.

Однако княжич и его свита о случившейся встрече ничего не ведали. Утром они поднялись, оделись в чистую одежду, подкрепились ягненком, тушенным в горшочке с фасолью и черемшой, поднялись в седла коней и поскакали к северным воротам. Там, на просторном пустыре, засыпанном колотым кирпичом, уже стоял возок. Не какая-то там кибитка или телега, а настоящая карета: массивный дубовый каркас с толстыми прочными колесами; на балках в центре сего сооружения покачивалась на широких ремнях небольшая тесовая светлица – сажени три в длину и две в ширину, с кожаным верхом и слюдяными окнами на все стороны. В нескольких местах стенки светлицы украшали крупные резные кресты, выточенные из красного дерева, на дверцах же кресты были позолоченными, с алыми точками по центру. Примерно с десяток разного размера сундуков лежали на дубовой раме позади светлицы и под ногами возничего, каковой носил простой кафтан и бурый суконный колпак. На запятках кареты стояли два молодых, безбородых еще монаха в коричневых рясах.

В общем – ошибиться было невозможно.

– Доброе утро, святитель, – склонился с седла к окну княжич Василий.

– Рад видеть тебя, мое возлюбленное чадо! – Дверца приоткрылась, смуглый митрополит выглянул наружу и улыбнулся знатному пареньку. – Мы отправляемся?

– Да! – распрямился наследник московского престола и тронул пятками коня.

Возничий на святительском возке щелкнул в воздухе кнутом – и пастырская карета покатилась следом.

* * *

Жизнь путников наконец-то вернулась в привычную колею. Пять дней дороги – два дня остановки для бани и стирки, еще пять дней пути – еще два дня отдыха.

Еще пять дней пути – и путешественники въехали по длинному, закрученному в улитку мосту в ворота Нямецкой крепости близ города Сучава, в неприступное каменное жилище молдавского господаря князя Петра Мушата.

Здесь странники провели целую неделю, которую посвятили пирам и охоте. Василий посмотрел, как князь взял на рогатину медведя, а его сыновья постреляли гусей, восхитился их храбростью и твердостью руки. Сам же, вспомнив степное баловство, обычной своей саблей срубил в скачке через перелески пару лис, трех зайцев и барсука – чем тоже заслужил всеобщее одобрение необычной лихостью и ловкостью.

Вот с пирами у московского наследника получилось куда хуже. Не привык княжич в Сарае к обильному винопитию – и потому на шумных застольях очень быстро засыпал, приходя в себя уже в постели в гостевой опочивальне.

Только поэтому гостеприимный замок Василий покинул с немалым облегчением, а вечером следующего дня княжич наотрез отказался от ужина, ограничившись вареным яйцом и крынкой молока. После недели непрерывных хмельных пирушек его все еще мутило.

– А ты как отдохнул, святитель? – тем же вечером с тоской спросил паренек сидящего напротив, через стол, митрополита.

– Очень плохо, – поднял на него тяжелый взгляд Киприан. – Господари и священники здешние поведали, что князь Ягайло предал нас и Господа нашего Иисуса Христа. Он женился на Ядвиге, королеве польской, и заключил унию с погаными схизматиками, отдав Литву католикам на поругание.

– Мне жаль, – просто ответил Василий.

Его не сильно беспокоили трудности, свалившиеся на литовские земли.

– Нам надобно встретиться с князем Свидригайло, младшим братом подлого Ягайло. Может статься, хоть у него осталась совесть? – задумчиво предположил митрополит. – Тогда можно благословить на княжение его и призвать ему в поддержку силы небес и православного боярства. На худой конец, сговориться с князем Андреем Полоцким, он всегда был преданным сторонником истинной веры. Еще хорошо бы князя Дмитрия Корибута Северского о планах и его мнении испросить да Владимира Киевского.

– Лучше направиться в Москву, святитель. Отец поможет.

– Так это почти по дороге, Василий Дмитриевич, – тут же встрепенулся святитель Киприан. – Киев, Витебск, Стародуб! Полоцк так и вовсе аккурат рядом со Смоленском стоит. От Смоленска до Вяземского волока всего день пути. А там дней пять вниз по течению, и ты попадешь домой!

– Ладно, давай навестим… – Василий Дмитриевич чувствовал себя в сей час не настолько бодро, чтобы вступать в споры. – Только без пиров, коли сие получится…

Спустя три недели, миновав Хотен и Каменец, путники наконец-то въехали в пределы Великого Литовского княжества. Там, возле города Межибощья, вся свита вместе с Василием Дмитриевичем направилась в древнюю священную рощу, хранящую в покое и благости души умерших местных жителей, в каковую приходили за угощениями здешние духи земли, неба и воды. Среди многоохватных светлых берез Пестун и Копуша принесли благодарственную жертву из трех гусей великому и всемогущему Перуну, покровителю воинов, и Похвисту, покровителю путников, – после чего привязали на одну из ветвей привезенный из османских земель шелковый платок. Закончив требы, поклонились священному огню и отведали священных даров – толстой сочной кулебяки с мясом, рыбой и грибами, а также моченых яблок и вареного мяса.

Сие благочинное деяние привело святителя в немалое возбуждение, и когда Василий со свитой вернулся на постоялый двор, пастырь попытался укорить паренька:

– Как ты можешь так поступать, мое возлюбленное чадо?! – пригласив княжича в свою комнату, выпрямился перед ним митрополит Киприан. – Ты же крещен в истинную веру, раб божий Василий! Ты же поклялся, что нет иного бога, кроме Иисуса Христа, и токмо в него ты веруешь и токмо ему возносишь свои молитвы! Так как же ты можешь ходить на капища вместе с худородными язычниками, участвовать в их требах и вкушать освященную волхвами пищу?!

– Это не грех, святитель, – покачал головой наследник московского престола. – Весь люд, живущий в русских землях, постоянно собирается на моления в священных рощах, благословляет земли на плодородие древним обрядом и приносит жертвы богам земли, воды и неба. Коли правитель откажет своему народу в участии в древних священных обрядах… – Василий пожал плечами. – Народ вполне способен пожелать другого правителя. Посему, святитель, можешь не беспокоиться. От веры Христовой я не отрекаюсь. Я лишь исполняю долг, возложенный на меня моим званием и правом рождения.

Василий Дмитриевич слегка поклонился и вышел из светлицы святителя.

Киприан спорить не рискнул. С одной стороны, он понимал правоту знатного юноши – негоже властителю ссориться со своим народом. Добром сие никогда не кончается. С другой – митрополиту очень не хотелось собственными руками создавать разногласия с княжичем, на дружбу с которым он возлагал столько надежд. Посему наследника престола святитель своими увещеваниями более не беспокоил, однако следующим вечером затеял беседу с Пестуном, будто бы случайно оказавшись рядом с дядькой во время ужина.

– Скажи, сын мой, – поинтересовался святитель, – разве ты никогда не слышал о величии и могуществе Бога моего и Бога твоих правителей Иисуса Христа?

– Знамо, ведаю, мудрейший Киприан! – согласно кивнул холоп, то ли соглашаясь, то ли выражая уважение собеседнику. – Распятый Бог могуч, не чета многим. Я ему каждый месяц в одной из крестовых церквей курицу в жертву оставляю, а раз в год, перед днем Карачуновым, гуся приношу.

– Как оставляешь? – не понял митрополит.

– Ну-у… Приношу в храм ваш, – объяснил княжеский воспитатель, – перед самым большим крестом прошу Иисусова покровительства, требу там оставляю, да и ухожу скорейше.

– Наивная душа! – улыбнулся святитель. – Мне жаль тебя огорчать, но подброшенная в церковь курица не дарует тебе вечного спасения и отпущения грехов!

– Разве ваш Бог не увидит моего подарка? – не понял Пестун. – Он не знает, что происходит в его святилищах?

– Господь наш небесный всевидящ и всезнающ! – твердо ответил митрополит.

– Значит, он знает о моем уважении, – пожал плечами седой холоп. – И не станет меня наказывать. Коли он честный бог, то после сего приношения он должен помогать мне в моих делах. Я делаю подарки ему, он помогает мне.

– Бог не торгует своей милостью, Пестун!

– Хочешь сказать, святитель, я зря молился вашему Христу? И зря дарил ему куриц? – погрустнел дядька.

– Молитва Господу нашему Иисусу – это как раз правильно! – торопливо возразил святитель. – Однако же, чтобы спасти душу, чтобы получить отпущение грехов, Иисусу надобно совсем другое! Нужны вера, крещение, отречение от иных богов и искреннее раскаяние!

– Я ему по курице каждый месяц приношу, да еще и гуся перед Карачуновыми днями! Чего же более? – не понял Пестун.

– Ты должен принять символ веры! – объяснил митрополит. – Признать, что Иисус Христос есть единственный бог и нет иных богов и иных сил неподвластных его воле! Нет бесов, нет ведьм и колдовства, нет никаких духов!

– Но ведь они обидятся, святитель! – встревожился седой холоп. – Духи земли, воды могут отвернуться от смертных, и тогда земля перестанет быть плодородной. Перун перестанет помогать мне в битвах, Макошь лишит достатка. Опять же радуницы, родительские духи. Как можно отказаться от них?

– Но Бог един! Он един, Пестун, на земле и на небе!

Дядька надолго задумался, оглаживая свою седую бороду, и наконец решил:

– Я могу приносить распятому богу две курицы. Но только пусть тогда его помощь станет заметнее! Для начала пусть у меня перестанет болеть слева под ребрами, и пусть найдется потерянная сумка с костяными застежками.

– Мы говорим о спасении души!

– Ну дык, с душой-то моей ничего не случится, она завсегда при мне. А вот бок ноет все чаще, и просто мочи порою не хватает!

– Это все есть суета мирская, Пестун! – укорил его митрополит. – Думать же во первую голову надобно о спасении души, о вечности!

– О моей вечности позаботится ледяная богиня, – пожал плечами холоп, – чего ныне-то о сем голову ломать? А вот бок, он каженный день душу мотает.

– Наша душа есть главное, что отличает нас от зверей, смертный! Как же ты размениваешь ее с такой легкостью на мирскую суету?

– Так я в ней живу, святитель, в суете этой, – признался седовласый дядька. – Ты же о чем-то невнятном и неощутимом постоянно талдычишь. Мыслю я, курицы в месяц твоему богу все-таки хватит. Он, понятно, велик и всемогущ. Но токмо помощи от него никакой не видно!

Пестун недовольно стукнул кулаком по столу, допил яблочную брагу, поднялся и ушел.

Однако Киприан не сдался. Подобные разговоры митрополит терпеливо затевал то с одним, то с другим холопом каждый вечер на всем пути до Пинска. В этом обширном торговом городе, имеющем под три тысячи душ населения, местные священники поведали гостям, что князь Свидригайло тоже отринул христианскую веру и вслед за старшим братом перекрестился в папскую ересь.

После сего известия святитель Киприан начисто забыл про язычество своих спутников и погрузился в собственные размышления.

Ехать в Витебск смысла больше не имело, и потому путники повернули на Тракай.

8 июля 1387 года

Литовское княжество, озеро Гальве неподалеку от Вильно

Над сумеречными водами предрассветного озера еле заметно покачивался пуховой дымкой нежный полупрозрачный туман. Защита невесомая, но вполне достаточная, чтобы обнаженная девочка смогла без опаски быть замеченной скользнуть по влажной низкой траве к самому берегу, опуститься на колени прямо в холодную, еще темную воду, омыть в ней лицо и негромко зашептать:

– Ты, вода-матушка, из родников пробилась, ручьями протекла, в реки увязалась, до меня добралась. Ты смой с меня пыль легкую и горе тяжелое, грязь липкую и беду цеплючую, сон невесомый и сглаз черный. Ты, вода-матушка, ты дождями падала, ты лесами текла, ты озерами отражала, ты из рук омывала. Ты все видишь, ты все чуешь, ты все ведаешь. Ведала ты, вода-матушка, и суженого моего желанного! Духом отважного, красотой яркого, принцем рожденного, сердцем горячего! Ведала ты, вода-матушка, моего суженого, в себе отражала, собой омывала, глотками поила. Ты расскажи, вода-матушка, ветру быстрому, где сыскать моего суженого, моего любого, моего жданного. Пусть отнесет ветер быстрый мою весточку любому, жданному, суженому. Пусть приведет его к моему порогу, пусть поставит пред моими очами…

Девочка откинулась к берегу, подобрала лежащий там маленький берестяной пенальчик, открыла. Достала маленькое чисто-белое перышко, заглянула внутрь. Затем вытянула перо перед собой и осторожно капнула на него из крохотной емкости одну капельку темной жидкости. Остатки широким жестом выплеснула в воду.

– Прими, вода темная, жертву кровавую!

Затем повернула голову на восток и замерла.

Ждать пришлось недолго. Очень скоро небо окончательно посветлело, по кронам над головой заструились яркие рассветные лучи.

– Заклинаю тебя лучом юным, небом чистым, водой прозрачной, – поднялась из воды юная чародейка. – Возьми, ветер, мою весточку, мою надежду, мою мольбу. Подними к небу, освети рассветом, отнеси к моему суженому. Укажи тому суженому дорогу к моему порогу. Взгляд ко взгляду, плоть к плоти, кровь к крови… Лети!

Девочка что есть силы дунула на перо, заставив его взмыть высоко в воздух. Вся напряглась, следя за колыханием своего невесомого инструмента.

Перышко скользнуло вперед, назад. На миг застыло в воздухе. Потом стало медленно закручиваться на месте, опадая прямо на лицо…

Внезапно над туманом промчался порыв свежего ветра – закачал макушки камышей, сорвал верхушки туманных хлопьев, закружил в быстрые вихри всю его рыхлую массу. Сей порыв небрежно, даже не заметив, смахнул перо почти что с самого лица юной чародейки – и молниеносно умчал куда-то вдаль, растворив его среди тумана, листвы и камышей.

– Получилось! – радостно пискнула девочка и тут же испуганно зажала себе рот, торопливо огляделась. Восторженно замотала головой и побежала в сторону огромного каменного замка, медленно вырастающего из сумрака под ослепительными солнечными лучами.

Незадолго до полудня того же дня в часовню этого самого замка – не очень большую, с голыми кирпичными стенами, крестообразным окном и парой больших деревянных крестов, висящих прямо на кладке, – вошел улыбающийся мужчина с короткой темной бородкой. Его плотно укутывал длинный коричневый плащ, подбитый рысьим мехом. Веселый гость встал за спиной молящейся перед окном девочки – тоже завернувшейся в плащ, но только в атласный, опушенный горностаем, и с вуалью на голове.

– Получается, дитя мое? – не без ехидства поинтересовался мужчина.

– Я общаюсь с богом, батюшка, – не оглядываясь, ответила юная прихожанка.

– Это распятый бог, Софья! – хмыкнул мужчина. – С ним не общаются, ему молятся. Он никогда никому не отвечает и не помогает. Он просто отпускает грехи.

– Батюшка! – опустив руки, повернулась к родителю девушка. – Ты же сам хотел, чтобы я стала христианкой! Ты сказывал, что при королевском дворе все уже давно перекрестились, и если мы не хотим скандалов, надобно вести себя так же, как все!

– Ты словно бы попрекаешь меня, Софья, – развел руками мужчина. – Разве я виноват, что ныне повсюду пошла такая мода? В наше время даже войны зачастую начинают, ссылаясь на Христову волю или желание это самое христианство защитить. И иными поводами не беспокоятся. В общем, коли ты знатен и приближен ко двору, надобно молиться Иисусу Христу. А если далек от власти и неприкаян, креститься надобно вдвойне!

– Вот я и молюсь, батюшка… – Девочка повернулась к окну.

– Стража шепталась, Софья, ночью на берегу навки снова являлись, – вкрадчиво поведал мужчина. – Поутру с туманом играли, ветер заговаривали, плясали и хохотали, поутру же в лучах рассветных растворились.

– Мы живем на озере, отец! Как же на воде и без утопших дев? – пожала плечами девочка. – Почему это кого-то удивляет?

– Софья, ну сколько можно?! – уже более серьезным тоном произнес хозяин замка. – Ты пугаешь моих воинов!

– Почему вдруг я, батюшка? – чуть повернуло голову назад молящееся дитя.

– Потому, Софья, – грозно сказал мужчина, – что в волхование старой Матланьи, любимых сестренок и малолетней Жилки мне как-то не верится. Они ведь все даже ленточки на березе толком завязать не умеют, не то чтобы заговор сотворить! Тебя же твоя бабка зело старательно всему этому чародейству учила!

– Бабушка, отец, бабушка, – не оборачиваясь, поправила его девочка. – Твоя родная матушка, между прочим.

– Перестань пугать людей, Софья! – повысил голос мужчина. – Слухи ведь пойдут, это дело быстрое. Знатные люди нас в худородной вере заподозрят, сторониться начнут. Еще и крестители какие-нибудь чего доброго заявятся! Да и не поможет тебе сие баловство в твоих наивных мечтаниях…

– В каких еще мечтаниях?

– А то я не знаю, о чем девицы шестнадцатилетние грезят? – причмокнув языком, покачал головой мужчина. – Вот зуб даю, ты приворот ночной на суженого-ряженого творила! Чтобы молод был, знатен, да красавчик, да чтобы еще и сам в замок наш из неведомых краев на порог явился!

– Ну ворожила, и что?! – не выдержав, снова повернулась к отцу девочка. – Я в старых девках остаться не хочу! И твой король проклятущий мне не помешает!

– Ох, деточка, ты моя деточка, – снисходительно вздохнул мужчина. – Да пустое все это старание! Вроде как взрослая уже, а в сказки веришь! Еще никогда и никому в этом мире колдовство не помогало…

И тут вдруг оба вскинули головы, услышав протяжный гул боевого горна.

– Кто-то приехал… – прошептала Софья и тут же во весь голос радостно закричала: – Он подействовал! Мой приворот на рассветный ветер сработал!

И девочка стремглав вылетела из часовни.

– Интересно, кого там принесло? – удивился мужчина, выходя вслед за ней. – Вроде как ни для чего не по времени…

Когда хозяин замка поднялся на боевую галерею, его дочь была уже здесь, пытаясь рассмотреть сквозь густые ивовые кроны берег за причалом. Отец поступил проще. Поднял голову и громко спросил:

– Эй, на башне! Кого увидел?

– Карета со свитой, княже! – отозвался сверху караульной. – За причалом на площади ждет. Как прикажешь, княже, лодку высылать?

– Высылай, раз уж приехали. Вымпелы али бунчуки имеются? Кто таковые, понятно?

– Карета большая и тяжелая. С крестами большими на всех боках. И монахи на запятках. Не иначе из епископов кто-то заявился!

– Епископ! – Мужчина с размаху ударил кулаком в собственную ладонь и злорадно захохотал: – Епископ! Суженый-ряженый! Епископ!

Девочка густо покраснела и обиженно набычилась. Однако мужчина, не переставая смеяться, крепко ее обнял, чуть приподнял:

– Моя маленькая любимая ведьма! Ну ты наколдовала так наколдовала. «Суженый-ряженый»… – Он фыркнул, перевел дух: – Ладно, ступай, оденься поприличнее. Будем святителя встречать. С твоей ворожбой все понятно. Теперь давай посмотрим, какая из тебя христианка?

* * *

Несмотря на пелену перистых облаков высоко в небесах, лето донимало путников нестерпимым зноем, и потому скакали они налегке. Княжич – в золотистой шелковой рубахе, купленной еще перед Царьградом взамен истрепавшейся атласной, в зеленых бархатных штанах, оказавшихся в османских землях самыми модными, и в коротких войлочных сапожках. Оба холопа щеголяли атласными рубахами и штанами суконными, тоже зелеными, а невольница восседала в седле в пышных синих шароварах и вышитой войлочной жилетке, отороченной на вороте и по бокам лисицей; с двуцветным драгоценным шрингаром во лбу и большими вычурными серьгами, выточенными из отполированной до зеркального блеска белой кости.

Мужчины не несли на поясах оружия – как-то не принято сие в русских мирных землях. Однако же по два ножа на поясе у каждого и истертые деревянные рукояти, выглядывающие из сумок, отбивали у дурных людей всякое желание связываться с маленьким отрядом. Ибо наборный пояс самого юного путника сверкал янтарем и самоцветами, поясная сумка блестела золотыми клепками, ножны и рукояти ножей медово желтели янтарем. Сразу видно – знатный человек мчится! Сиречь – человек, воспитанный воином. Сражаться умеет. Да еще и с телохранителями. И наверняка со связями, со властными родичами, каковые за любую обиду отомстить захотят. С таким даже оружному дозору связываться – себе дороже выйдет. Такому лучше поклониться со всем уважением да в сторонку отойти, дабы неприятностей на пустом месте себе на голову не сыскать.

Всадники сопровождали тяжелую, украшенную крестами карету из лакированного теса, буквально кричащую: «Молитесь и кланяйтесь! Архиерея христианского везу!» А поскольку вера в распятого бога была верой королевской, верой знати и богачей – от возка все встречные и поперечные тоже стремились держаться подальше. Мало ли кто там внутри, в темноте притаился? Вдруг князь какой со слугами, али боярин с длинным острым мечом? Ну их всех к лешему, этих самовлюбленных воинственных христиан, которым их бог с легкостью прощает любые земные прегрешения…

Восьмого июля, вскоре после полудня, путники остановились на берегу обширного озера, при полном безветрии походившего на тщательно отполированное серебряное зеркало, на вымощенной крупными валунами площадке перед длинным причалом из толстого и темного дубового теса.

С запяток кареты спустился молодой, лет двадцати, монашек в коричневой суконной рясе, поставил перед дверцей простенькую деревянную скамеечку, распахнул створку и протянул руку, помогая святителю выбраться на свет.

Одновременно с этим спешился и княжич Василий Дмитриевич, передал поводья оставшемуся в седле Копуше, подошел к самому причалу и прищурился на могучую крепость, стоящую на окруженном зарослями камыша острове в двухстах саженях впереди. Размерами твердыня не казалась столь уж большой – всего где-то полста на сто саженей. Но она возвышалась на высоту не меньше шести ростов человека, опиралась на основание из крупных гранитных валунов, скрепленных известью, верх же сложен был из красного обожженного кирпича. Черепичная крыша, бойницы верхового и подошвенного боя, центральная башня, что поднималась еще вдвое выше всех остальных строений…

– Пожалуй что, такая и пушечные ядра легко выдержит, – негромко решил паренек. – А уж ров округ нее… Всем рвам великий ров!

– Как быстро все меняется, чадо, – оперся рядом на посох митрополит. – Когда я был тут в прошлый раз, замок стоял на берегу, на полторы версты правее. А этот еще только-только размечался розмыслами.

– И как мы дальше, святитель? – вздохнул княжич. – Лошади не умеют скакать по воде!

– Давай немного обождем. Ты ведь знаешь, в каждой крепости днем и ночью бдит крепкая стража. Мыслю, они уже доносят князю о моем приезде. Мою повозку трудно не узнать даже издалека.

– Надеюсь, мы сюда ненадолго, отче? – повернул к нему лицо Василий. – До дома уже всего ничего ехать осталось, а мы все кружим да кружим и кружим! Что тебе нужно от всех этих мелкопоместных князей?

– Единения, чадо. Единения пред лицом поганых нехристей, что к папистам безбожным переметнулись!

– Если у тебя здесь так много дел, святитель Киприан, – как-то уж совсем недобро сказал Василий, – может статься, я не стану путаться у тебя под ногами? Я не был дома уже больше четырех лет! Коли тебе сейчас не до Москвы, я отправлюсь туда один!

– Не сердись, княже. Я ведь для нашего общего дела стараюсь, – как можно мягче ответил митрополит. – Я тебе обещаю, это будет последняя задержка! Дай мне всего пару дней на беседу со здешним хозяином, и после сего мы прямым путем покатимся сразу на Москву! Погода хорошая, дороги торные. Через два-три месяца будем уже там!

Паренек промолчал. Он сильно подозревал, что святитель лукавит и что по пути к Смоленску Киприан еще не раз будет просить завернуть «в хороший дом», «навестить знатного человека», «остановиться для отдыха в удобном месте». Однако княжич все же не решался вот так внезапно и резко оборвать отношения с человеком, к которому успел привыкнуть, с которым постоянно случались интересные беседы и каковой в силу своего звания, знаний и самых разных знакомств мог оказаться полезен отцовскому трону. Тем паче что они и вправду день за днем ощутимо приближались к Москве. До родного порога оставалось уже совсем немного пути…

Василий довольно громко вздохнул.

– Ну вот! – распрямился святитель и негромко пристукнул посохом о камень. – Нас наконец-то заметили.

Из гущи камышей перед замком выкатилась широкая шестивесельная лодка и направилась к путникам. Уже через пару минут она привалила к борту, на причал спрыгнули несколько холопов – судя по одинаковым синим полотняным рубахам, – и один знатный слуга, на плечах которого, поверх рубахи, лежал совершенно ненужный в такую погоду бархатный плащ с бобровым воротом, скрепленным на груди большой круглой заколкой с россыпью изумрудов.

– Благослови меня, святитель, ибо я грешен, – склонил голову слуга, в то время как холопы поспешили дальше, к карете и лошадям, предупреждая путников: – Давайте поводья нам, мы отведем скакунов в конюшню!

– Да пребудет с тобою милость Господа нашего, Иисуса Христа, – митрополит осенил старшего замкового слугу крестным знамением и протянул руку для поцелуя.

Тем временем дядьки спешились, перебросили на плечи чересседельные сумки. Сопровождающие святителя иноки сняли с задка кареты большой сундук и два маленьких, вместе с местными холопами отнесли на лодку. Последними на маленький корабль поднялись княжич и митрополит.

Слуги расселись по лавкам и взялись за весла. Суденышко скользнуло через зеркальную гладь, углубилось сквозь узкую протоку в камышовую гущу, повернуло, оказавшись в просторной заводи, и ткнулось носом в каменный берег. Холопы толкнулись ото дна, выравнивая лодку, подогнали ее к причальной стенке, поймали свисающие веревки и закрепили на уключинах.

Путники поднялись на берег, вслед за слугой в плаще направились к широким высоким воротам, сделанным прямо сквозь толщу жилого здания.

– Зачем здесь ворота? – немного удивился Василий. – Ведь телегам все равно на остров не попасть!

Но ему никто не ответил.

Миновав толстые створки, путники вместе со своими слугами оказались в мощенном булыжником, тенистом и прохладном центральном дворе, больше похожем на колодец с каменными стенками. Замковый провожатый повернул влево, поклонился и отступил в сторону, позволяя гостям увидеть хозяев.

– Приветствую тебя в моем доме, святитель Киприан, – слегка поклонился мужчина лет сорока, белокожий и узколицый, с горбатым носом и коротенькой, на два пальца, темной бородкой. – Мы очень давно не виделись! Пожалуй, лет десять, если не более?

– Пожалуй, что и одиннадцать, раб божий Витовт… – степенно согласился гость. – Рад видеть тебя в добром здравии, княже.

Василий сразу отметил, что князь не попросил благословения. Плохой признак для митрополита! Похоже, здешний князь тоже отринул христианскую веру и перебежал в католичество.

– Одиннадцать лет… – задумчиво произнес хозяин замка и повел рукой влево: – Познакомься с моею дочерью, святитель. Мы окрестили ее Софьей.

Рядом с князем Витовтом стояла девочка лет шестнадцати на вид, юная и свежая, словно недавно прошедший теплый летний дождь. Лицом она походила на отца, но только с носом без горбинки и с большими карими глазами. Волосы Софьи накрывала розовая вуаль, прижатая к голове то ли короной, то ли просто золотым кольцом с несколькими зубчиками, на каждом из которых сверкал изумруд, а на острие – сидело по жемчужине. В этот жаркий день княжна носила свободное коричневое бархатное платье, без признаков талии, но зато с золотой вышивкой от груди примерно до пояса и горностаевой опушкой по краю юбки и на вороте. На плече девицы лежала толстая коса цвета спелой пшеницы с легким янтарным оттенком. Ее плетеный кончик прятался в золотом накоснике с изумрудами, а вот ленты в волосах не имелось – что при возрасте Софьи было весьма странным. Получалось, вполне созревшего вида княжна все еще считалась в детях, а не на выданье!

Девочка смотрела перед собой с неким пустым безразличием, со скукой; даже не на гостей, а куда-то над их головами.

– Прошу прощения, князь Витовт, я тоже должен представить тебе своего спутника, – спохватился святитель и полуповернулся, взмахнул рукой: – Знакомься, друг мой, сей юный отрок есть урожденный княжич Василий Дмитриевич, сын Дмитрия Ивановича, великого князя Московского и Владимирского!

От этих слов девушку словно бы пронзила молния. Она резко вскинулась и развернула плечи, ее глаза распахнулись и буквально вонзились карим взором в зрачки гостя. Софья открыла рот, словно бы собираясь что-то сказать, но тут же осеклась и поспешно сомкнула челюсти, звонко щелкнув зубами. И громко сглотнула.

– Сын великого князя Московского?! И Владимирского? Дмитрия Ивановича? – Князь Витовт в изумлении высоко вскинул брови, кашлянул, приложил ладонь к груди и слегка поклонился: – Благодарю за честь, княже Василий Дмитриевич! Я прикажу приготовить для тебя королевские покои. Полагаю, гости дорогие, вам хотелось бы помыться с дороги и подкрепиться? У северной заводи для сего дела сейчас накрывают стол. По нынешней погоде освежиться в озере куда приятнее, нежели дожидаться бани, а опосля из жары да в духоту перебираться…

Все это время Софья не отрывала от княжича своего взгляда, настолько жадного, что Василий явственно его ощущал – словно бы княжна касалась его век, его лица, его губ своими тонкими белыми пальчиками. И от этих прикосновений по всему телу юноши разбегались легкие холодные мурашки, словно бы от самых первых ласк его преданной невольницы…

Гости в сопровождении слуг ушли к дальнему углу двора. Хозяева же поднялись наверх, к жилым комнатам – к обитым дубовыми панелями стенам, сводчатым потолкам, с которых свисали масляные светильники, к выстеленным коврами полам, обитым сафьяном креслам, к столам с наборными столешницами.

– Батюшка, папа, какой же он красавчик! – радостно захлопала в ладони Софья, едва они остались вдвоем, и даже запрыгала от восторга. – Батюшка, это же настоящий княжич! Заклинание на утренний ветер сработало на всю возможную мощь!!! Батюшка, он знатен, как король! Да нет, он еще знатнее! И он не старая развалина, не занудный урод, он молод и красив! Твой митрополит привез мне настоящего царевича!

– Нет-нет, ты не поняла, – торопливо мотнул головой князь. – Киприану что-то от меня надобно. Этот старый жулик всегда чего-то придумывает, всегда хитрит и интригует. Не знаю, как рядом с ним оказался Василий Дмитриевич, но сие тоже наверняка не к добру!

– Но он все равно здесь, батюшка! – подскочила к отцу девочка и встала перед ним, схватив за руки. Притопнула ногой: – Настоящий княжич! Знатный, юный, красивый! Ты видел, какие у него глаза, батюшка?! Словно бы сапфиры из расколовшегося неба! Ты видел, какие у него губы? Словно бы лепестки жасминов! Какие у него плечи, какая стать! Все мои подруги по воле родительской попали в лапы старых уродов, продлевать чужие рода во славу семейных интересов, а к нам в замок приехал настоящий принц! Настоящий царевич! Прямо ко мне в замок! Прямо на мой порог! Это заклинание сработало! Это же воля небес!

– Я бы не доверял Киприану, девочка моя. Тут таится какой-то подвох.

– Полагаешь, княжич не настоящий? – резко замерла и напряглась девочка.

Князь Витовт прикусил губу, подумал. Покачал головой:

– Нет, столь нахально митрополит врать не станет.

– Значит, Василий действительно московский наследник? – на губах Софьи снова появилась улыбка.

– Киприан опять интригует, – потер ладонью о ладонь хозяин замка. – Он что-то задумал. Даже если… Это все равно отнюдь не добрый подарок! Ты ведь знаешь, великие князья больше всего боятся, что знатные рода смогут объединиться и набрать против них серьезную силу. Поэтому Ягайло и Свидригайло запретили мне выдавать тебя замуж. Они боятся даже того, что я могу породниться с кем-нибудь из нижегородских или дорогобужских князей! А здесь наследник великого князя! Полагаю, митрополит надеется, что я не устою перед столь великим соблазном и сотворю какую-нибудь глупость. И тогда король сможет отправить меня на плаху за неповиновение. Киприан на сем получит себе какую-нибудь хитрую выгоду, ты останешься сиротой, а наш юный гость… Сама подумай, девочка, неужели у русского великого князя нет серьезных планов на будущий брак своего старшего сына? Да и вообще… Странно все это. Как старший русский княжич оказался посреди Литвы? Почему бродит в чужих землях одиноким и неприкаянным?

– Это заклинание, отец! – радостно засмеялась, сжав кулаки, девочка, и даже подпрыгнула на месте от восторга: – Это бабушкино заклинание! Оно действует, оно привело ко мне настоящего принца!

– Тебе запрещено выходить замуж, Софья! – чуть повысив голос, напомнил князь Витовт. – Запрещено прямым королевским указом!

– Что за дело королю до моей свадьбы? – зло оскалилась его дочь, на миг утратив свою юную красоту. – Говорю тебе, отец, избавиться от него надобно! Это насколько легче сразу всем вокруг жить станет!

– Король – это не заноза в ладони, Софья, так просто от него не избавиться.

– А чего там сложного? Порчу надобно на него навести, на извод, и все дела! Принеси мне хоть какую-нибудь его вещь, а лучше кровь или волос, и я все быстро сделаю!

– Ага, сделаешь! – недовольно поморщился князь Витовт. – Моя матушка уже пыталась порчей его извести, даже след сметала. И вспомни, чем для нее с отцом сие кончилось? А бабушка твоя в сем деле тебя куда как опытнее была!

– Коли не порчей, тогда ядом можно извести, – пожав плечами, небрежно предложила девочка. И с легкостью призналась: – У нас, вон, весь берег зонтиками цикуты[16] зарос. Я попробовала настойку сделать, так старый пес, который недавно обезножел, с двух капель на третьем вздохе околел. Мужчина взрослый, тяжелый с пяти капель за час-другой преставится. И понять ничего не успеет!

– Бабушка тебя что, и этому научила? – изумленно распрямился князь Витовт. – Не-е-ет, вряд ли… Да не может быть! Али сие тебя Гореслав надоумил? Я же запретил тебе к волхву этому бегать! – погрозил ей пальцем отец.

– А еще из болиголова отвар сделать можно и из вороньего глаза, из красухи али корень черемицы высушить и растереть, – мстительным тоном ответила девочка. – Гореслав среди всех волхвов самый умный! Он меня и звездам учил, и заговорам, и как раны ратные исцелять, и как землю от неурожая остеречь!

– Невместно сие, дочка, знатной деве вере худородной предаваться, с простолюдинами на общих молебнах стоять и общие требы возносить! – опять потряс пальцем трокский князь. – Королям и боярам Иисусу Христу поклоняться положено! По крайней мере, прилюдно.

– А то ты с матушкой пашню по весне не благородил!

– То совсем другое! – мотнул головой Витовт, – Это не считается. Сие токмо для плодородия и урожая обильного!

– А сие тоже для блага общего! – Девушка сунула руку в рукав и достала крохотный берестяной свиточек, залепленный с двух сторон воском. Покачала им из стороны в сторону: – Здесь капель десять, если не более. Хватит с избытком!

– Опасное баловство, дочка, – укорил ее князь. – И не столь простое, как кажется. На таковой случай у всех королей кравчие имеются, каковые всю пищу пробуют. Кравчий умрет, а Ягайло жив останется.

– Болиголов токмо через два часа действует, – парировала девочка. – Кравчий не спасет!

– Это судьба, – всплеснув руками, смиренно вздохнул князь Витовт. – Из-за тебя мне отрубят голову. Если не за неповиновение, так за бунт. Не за бунт, так за попытку отравления. Не за отравление, так за измену. Ты этого хочешь, да?

Девочка спрятала берестяной свиток, подошла к отцу, закинула руки ему за шею и поцеловала в щеку.

– Я очень люблю тебя, батюшка. Все будет хорошо… – Она нежно улыбнулась и вдруг напряглась, округлив глаза: – А что еще с княжичем за татарка приехала? Украшения на ней недешевые, держится гордо! Вдруг это его жена? Вдруг он женат?

– Софья, у тебя только одно на уме! – горько рассмеялся отец. – Да успокойся ты! Кабы Василий Дмитриевич с супругой али невестой путешествовал, он бы сию деву представил. А раз ее никак не назвали, значит, она никто. Просто служанка.

* * *

Покои, в каковые после купания проводила княжича здешняя дворня, оказались воистину королевскими. Они были почти втрое просторнее опочивальни в уже подзабытой путниками Орде и помимо персидских ковров на весь пол имели огромную перину под балдахином – на таковой постели вполне могли бы поместиться пять-шесть человек. У стен стояли два шкафа, один простой, с дверцами и створками, а второй – невысокий, странной ступенчатой формы и весь покрытый тонкой изящной резьбой. Перед ним находились бок о бок два кресла, а чуть далее – обитая бархатом скамья. Кошмы на кирпичных стенах здесь не имелось – зато в углу чернела в кладке глубокая выемка. Просто вытянутый вверх странный пролом… И если бы не копоть на камне и не охапка дров в кованой решетке – Василий, верно, и не догадался бы, что это место для личного комнатного очага, камин.

Впрочем, сейчас в покоях и без того было довольно жарко – тепло вместе с солнечным светом ощутимо струилось из двух забранных слюдой окон. И как ни грустно, рамы не открывались – строители вмонтировали их в стены просто намертво.

А еще тут имелась отдельная дверь в комнату для прислуги – тоже выстеленную коврами, с несколькими сундуками и двумя шкафами. Копуша, Пестун и Зухра разместились здесь со всеми удобствами и могли попадать прямо к княжичу, не выходя в коридор.

Шкафы, сундуки, скамьи предполагали, что у гостя должно иметься с собой много вещей. Дабы место не пропадало зря, холопы развернули и повесили в шкафах броню, поддоспешники, душегрейки и персидские полотняные рубахи – пусть проветрятся.

Пока Василий осмотрелся и расположился – за окном начало смеркаться. В дверь постучали, на пороге почтительно склонился вихрастый мальчишка лет десяти, одетый в синюю посконную рубаху и опоясанный простой веревкой.

– Прошу прощения за беспокойство, княже Василий Дмитриевич, – старательно произнес он, словно бы говорил не на русском, а на каком-то чужом языке. – Князь Витовт приглашает тебя к вечерней трапезе.

Торжественный ужин выглядел немного странно. Огромная зала, освещенная пятью массивными бронзовыми люстрами с тридцатью свечами каждая, большие столы десяти саженей в длину, и в то же время – всего шесть человек, собравшихся к обильному угощению. Блюдо с крупным, пуда на полтора, целиком запеченным сазаном, лотки с заливной щукой, караси под сметаной, жареные пескари; пироги с грибами, миски с квашеной капустой и мочеными яблоками, покрытые чеканкой серебряные кубки с вином.

И никакого мяса! Похоже, путников угораздило приехать в замок в постный день.

Во главе стола сидел, понятно, хозяин дома, облаченный в коричневую ферязь добротного индийского сукна, опоясанный ремнем с золотыми накладками и с короной на голове – вестимо, в Литве это считалось знаком княжеского достоинства.

Василия Дмитриевича князь Витовт посадил справа от себя, признавая его высокую знатность, дочку – по левую руку, митрополита Киприана – рядом с Софьей. Еще двое слуг в плотных стеганках, больше похожих на поддоспешники, сидели на два шага ниже его.

Вестимо, сии воины были достаточно знатными, чтобы попасть за один стол с хозяином – но все же не настолько, чтобы сидеть рядом.

– У тебя прекрасный дом, княже! – первым заговорил Василий, пока один из мальчиков-слуг наполнял его кубок вином. – Он неприступен, просторен и очень красив. Прими мое восхищение!

– Благодарю, княже, за столь добрый отзыв, – поднял свой кубок трокский князь. – Предлагаю выпить за здоровье моего вежливого гостя. За тебя!

Василий поклонился, пригубил свой кубок, вытянул нож, потянулся к заливному – но слуга опередил гостя, перехватывая угощение, положил на тарелку большой кусок. Княжич вздохнул и спросил, указывая ножом вверх:

– Скажи, княже, отчего ты предпочел делать сводчатый потолок? Сказывают, они очень часто обваливаются.

– У всего в этом мире есть свои достоинства и недостатки, – ответил хозяин дома. – Деревянные перекрытия проще, дешевле и надежнее. Однако они хорошо горят и со временем сгнивают. Кирпичный свод труднее сделать, но если он не обвалился в первые двадцать-тридцать лет, то будет стоять века, не зная износа.

– Износа и огня, – согласился паренек. – А отчего замок наполовину сделан из валунов, а наполовину из кирпича? Пойми меня правильно, княже, получилось весьма красиво. Оригинально. Просто любопытно, откуда пришла столь неожиданная идея?

– Все проще, чем кажется, – рассмеялся хозяин дома, старательно расправляясь с куском судака. – Когда я начинал строительство, то приказал собрать на острове все валуны, что найдутся на два дня пути окрест. Увы, оказалось, что сего материала хватит токмо на половину задуманного замка. Поэтому строительство начали с них, а когда камни закончились, все остальное пришлось доделывать из кирпича.

– Получилось великолепно, – похвалил Василий. – Неожиданно, но прочно. Валуны должны хорошо держать и тараны, и ядра, а до кирпичной кладки еще нужно добраться.

– Позволь и мне спросить, княжич. – Хозяин дома сделал знак слуге, и тот принес ему порцию карасей. – Скажи, Василий Дмитриевич, каким образом ты оказался в Белой Руси? Один, всего с двумя слугами… У тебя есть какое-то поручение от отца?

– Все проще, чем кажется, – улыбнулся паренек. – Я несколько лет обучался в Сарае, мектебе которого считается самым лучшим на всем белом свете. Теперь же я просто возвращаюсь домой.

– Ты-ы… – Князь Витовт покрутил в воздухе пальцами и осторожно высказался: – Ты выбрал зело странный путь, княже. Где Сарай – и где мой замок? Московское княжество лежит аккурат между нами!

– Мне хотелось посетить святые места, – покончив с заливным, указал слуге на пескарей Василий. – Поэтому я выбрал путь через Царьград.

– Сарай, Царьград… – Князь словно бы взвесил один город в левой ладони, а другой в правой. – Я все еще не понимаю.

– Вниз по Волге, Персия, османские земли, Царьград, Молдавское княжество, Литва, – по очереди загнул пальцы Василий. – И вот я здесь.

– Ты проехал через всю Персию и Османию?! – в один голос громко изумились Витовт и его дочка. – Невероятно!

И хозяин дома снова поднял кубок:

– Твои деяния, юный княжич, поражают куда сильнее, нежели просто очередной построенный замок! Прими мое восхищение. Твое здоровье, храбрый Василий Дмитриевич!

– Мы познакомились с княжичем, когда он осматривал храм Софии, – вступил в разговор митрополит Киприан. – Мы вместе посетили все святые места великого города. Могилу Иисуса, место его крещения, Студийский монастырь, и теперь сей отважный богобоязненный отрок везет домой священный псалтырь, сотворенный в самом сердце христианской веры.

– Ты проехал Персию и Османию! – от восхищения, которым горел взгляд девочки, Василию стало немного не по себе. – Сам, в одиночку! Вот это да!

– Мирная поездка через мирные земли, – пожал княжич плечами, ощущая, как его лицо начинает краснеть от невольного смущения. – Ничего опасного.

– Ты решился на путь в тысячи верст через чужие земли, через неведомые края! – с прежним восторгом выдохнула София. – Василий, ты самый отважный человек, какового я токмо видела в своей жизни!

– Просто проехался, – немного тише ответил княжич.

Искреннее восхищение красивой княжны, ее горящий взгляд и смущали паренька, и приятно щекотали его гордость, и заставляли ежиться от непривычно пристального внимания. Василий отвел взгляд и попытался отвлечься на хрустящих жареных пескарей.

– Истинная вера придает человеку великую силу, дети мои! – заговорил святитель Киприан. – Сей отрок являет сему живой пример. Стремясь посетить святые земли, он решился на подвиг, и сын божий даровал ему свою защиту и покровительство! Откройте свои сердца Господу, и он спасет ваши души и откроет ваши глаза, он умножит любые ваши способности и воплотит желания…

Митрополит, держа в одной руке крест, а в другой – серебряный кубок с вином, хорошо поставленным, глубоким низким голосом читал проповедь о величии христианского благочестия, а княжна во все глаза смотрела на юного гостя, ухитрившегося в свои малые шестнадцать лет свершить столь великое деяние. Подвиг, равный тем, о каковых рассказывают легенды, за каковые собирают награды, каковыми гордятся куда более взрослые и умудренные знаниями мужи! Он совершил хождение за два моря через многие неведомые страны, да еще и через святые места!

Василий устал отводить глаза – и посмотрел прямо на нее, в упор.

Софья несмело улыбнулась, вытянула вперед, по столу, руки.

И вдруг – паренек тоже улыбнулся, тоже повел вперед ладонями…

Увы, столешница оказалась слишком широка – и пальцы юных людей так и не соприкоснулись, не достав друг до друга буквально считаных вершков. Однако девочке показалось, что даже на сем расстоянии она ощущает тепло от рук своего наколдованного гостя…

Когда ужин закончился, за окнами стало совсем уже темно. Вернувшись в королевские покои, Василий полагал, что его день уже окончился, однако в дверь постучали.

– Да, входите! – разрешил он.

Створка приоткрылась, на пороге оказалась Софья. Она выглядела точно так же, как днем и как за ужином – вуаль на голове, длинное платье. Правда, у девочки появился золотистый поясок с рубиновыми наконечниками, трижды обвивающий ее талию.

– Княжна… – уважительно поклонился ей паренек. – Надеюсь, я не занял твоих покоев?

– Нет, что ты, – еле слышно ступая, скользнула в опочивальню дочь князя Витовта. – В наших замках всегда обустраиваются достойные короля комнаты на тот случай, если дом посетит властитель державы. Не то чтобы они вовсе никак не используются в ожидании подобного чуда, но спальни владельцев все-таки располагаются отдельно. Разумеется, гостям невысокого звания сего места не увидеть, но ты… – Она положила ладонь пареньку на грудь. – Ты достоин королевской опочивальни.

– Благодарю… – хрипло ответил Василий.

Тепло девичьей ладони легко проникло сквозь тонкий шелк и обожгло его грудь так, словно бы поздняя гостья коснулась его обнаженного тела. Ощущение своей полной наготы перед девочкой раскатилось по всему телу и оборвалось в кончиках пальцев, вызвав короткий миг легкого озноба.

– Неужели ты и вправду проехал половину обитаемого мира, княже? – полушепотом проговорила гостья и обошла гостя кругом, скользя пальцами по вороту. – Сколько же ты путешествовал?

– Немногим больше года, Софья… – завороженный неожиданной близостью с юным очаровательным созданием, прошептал паренек.

– Это просто невероятно, Василий… – вернув ладонь на его грудь, так же тихо сказала девочка. – Наверное, у тебя осталась множество воспоминаний? Много знаний, впечатлений? Наверное, ты можешь написать о своем путешествии целую книгу?

Софья сделала еле заметный шажок вперед, оказавшись почти вплотную к знатному гостю. Пальцы ее поднялись, скользнули мягкими горячими подушечками по щеке и дальше, за ухо.

– Один… Сам… Через неведомые края… – Глаза девочки горели, не отрываясь от зрачков гостя. – Я полагала, такое случается токмо в сказках! Столь юный витязь, но уже великий герой. И ты вдруг постучался в мои двери! Расскажи мне, мой принц, что же ты увидел в тамошних чудесных землях?

Она потянулась было вперед – но внезапно распахнулась внутренняя дверь, в опочивальню вошла черноволосая спутница княжича. Громко охнула:

– Ой, прошу прощения! – Невольница на миг замерла, потом немного попятилась, поклонилась, легонько кашлянула и спросила: – Э-э… Прикажешь расстелить кровать, мой господин?

Наваждение схлынуло. Софья отступила, отдернула ладонь:

– Да, конечно. Уже поздно. – Она слегка поклонилась: – Спокойной ночи, княже, – и бесшумно выскользнула за дверь.

Оказавшись в коридоре, девочка со всех ног добежала до лестницы, стремительно взметнулась наверх, вышла на смотровую площадку башни, быстро подошла к краю и остановилась между зубцами, подставив лицо ветру.

– Ты чего-то желаешь, княжна Софья? – испуганно спросил стражник.

– Не бойся, прыгать не собираюсь, – не оглядываясь, успокоила караульного девочка. – Просто внизу слишком душно. Хочу подышать…

Она хорошо понимала, что в этом деле, с этой внезапно свалившейся на нее мукой, помощников у нее не появится, что посоветоваться будет не с кем. Что со своим внезапным наваждением, со своими желаниями ей придется справляться самой. А значит – ей придется молчать. Молчать до самого конца. Ибо в подобном не признаются никому…

– Что-то случилось, доченька?

– Откуда ты здесь, отец? – обернулась к батюшке княжна.

– Это все-таки мой замок, – улыбнулся мужчина. – Я знаю обо всем, что здесь происходит.

– Просто захотелось воздухом подышать, – снова устремила взгляд на озеро Софья. – Смотри, какие звезды, батюшка! И не поймешь вовсе, где небо, где вода? Словно бы мы парим одни среди космоса.

– Опять твои фантазии, моя милая. – Отец приблизился к дочери, обнял сзади за плечи. – Ты не замерзла? Здесь все-таки свежо.

– Ты заметил, батюшка? Киприан-то здесь, оказывается, ни при чем! – неожиданно сказала княжна. – Василий просто его попутчик! Он здесь не ради нас.

– Вот и хорошо, – кивнул князь Витовт. – Хотя святитель своего не упустит, с ним нужно держать ухо востро.

– Спасибо за предупреждение, батюшка. Я к нему и близко не подойду.

– Лиса-а-а… – рассмеялся князь. – Ой, лиса-а-а! Ладно, пойдем вниз, пока не простудилась. Всем давно пора в постель.

– Да, батюшка…

Отец проводил дочку до самой ее опочивальни, а когда у порога Софья повернулась к нему лицом, чтобы поцеловать на прощание, внезапно сказал:

– Ты помнишь, дитя мое, что непорочной деве недопустимо оставаться наедине с чужим мужчиной?

– Я помню, батюшка, – склонила голову Софья. – Если такое случится, мужчина будет обязан на сей деве жениться.

– Нет, доченька, – без тени усмешки ответил князь Витовт. – После подобного события сия дева перестанет считаться непорочной! У мужчины же после случившегося девичьего позора никаких обязанностей и никакого бесчестия отнюдь не появится. Так что не балуй! Ты поняла, дитя мое? Не заиграйся!

– Да, батюшка, – девочка поклонилась и слегка присела.

– Спокойной ночи, Софьюшка.

– Спокойной ночи, отец…

Девочка ушла к себе, плотно притворила дверь, прислушалась, махнула на молодых служанок, дожидающихся возвращения госпожи:

– В девичью пока ступайте! Перед сном позову.

А когда сестры скрылись за дверью, Софья подошла к бюро и осторожно уронила из плотно сжатой щепоти на поднос под подсвечником два русых волоска, добытых из шевелюры юного гостя. Княжна легонько подула на добычу, и ее губы невольно растянулись в широкой самодовольной усмешке.

На этот раз она выскользнула из замка поздно вечером. Неся в руках крытое лукошко, пробралась вдоль стены к кустам на берегу, от них оглянулась на башню и боевую галерею на крыше. Рассмотреть что-либо в сумерках у нее не удалось, и девочка решила, что все в порядке – ее тоже никто не видит. С этой мыслью Софья двинулась дальше, без труда находя дорогу в лунном свете, вышла на причал, по нему пробралась в глубину камышовых зарослей. Еще раз посмотрела в сторону караульных, но среди высоких, вяло качающихся стеблей ничего рассмотреть не смогла.

Решив, что все в порядке, девочка села на помост, свесив ноги вниз, открыла крышку берестяного лукошка, перебрала тонкими пальчиками содержимое, подняла глаза к небу, вскинула ладонь, целясь указательным пальцем на висящий в зените полумесяц. Наклонилась, зачерпнула воды, опять немного пролила, одновременно метясь в небо. Пошептала, что-то прикидывая, вздохнула:

– Еще полчаса… Жалко, Луна не полная. Однако гостей не задержишь, придется так. Ну, хотя бы растущая…

Софья поднялась на корточки, достала из лукошка уголек, крутанулась на пятках, ловко нарисовав почти правильный круг, начертила руны сверху, снизу, потом сразу по две справа и слева от себя. Затем извлекла огарок свечи, глиняную колбочку. Сняла крышку, подула внутрь, раздувая тлеющий трутный гриб в яркую искру, прикоснулась фитилем. Тот почти сразу загорелся.

Девочка чуть выждала, убеждаясь, что свеча действительно горит, кивнула, закрепила ее в центре круга. Потом раскрошила пальцами уголек и еле слышно зашептала:

– Плотью мертвой поклонюсь дню прошедшему, водой живой поклонюсь дню грядущему… – Она опять черпнула водой, омывая уже нанесенный рисунок вместе с рунами. – Кровью своею поклонюсь ночи переменчивой.

Последний поклон она сопроводила тонкой струйкой из деревянной фляжки. Торопливо бросила ее обратно, достала волос княжича Василия, намотала на палец. Потом решительно выдернула свой, намотала сверху. Скатала их с пальца, спутывая в единый жгутик, и вскинула лицо к небу:

– Тебя прошу, Луна небесная, красота ночная, властительница темная. Ты меняешь день на день, месяц на месяц, зиму на лето. Плотью мертвой, водою живой и кровью настоящей заклинаю принять и благословить союз вечный. Как я связываю накрепко плоть свою и плоть суженого во единый узел, – она скрутила волосы между пальцами в плотный переплетенный комок, – так бы я, дщерь Софья, и отрок Василий накрепко меж собой связались, прочно и неразрывно, до тех пор, покуда узел сей надвое не расплетется…

Юная чародейка показала волосяной комочек сияющему в зените месяцу, а затем поднесла его к пламени свечи, позволила скрутиться, обращаясь в пепел, и старательно растерла между подушечками пальцев. Заботливо засыпала получившуюся пыль в горлышко фляги и заткнула пробку.

Заговор на вечную любовь, скрепленный ночными духами и заверенный ночным светилом, был почти готов. Не хватало только самого последнего условия: брачного пира. Пепел скрепляющего два сердца узла, развязать каковой после сожжения стало невозможно, юноше и девушке надлежало скушать. Обоим. Желательно – вместе. Но если сама Софья могла сделать сие легко и непринужденно – то с Василием следовало что-то придумать…

– Налью вина, да и напою, – решила юная чародейка и тут же поправилась: – Вместе выпьем!

Она опустила флягу в лукошко, осмотрелась. Побросала туда же остальные свои припасы, оставив только свечу. В ее свете старательно смыла и растерла угольные руны, сам круг. И вдруг насторожилась: на берегу зашелестели осторожные шаги.

– Ты видишь? – послышался мужской шепот. – Вона, огонек средь камышей!

Софья поморщилась, быстро смахнула совсем уже куцый огарок. Опять прислушалась…

– Али померещилось? – засомневались караульные.

Девочка чуть скривилась, взмахнула понизу рукой, громко плеснув, опустила лицо к самой воде и тихонько напела:

– Сю-юда-а… Идите сю-юда-а… – и тихонько засмеялась.

– Чертовы навки!!! – испуганно шарахнулись назад мужчины и бодро стреканули к замку.

Все люди знают, что холодные утопленницы ищут горячей любви… Но всем известно и то, что водяные девы только имеют дурную привычку утаскивать избранников к себе домой, на озерное дно. В отличие от русалок, которые вполне способны выжить и на суше. Заморочить, заболтать, зачаровать… а потом либо замуж за пойманную жертву выскочить, али ребенка под дверь подбросить, коли мальчик уродится.

В общем, к какой водяной девке в лапы ни попади – для парня сие добром не кончится.

Иные юнцы, правда, ходят по молодости к воде за приключениями, легкой любви поискать – но среди замковой стражи таковых, понятно, не водилось. За чужаком-лазутчиком зрелые воины бы кинулись без колебаний и даже супротив отряда целого в смертный бой с готовностью бы вступили! Но вот слабый девичий смех из воды навевал на суровых ратников настоящий ужас…

Софья снова рассмеялась – стараясь, правда, делать сие как можно тише, собралась и отправилась в замок.

* * *

Завтракали князь и его гости, понятно, за тем же столом и тем же числом, что и ужинали. Вот токмо угощение состояло ныне из убоины, белого хлеба, ревеня и меда. И, само собою,чуть кислого и прозрачного, как озерная вода, вина.

– Мне так показалось, Василий Дмитриевич, тебе отцовский замок зело понравился? – к концу трапезы невинно спросила гостя Софья, ныне принарядившаяся в платье с парчовой юбкой и атласным верхом; вокруг ее шеи лежало широкое оплечье, сплошь усыпанное самоцветами поверх серебряной сеточки, и еще одна сеточка лежала у девочки на волосах – легкая понизь с небольшими жемчужинами на узлах.

– Я же вчера сказал, – кивнул княжич. – Очень понравился!

– Хочешь, я тебе его покажу? – улыбнулась девочка.

– Буду благодарен… – тут же вскинулся паренек, еще не забывший странного вечернего приключения.

– Тогда пойдем, – словно бы боясь, что он передумает, сразу поднялась девочка. – Ты ведь уже поел?

– Благодарствую, княже, за хлеб, за соль, – встав, поклонился хозяину дома Василий и вслед за дочерью Витовта поспешил к двери.

Первым делом Софья повела гостя на замковую башню, с которой было видно чуть ли не все озеро, прислонилась спиной к зубцам и повела рукой, указывая куда-то вправо:

– Видишь деревню? Там старый замок. Ныне токмо подати туда сбираются да конюшня с лошадьми осталась. Там ныне и ваши скакуны, и святительские лошади, – девочка, чуть прищурясь, смотрела не наружу, а на своего спутника. – Неужели тебе было не страшно? Тысячи верст в неведомых краях! А если бы разбойники али эмиры тамошние схватили?

– Разбойники большими ватагами токмо на Волге нашей сбираются али в степи, – ответил Василий, искренне любуясь хрупкой спутницей. – В восточных землях людей много, а скрытных мест мало. Там даже в сказках душегубы шайками не собираются. Сколько их может случиться? Пять, десять? Так семерых ушкуйников мы с холопами в Сарае вовсе без труда положили. Чего их бояться?

– Семерых?! – и без того большие глаза княжны вовсе округлились.

– Четверых я, остальных дядьки, – не удержался от похвальбы Василий. – Можешь у них спросить. За минуту посекли!

Восхищенный взгляд девочки заставил быстро-быстро забиться его сердце. Щеки паренька зарумянились, дыхание стало глубоким. Он неожиданно для себя передернул плечами, сделал шаг вперед, встал напротив Софьи, почти вплотную… Качнулся вперед, к ее лицу, но в последний миг спохватился, чуть сдвинулся, оказавшись рядом, и наклонился за зубцы:

– Да, деревню вижу! И старый замок. Однако он совсем низкий и токмо из валунов…

Княжич отступил, поворачивая голову, и то ли случайно, то ли по умыслу – но его щека соприкоснулась со щекой Софьи. Паренек тут же отступил, но место его прикосновения обожгло девочку, словно раскаленным углем, заставило вздрогнуть, и в голове возникла легкая хмельная дымка, сильно похожая на вчерашнее внезапное влечение.

Василий перешел площадку, едва не задев караульного, посмотрел в другую сторону и вниз.

– Большие у вас с отцом дома, однако, выстроены, – снова похвалил он замок, состоящий из двух близко расположенных домов, соединенных с одного края башней, а с другого высокой каменной стеной. – Сие жилые строения али нет?

– Понизу ледники, выше амбары и оружейные комнаты. Там же молельная и кухня, – подошла следом девушка. – Батюшка сказывает, при войне наши людские комнаты смогут принять пять сотен воинов, а амбары способны кормить их досыта не меньше полугода. Хотя, конечно, будет тесно. Ныне же с нами токмо свита в тридцать людей. Матушка, правда, в отъезде. У нее еще десять дам в свите… В общем, ныне мы наслаждаемся простором. Но давай лучше поговорим о дивных сказочных местах. Признайся, что именно удивило тебя в османских землях больше всего?

– Изразцовые купола, – обернулся к ней паренек, и они опять едва не столкнулись лицами. Княжна даже ощутила на своих губах его дыхание, отчего у нее резко закололо в груди.

– Какие купола? – шепотом переспросила Софья.

– Из маленьких изразцов. Османы и самаркандцы собирают их в ребра или волны, закручивают в улитки или распускают бутоном, – прямо в самую ее щеку ответил Василий. – Изразцы цветные и яркие, как твои глаза. Под солнцем переливаются, аж глаза болят. Синие, алые, зеленые. Красивые…

Караульный шумно прошел от одного края площадки до другой, и молодые люди, спохватившись, отпрянули друг от друга. Перевели дух.

– А каковое оружие у отца запасено, ты знаешь? – глядя мимо паренька, спросила девочка.

– Нет, – пожал плечами Василий.

Да и откуда незнакомому гостю издалека было знать про подобные тайны?

– Пойдем, покажу. Вдруг понадобится?

После нескольких прикосновений юноши к ее лицу – у Софьи начисто выветрилось из головы, что во время прогулки по замку она намеревалась, сославшись на жажду, завернуть к себе и угостить гостя «правильным» вином из залитой еще ночью фляги. Девочка вся горела, ее мысли путались, и тщательно продуманный план стремительно рушился, как дворец из подсохшего песка… Посему княжна, забывшись, повела Василия именно туда, куда и обещала…

Оружейная комната находилась на втором жилье и мало чем отличалась от оружеек в Сарае или Кремле. Сотни пик с простенькими наконечниками, охапками стоящие возле стен, россыпь боевых топориков на прямых длинных рукоятях, похожие на поленницы высокие закладки из увязанных в пучки стрел, с полсотни старых мечей, десяток кольчуг.

Да оно и понятно: бояре, князья, ратники со своим оружием на службу приходят, им казенное добро ни к чему. Из оружейки снаряжение дают простой дворне, службой обычно не занятой, да смердам, каковые при подходе чужаков под защиту крепости прибегают. Им всем – и такое сойдет. Все едино для битвы подобный люд непригоден, необучен. Его берут так: посторожить где, грозным видом припугнуть, сомнительное место прикрыть, толпою большой обмануть.

Единственной вещью, привлекшей внимание паренька, стала опушенная соболем бархатная ферязь с вышитым на груди красной безрукавки белым всадником с занесенным мечом. Увидев блеснувший под ней кольчужный подол, Василий подошел ближе, потрогал ткань – и понимающе усмехнулся.

Это была обманка! Под бархатом легко прощупывались нашитые на плотную основу металлические пластины. Вестимо, в сей броне князь ходил на парадные приемы. И красиво, и безопасно.

Злобные, выходит, нравы при здешнем дворе, коли туда без доспеха лучше не показываться!

Другого добротного оружия княжич тут не разглядел. Вестимо – свое снаряжение Витовт хранил где-то под рукой, а не в далекой оружейной комнате.

– Смотри, что тут есть! – Софья сняла с одной из полок внушительного размера арбалет, навела на гостя. – Батюшка сказывает, из такого даже я могу легко сразить самого могучего рыцаря!

– Возьми лучше ручницу. Из нее ты сможешь сразить сразу десяток! – посоветовал Василий и перехватил уткнувшееся в грудь оружие. Его пальцы легли на ладонь хозяйской дочери, вторая рука подхватила девочку под локоть. От горячего соприкосновения у обоих опять внезапно и очень часто застучали сердца.

– Мне кто-то рассказывал, что сие есть маленькая пушка, – глубоким голосом произнесла княжна, вглядываясь в глаза гостя. – У нее такая сильная отдача, что и взрослого человека опрокинуть способна. Куда уж мне?

– Ушкуйники к ручницам крюк привязывают и за борт цепляют. Али за стену, – полушепотом научил Василий. – Тогда никакой отдачи… И твои глаза подобны драгоценным агатам, твои губы словно яхонты, твои волосы текучи, ако золотая пряжа, а сама ты изяществом и тончайшей красотой подобна резьбе на белоснежной слоновьей кости…

– Что ты сказал? – Софье показалось, что она ослышалась, но от сладких слов все тело словно бы погрузилось в теплую купель, став влажным и невесомым.

– Глупо говорить о мечах и стрелах рядом с такой чаровницей, как ты, княжна, – ответил Василий. – Ты самая прекрасная из красавиц, каковых я токмо видел за всю свою жизнь!

– И даже в своем путешествии за тысячи верст? – тяжело дыша, подступила к нему девочка.

– И даже во снах своих не видел никого краше…

Они бы сошлись вплотную – но между молодыми людьми оказался холодный, жесткий арбалет. Софья спохватилась, отступила, положила оружие на полку. Нахмурилась, сведя брови, и вспомнила:

– Я же хотела показать тебе галерею на крыше! Пойдем! – Княжна схватила гостя за руку, потянула за собой.

Она вдруг осознала, что отныне имеет такое право – брать ладонь юного княжича в свою и крепко ее удерживать.

Но на пути к лестнице князь с княжной неожиданно наткнулись на черноволосую широкобедрую невольницу, немедленно склонившуюся в низком поклоне:

– Прошу прощения, господин… Хорошо, что я тебя нашла, господин… Твоя одежда, господин. Святитель сказывал, мы отъезжаем завтра… Дабы она до завтра высохла, господин, ее аккурат немедля выстирать надобно. Я прошу прощения, господин…

– Завтра? – Софья невольно разжала ладонь, выпуская руку княжича.

Все радостное и возвышенное, что успело расцвести в ее душе, мгновенно потухло и затянулось чернотой.

– Я прошу, господин, – не переставала кланяться девушка. – Нужно раздеться сейчас, господин.

– Да, – смирился княжич. – Прости, Софья, мне надобно отлучиться.

Василий ушел вместе со своей рабыней – а оставшаяся одной девочка что есть силы ударила кулаком по кирпичной стене. Сорвалась с места, пробежала через дом, влетела в свою опочивальню и со всего размаха упала лицом в подушку…

Тоска и отчаяние выпустили ее душу из своей холодной колючей хватки только через пару часов.

Софья поднялась, вышла в светелку перед комнатой – но не застала там никого из девок.

– Ну вот, меня бросили даже служанки… – пробормотала она.

Княжна сама сняла с себя тяжелое оплечье, поменяла жемчужную понизь на обычный платок. Вышла из покоев, поднялась наверх – ей очень хотелось подышать свежим воздухом. Но едва ступив на боевую галерею – она вдруг заметила внизу, у самых камышей, высокого призрака, чуть качающегося на ветру.

– Это еще что? – изумилась она. – Мало у нас навки по ночам бродят, так теперь еще и души неприкаянные завелись?

Любопытство победило грусть всего через несколько мгновений. Девочка крутанулась, вернулась к лестнице, спустилась вниз, прыгая через ступеньки. Пересекла двор, толкнула тайницкую калитку, вышла на берег.

Вблизи призраком оказался мужчина в белом полотняном балахоне. Поднявшийся ветерок колыхал ткань, скрадывая его фигуру, и издалека она казалась чем-то эфемерным. Вблизи же – человек как человек.

Однако незнакомый мужчина был на острове столь же странным открытием, сколь и призрак, – и потому Софья стала осторожно подкрадываться к незнакомцу.

Увы, уже через три шага под туфелькой хрустнул камушек, и незнакомец оглянулся на звук. Тут же предупредил:

– Только чур не смеяться!

– Княжич Василий Дмитриевич?! – искренне захохотала девочка.

– Это настоящая персидская рубаха! – попытался оправдаться паренек. – Я путешествую налегке, почти без вещей. Верхом ведь получается заметно быстрее. Когда останавливаюсь для бани, то переодеваюсь в нее. Вся свита так переодевается, пока путевая одежда в стирке!

– Это же саван! – фыркнула Софья. – Да еще такой узкий! Как ты в нем ходишь?

Княжна наклонилась, зачерпнув с земли несколько галек, и стала одну за другой кидать в гостя.

– Ах ты… – Василий сорвался с места, неожиданно стремительно настиг бросившуюся наутек обидчицу и сцапал в объятия.

– Ладно, ты меня поймал, – признала княжна. – И что ты станешь делать теперь?

Паренек колебался всего мгновение, потом вдруг наклонился и крепко поцеловал… холодный голыш, ловко подставленный девочкой под его губы.

– Караульные на стене и на башне, – прошептала хозяйская дочка. – И они все смотрят сюда!

Василий поднял взгляд на замок, и Софья добавила:

– А теперь отпусти, пока никто еще не бросился мне на помощь.

Княжич послушался и отступил.

Софья обошла его, встала у самой воды. Спросила:

– Почему ты пришел сюда, княжич?

– Здесь красиво, княжна.

– Красиво, – согласилась Софья. – Здесь много где красиво. Жаль, что я не смогу показать тебе нашего озера. – Она глубоко вздохнула. – Очень жаль.

Василий подошел и встал за ее спиной, глядя, как впереди у озера качаются камышовые кисточки, как разбегаются волны за ними. А может статься – смотрел на плечи юной княжны, ее шею, на ее волосы, сплетенные в толстую косу.

Поди со стороны, угадай…

Неожиданно совсем рядом послышался громкий частый топот. Это от замка прибежал запыхавшийся мальчишка и с поклоном сообщил:

– Княжич, княжна… Обед накрыт, князь Витовт и святитель ждут вас в трапезной.

– Надеюсь, твой отец простит мне персидский наряд? – проведя ладонями по полотну рубахи, спросил у девочки Василий.

– Пилигриму из дальних краев вроде тебя, Василий Дмитриевич, простительны многие странности. – Софья взяла гостя за руку и вместе с ним направилась к замку, ощущая, как от сжатых в мужской ладони пальцев по всему телу разбегается колючее, похожее на озноб, тепло.

И что странно – ее спутник чувствовал совершенно то же самое.

Обед прошел на удивление скучно, совершенно без бесед. Хозяин дома и митрополит выглядели хмуро и старательно не смотрели друг на друга. А по окончании трапезы святитель поманил Василия за собой.

– Ты был прав, мое возлюбленное чадо, – признал Киприан, неспешно ступая по коридору, ярко освещенному из направленного на юг окна в конце коридора. – Мы напрасно потратили время. Князь Витовт тоже предал истинную веру и перебежал к схизматикам. Три месяца тому назад он перекрестился в проклятое папство! И он, и они, и все! Все здешние князья и бояре вслед за своим королем отказываются от христианства!

Митрополит сжал кулак и коротко им взмахнул. Тяжело вздохнул:

– Я его и так, и этак убеждал. И словом Божьим, и спасением души, и единением сторонников истиной веры, и на совесть давил… Ничего! Как в стену каменную уперся. Коли великий князь литовский в папскую ересь окрестился, то и вся знать с ним вместе веру свою меняет, от князей и до последних сотников! Видно, ничего уж тут не поделаешь, пропала Литва. Придется отъезжать с пустыми руками. Вся надежда токмо на Москву и остается.

– Ты теряешь Белую Русь, святитель. Половину своей епархии, – сделал вывод княжич. – Неужели ты сдашься так просто?

– О чем ты, Василий Дмитриевич? – недоуменно остановился святитель.

– Ты услышал неприятное известие и сразу убегаешь? – укорил митрополита паренек. – Попробуй убедить Витовта отказаться от ереси и вернуться в лоно матери-церкви! Создать единство среди православного боярства! Он ведь здешнему королю родственник?

– Брат двоюродный, – вспомнил Киприан. – До трона Витовту далеко, даже и мечтать нечего. Но по рождению, однако, родственник.

– А ты пообещай ему трон! Пообещай земли хоть какие-то воедино объединить, православными их объявить и его там на великое княжение благословить, – с ходу нашел возможный путь для переговоров наследник московского престола. – Что же ты, митрополит, так легко от паствы отрекаешься? Во имя веры истинной бороться до последних сил надобно!

– Но ведь ты… – с интересом склонил голову набок святитель. – Ты ведь так спешишь домой!

– Ради истинной веры можно пожертвовать несколькими днями пути, – пожал плечами наследник московского престола. – Я не был дома почти пять лет. Что изменится от задержки еще на неделю или другую? Ты ведь сможешь убедить Витовта, если дать тебе еще несколько дней для его убеждения?

– Ты произнес сие с такой искренней надеждой, чадо, – размашисто перекрестился митрополит, – что мне просто стыдно опускать руки. Дай мне хотя бы три дня, Василий, и я попробую воззвать к его совести.

– Хорошо, отче, – кивнул паренек. – Спасай, как можешь, Витовтову грешную душу. Три-четыре дня мы вполне можем подождать.

Расставшись со святителем, Василий снова прогулялся по острову, с большим интересом обнаружив в зарослях камыша целых три причала, возле которых стояли лодки самого разного размера и отделки – от вместительных ушкуев на три десятка человек, с трюмами на носу и на корме и с резными носовыми фигурами в виде оскаленной медвежьей головы, со стругаными сиденьями и резным лакированным ограждением вокруг кормы,и до простеньких долбленок, замусоренных обрывками веревок и чешуей и пахнущих рыбой. Все суденышки прятались в заводях, невидимые снаружи – вестимо, чтобы стать неожиданностью для врага в случае осады.

Однако Софья возле берега больше уже не появлялась – и через пару часов паренек ушел в свои покои.

Княжна не вышла к ужину.

И не появилась за завтраком.

Василий забеспокоился – но спрашивать о ней отца не рискнул и попытался найти сам. Сперва прогулялся по замку, заглянув во все коридоры, затем поднялся на идущую вдоль края крыши боевую галерею, залитую ослепительным утренним светом…

Сверху остров оказался как на ладони, позволяя разглядеть самые потаенные уголки и даже высмотреть спрятавшихся от людских глаз девиц… И потому вскоре паренек прошел по одному из причалов, остановился возле борта ушкуя, громко напомнил:

– Кое-кто обещал мне показать озеро, прекрасная княжна!

Софья резко вскинула голову, ее лицо посветлело, на губах появилась улыбка.

– А кое-кто собирался сегодня с рассветом уехать, – расправила она юбку на коленях.

Девочка сидела на укрытой ногайским ковром корме, одетая в легкую льняную сорочку и полотняный сарафан со скромной вышивкой синим и красным катурлином[17] у ворота и на груди, а волосы ее укрывал такой же скромный льняной платок с набивным рисунком с бутонами пионов и синими лепестками неведомых растений.

– Ты не выходила к столу, княжна. Я встревожился.

– Зачем лишние встречи? Ты ведь все равно на рассвете уезжал, – опустила взгляд себе на ноги девочка.

– Например, чтобы увидеться! – пожал плечами Василий.

– Ты ведь все равно уезжал…

– Я не понимаю, – усмехнулся паренек. – Ты меня выгоняешь?

– Мне не хотелось с тобой прощаться. – Софья подняла на него взгляд. Девичьи глаза были отчего-то влажными. – Поэтому я просто подождала твоего отъезда здесь.

– Какое совпадение! Мне тоже не хочется с тобой прощаться. И я тоже здесь именно поэтому.

– Коли так, давай не прощаться вместе… – Княжна сглотнула, улыбнулась и чуть сдвинулась в сторону, коснулась ладонью сиденья рядом с собой.

Княжич сошел на ушкуй, сел плечом к плечу с девочкой, и Софья ощутимо прижалась к нему, взяла за руку, крепко сжала пальцы. Они немного помолчали. И для того, чтобы хоть как-то завязать разговор, княжна спросила:

– Скажи мне, отважный путник, что удивило тебя в Персии больше всего?

– Теплые полы, – после короткого раздумья ответил Василий. – В своих домах персы часто делают теплые полы и даже теплые лежанки. А еще они вкапывают в банях большущие купели, и тоже с подогревом. А в больших банях сооружают целые пруды, в которых можно даже плавать!

– У меня тоже есть такой пруд, – кивнула головой влево Софья. – Там, за камышами.

– Это верно. Твоя купель мне понравилась больше персидской. Ты часто в ней купаешься?

– Ты для чего спрашиваешь, охальник?! – с силой толкнула его в бок девочка и сама же рассмеялась.

– У них самые невероятные колодцы, – поспешно сменил тему княжич. – Есть каменные. Это просто глиняные ямы, поверх которых навалены каменные груды. И в сих ямах неведомым образом постоянно появляется вода. Наверное, какое-то колдовство. А еще есть колодцы-кяризы. Они похожи на наши, но прокопаны к подземным ручьям, которые текут, подобно нашим рекам, но только в земных глубинах. И ты знаешь, персы и османы торгуют водой! Там у каждой реки, каждого ручья и каждого канала есть хозяин. Если смерд желает полить свои огороды, он должен заплатить за какое-то время, и тогда ему разрешают отвести воду на свою пашню на день или два. Или на несколько часов.

– А у дождей там хозяева есть? – положила голову ему на плечо девочка.

– Они случаются там настолько редко, что никто не успевает прибрать ливни к рукам.

– Жаль… Но по поводу рек придумка интересная… – прошептала Софья.

Она слушала речь паренька, не особо вникая в слова, и ощущала, как внутри исчезает боль и холод, как развеивается тоска и грусть, как светлеют мысли и желания. Как на душе становится все теплее и легче…

Княжна понимала, что это не навсегда – но боялась спросить, на сколько еще дней останется здесь юный красавчик из далеких полумифических земель.

И тут она внезапно вспомнила о самом главном! О том, что все еще не поздно изменить! Что княжича можно оставить здесь рядом навсегда! Достаточно лишь завершить начатое давеча колдовство. Ведь всего-то сделать и осталось, что отпробовать хотя бы по нескольку глотков из общей фляги, залитой темно-красным терпким вишневым вином, скрадывающим все посторонние привкусы.

Софья подняла руки к груди, крепко сжав кулаки, распрямила спину и передернулась:

– Надо же, камыши вокруг, а ветрено…

– Ты озябла, княжна?! – Василий схватился за плечи… Но на них не было ничего, чтобы снять и накинуть девочке на спину.

– Нет, все наоборот, – покачала головой Софья. – Жарко, да еще и ветер сушит. В горле пересохло.

– А-а-а… – Василий порывисто приподнялся.

– Ничего нести не надобно, княже. Лучше проводи меня до моих покоев, – предложила юная чародейка. – У меня там припрятано немного вина. Вишневого, моего любимого. Хочешь попробовать?

Девочка, ничуть не сомневаясь в ответе, разжала один из кулаков и положила ладонь на его руку.

– С радостью! – горячо выдохнул паренек. Тут же спохватился, потряс головой и поправился: – Я хотел сказать, было бы интересно узнать твой вкус… В смысле, твой любимый вкус… То есть любимый вкус твоего вина…

Василий совершенно запутался и умолк.

Софья спрятала лицо в ладони и звонко засмеялась. Подняла веселое лицо, глубоко вздохнула.

– Ты такой забавный, княже! С тобой никогда не скучно. – И она снова протянула ему ладошку: – Так ты подашь мне руку?

– Господин, господин! – застучали по причалу частые шаги. – Как хорошо, что я тебя нашла! Там Копуша и Пестун дерутся! Скорее, господин, скорее!

– Дерутся?! С какой стати! – Василий Дмитриевич посуровел, пожал ладонь княжны: – Извини…

Выпрямился, одним прыжком поднялся на причал и вслед за Зухрой поспешил к замку.

– Проклятье, выдра тебе в печень! – в сердцах выдохнула княжна, глядя им в спины. – До чего же не вовремя! Уже второй раз как специально подгадывает…

Оставшись без спутника, Софья посидела еще немного, а потом сама выбралась из ушкуя и тоже отправилась к замку.

Княжич тем временем поднялся к королевским покоям, толкнул дверь в горницу прислуги… И увидел мирно сидящих бок о бок холопов, вычесывающих овчинные душегрейки, купленные в османских землях еще в начале зимы.

– Вы чего, дядьки? – спросил он.

– Чего? – не поняли Копуша и Пестун.

– Зухра сказала, что вы деретесь!

– Да так, потолкались чуть-чуть в шутку, – переглянулись мужчины.

– Я так испугалась, так испугалась! – выдохнула невольница.

– Из-за чего толкались? – все же спросил княжич.

– Вестимо, Василий Дмитриевич, оберегать тебя тут не от чего, – покосился на Копушу старший дядька. – В путь пока не трогаемся. Отчего бы нам тогда святилище здешнее не посетить? Помолиться, требы положенные принести, за путь спокойный богам поклониться, покровительства на будущее испросить. Пива выпить…

– И в чем спор? – все равно не понял Василий.

– Дык… – опять переглянулись холопы, – засомневались мы, отпустишь али нет?

– Отпускаю, – пожав плечами, легко разрешил паренек, крутанулся и поспешил обратно к причалу. Но, увы, встретил хозяйскую дочку уже на полпути, во дворе-колодце.

– Ты уже уходишь? – разочарованно остановился он.

– Э-э… Нужно переодеться к обеду, – после короткой запинки объяснилась девочка. – Деревенский сарафан в трапезной будет не к месту.

Она выставила вперед пальцы, и Василий взял ее за руку.

– Твои холопы живы? – поинтересовалась княжна.

– У них вышла какая-то пустая размолвка, – отмахнулся паренек. – К моему приходу всё уже забыли. Зря потратил время на беготню.

– Обидно, – улыбнулась девочка.

Снова встретив княжича, она почувствовала себя столь чудесно, что недавняя неприятность тут же улетучилась из ее памяти.

– Так я могу тебя проводить? – спросил Василий.

– Буду благодарна, мой верный принц!

Паренек, удерживая Софью за руку, проводил ее до самых покоев, отпустив только перед самой дверью. Княжна уже открыла рот – но в последний момент вдруг побоялась звать его с собой ради пары глотков вина.

Вдруг княжич заподозрит неладное? Странно так настойчиво утолять жажду перед самым обедом!

Вдруг в светелке окажутся служанки?

Вдруг что-то пойдет не так?

Вдруг… Вдруг…

Девочка спрятала мимолетный страх в улыбке и брошенном чуть искоса взгляде, вытянула пальчики из крепких ладоней и скользнула за тяжелую тесовую створку.

Снова Василий и Софья увиделись уже за обеденным столом.

А затем – опять на ушкуе, на котором добавилось еще немного роскоши: теперь там на дне перед кормой лежал мягкий ногайский ковер, серый с рисунком из синих и красных квадратиков. А на нем возлежала княжна в свободном бархатном платье и с вуалью на волосах.

– Странное место для послеобеденного отдыха, прекрасная София, – чуть удивился Василий.

– Но ведь ты тоже пришел сюда, мой храбрый принц? – безмятежно раскинула руки девочка.

– Не ожидал увидеть тут постель.

– Это просто украшение, княже, – покачала головой княжна. – Раз уж мы собираемся кататься по озеру, лодка должна выглядеть надлежащим для знатных путников образом.

– Всегда бы так, – усмехнулся паренек, вспоминая свое долгое путешествие на вонючем рыбацком баркасе.

– Так устраивайся рядом и расскажи о своих путешествиях. У тебя сие получается так захватывающе, просто заслушаешься!

– Как в сказке про тысячу и одну ночь? – спустился на ушкуй княжич.

– Какой сказке? – повернула к нему голову София.

– Да вот есть такая старая персидская легенда[18]… – опустившись на кошму, заговорил паренек.

– Тысяча ночей! – прищурилась княжна, услышав основную канву истории. – Значит, к концу сказок у Шахерезады было уже самое меньшее двое детей. И куда падишах теперь от нее денется? Однако эта дева оказалась зело хитрой обольстительницей!

– Об этом я как-то не задумывался, – признался княжич.

– Зато у тебя наверняка много своих интересных историй, – перекатившись на бок, подперла голову ладонью девочка. – Ведь ты прошел половину мира! Ты самый отважный, решительный и толковый из всех известных мне людей. И вдобавок еще очень красивый. Совсем не дряхлый зануда, каковым полагается быть столь умудренному опытом человеку! Обычно про восточные мудрости, дальние края и заморские чудеса рассказывают сгорбленные старикашки с седыми бородками и трясущимися головами.

– Ну, пройдет лет пятьдесят, и когда я повторю то же самое юным отрокам, у меня тоже будет седая борода и морщинистое лицо.

– Никогда не поверю, что столь красивый отрок, как ты, может стать дряхлым стариком… – откинула голову Софья и опустила веки. – Как же тут хорошо! В жару здесь единственное место, где можно спокойно отдохнуть после обеда. Да хватит уже сидеть над душой, княже! Можешь совершенно спокойно вытянуться рядом. Мы не наедине. Вокруг десятки глаз. Нас никому не слышно, но вот видно и с башни, и с галереи, и еще от угла дома, так что никакого позора не случится… Если ты только не позволишь себе ничего лишнего, конечно.

– Ты о чем?

– А чего бы тебе хотелось? – чуть приоткрыв глаза, многозначительно поинтересовалась княжна.

– Ну… Не знаю… – от столь откровенного вопроса Василия снова бросило в сладкий жар. По счастью, отвечать не потребовалось.

– Например, насколько я помню, ты хотел отпробовать моего вишневого вина и высказать свое мнение о его вкусе, – ловко свернула девочка с двусмысленной темы на вполне житейскую и обыденную. – Можешь сделать сие прямо сейчас! Фляга лежит возле гребной банки, под углом ковра. Там тень и холодок. Только все не допивай, оставь мне несколько глотков!

Увы, но вкуса вишневого вина Василий так и не узнал. Еще до того, как он нащупал флягу, причал опять загрохотал торопливым топотом:

– Господин! Господин, ты здесь? Прости, что тревожу, но тебя ищет святитель Киприан!

– Зачем? – приподнялся с ковра паренек.

Невольница пожала плечами и развела руки.

И это понятно – посвящать рабыню в дела хозяев никто не станет. Ее просто послали сыскать. А зачем – ее не касается.

Княжич поморщился, посмотрел на Софью, виновато вздохнул, пожал ее ладонь. Решительно, словно разрывая некие нити, отпрянул, выбрался на причал и поспешил к замку:

– Спасибо, Зухра. Я иду…

Невольница отправилась следом.

– Как же оно каждый раз не вовремя… – с легким сожалением пробормотала себе под нос девочка.

В этот миг рабыня оглянулась, бросив через плечо быстрый яркий взгляд.

Легкая усмешка, морщинки вокруг глаз, торжествующий блеск – и Софью внезапно обожгла острая догадка:

«Да она же ревнует!!!»

И все тут же встало на свои места – и появление невольницы то тут, то там в самый неподходящий момент, и слишком дорогие для рабыни украшения, и та смелость, каковую Зухра проявляет в отношении своего хозяина.

Похоже, невольница была для князя чем-то большим, нежели просто служанкой… Что, впрочем, с красивыми рабынями случается сплошь и рядом. Зухра явно чего-то добилась, возвысилась и ныне всеми силами стремилась свое положение сохранить. Ведь наложница великого князя – это высокое звание, и своим влиянием подобная женщина превосходит любых кравчих и ключников. Тут есть за что бороться!

На миг Софьей овладело отчаяние. Она поняла, что ее желанный принц каждый день, каждый вечер после недолгих разговоров с ней возвращался к этой красотке, каковая могла его утешить или развеселить, принять на себя его чувства, исполнить любые желания. Каковую он видел каждое утро, каждый час, каковую слушал каждый день, находясь в своих покоях.

А как известно – ночная кукушка дневную всегда перекукует.

К тому же все, что требовалось здесь, в замке, невольнице – так это удержать Василия от какого-то излишне сильного порыва. Оберегать всего несколько дней! А там – путники отправятся дальше, и красотка с готовностью утешит его в разлуке.

И Зухра уже почти выиграла! Ведь княжич и святитель должны были уехать еще утром, оставляя Софью здесь, а наложницу – рядом с господином. Но невольнице не повезло, что-то случилось – и вышла некоторая задержка. Теперь же она продолжает делать то же, что и вчера, и позавчера: ломает их отношения, портит все свидания, не давая господину задерживаться рядом с соперницей слишком долго. И надо сказать – портит довольно успешно.

Поначалу девочку охватило отчаяние…

Но уже через миг оно сменилось злобной яростью!

Жалкая дешевая рабыня пыталась украсть ее, знатной тракайской княжны, внучки самой Бируты, – ее счастье и ее чувства!

Софья даже скрипнула зубами от наполнившей всю ее душу черной ненависти:

– Ладно, мерзкая таракашка. Мы еще посмотрим, кто кого!

Княжна перекатилась на четвереньки, выбралась на причал, распрямилась, хмуро сверля взглядом спину удаляющейся сопернице. Немного постояла и направилась к замку.

Даже если Василий вскорости сюда вернется – сейчас у нее не было настроения заниматься легкой задушевной болтовней. Сейчас юной чародейке хотелось рвать и метать.

Пожалуй, что даже – убивать.

* * *

С гостями княжна Софья увиделась только уже поздно вечером, за ужином в просторной, но почти пустой трапезной.

– Надеюсь, у тебя все благополучно, отче Киприан? – с вежливой улыбкой поинтересовалась она. – Василий Дмитриевич успел вовремя?

– Как посмотреть, чадо, – пригубил кубок с вином митрополит. – Я намеревался посетить здешний приходской храм и хотел спросить юного княжича, не желает ли он разделить со мной эту поездку. Но из поездки ничего не вышло.

– Если бы ты предупредил заранее, святитель, получил бы и лодку, и гребцов, – попытался оправдаться хозяин замка. – Однако же сегодня днем ключник с прислугой плавал за свежими припасами. Я как-то не люблю тревожить припасы в амбарах. Не хочу быть застигнутым осадой с пустыми кладовыми. Так что лодка была занята. Может быть, завтра?

– Никаких завтра! – неожиданно повысила голос Софья. – Завтра мне нужен ушкуй для прогулки. Надеюсь, для меня, отец, у тебя найдется четыре крепких холопа?

– Конечно, доченька, – склонил голову в ее сторону князь Витовт. – Могу ли я полюбопытствовать, куда это ты собралась?

– Я обещала показать гостю наше озеро, – подняла взгляд на Василия девочка. – Если он не передумал, конечно же.

– Не передумал! – поспешил уверить ее княжич.

– Прокатимся по большой воде, навестим пару островов, покажу ему… – Софья вдруг запнулась, поперхнулась и закончила фразу очень странно: – Покажу…

– Ушкуй не лодка, – решил князь. – На лодку хватит двух слуг. А четверых лучших холопов я освобожу для тебя. Надеюсь, нашему гостю сия прогулка понравится!

– Тогда до завтра, – поднялась из-за стола девочка, вежливо поклонилась хозяину дома и гостям: – Батюшка… Василий Дмитриевич… Святитель… Спокойной ночи!

* * *

На этот день Софья выбрала свое свободное коричневое платье, жемчужную понизь и сафьяновые сапожки. К завтраку не пошла – однако приказала принести к себе в покои кувшин вина и два кубка. А когда мальчишка в синей рубашке доставил угощение – вместе с ним отправилась через замок, поднялась в королевские покои, села там в кресло перед окном и спокойно распорядилась:

– Открой бюро, Рябчик, поставь вино туда и наполни кубки. Один дай мне. И давай подождем.

Примерно с четверть часа она грелась в солнечных лучах, разбитых слюдяными пластинами на множество радужных переливов, и неспешно вкушала горьковато-кислый напиток. Одного кубка ей не хватило, но, когда второй наполовину опустел, дверь наконец-то открылась.

– Ты ли это, Василий Дмитриевич? – не поднимаясь из кресла, громко спросила девочка.

– Ты не пришла на завтрак, прекрасная княжна! – громко отозвался паренек. – Я беспокоился.

– Просто я не голодна! – приподняла кубок Софья. – Ты не передумал отправиться сегодня со мной в маленькое путешествие по неведомому озеру к таинственным островам?

– Я весь в нетерпении.

– Тогда… Рябчик, ступай! Оставь нас одних.

Мальчик поклонился, послушно вышел за дверь.

– Сделаем по глотку вина, Василий Дмитриевич, и отправимся. Хорошо? – весело предложила княжна и поставила кубок на пол, прямо на ковер. Сунула руку в рукав, достала крохотный берестяной свиток, ковырнула ногтем воск с одной стороны, торопливо стряхнула из него в вино несколько капель, быстро спрятала миниатюрный сосуд обратно.

– У тебя сегодня хорошее настроение, Софья! – порадовался за девочку княжич.

– Почему бы и нет? – засмеялась гостья. – Меня ждет солнечный день, приятный ветерок и интересное путешествие с занимательным спутником!

Дверь стремительно распахнулась, в опочивальню вошел князь Витовт в парчовой ферязи с вышивкой, с золотой цепью на шее, украшенной тяжелым амулетом, и с подбитым горностаем плащом на плечах.

– Что здесь происходит?! – грозно спросил он.

– Прости, батюшка! – торопливо поднялась из кресла девочка. – Я понимаю, знатной девице нельзя оставаться наедине с мужчиной, да еще в опочивальне! Но я всего лишь заглянула позвать нашего гостя на обещанную прогулку. Всего несколько минут! Полагаю, ни о каком позоре тут говорить не стоит.

– Ты пьяна? – насторожился князь.

– Нет, просто хорошее настроение, – рассмеялась Софья. – В ушкуе будет четверо гребцов. Полагаю, стольких глаз выйдет достаточно, чтобы уберечь меня от недобрых слухов?

– Да, я пришлю холопов, – спохватился хозяин дома.

– Но мы на всякий случай подождем их снаружи, – весело фыркнула девочка и аккуратно проскользнула мимо отца.

– Прошу прощения, княже, – приложив ладонь к груди, поклонился Василий Дмитриевич. – Я не ожидал застать твою дочь у себя.

– Не извиняйся, княже. Я все видел. Девочка шалит. – Князь Витовт вышел в коридор и пробурчал уже себе под нос: – По счастью, здесь в замке ее баловства хотя бы никто не видит. Будет хуже, если она задумает пошутить подобным образом где-нибудь в гостях.

– Василий Дмитриевич, ты где? – прозвучал девичий голос из дальнего конца коридора.

Хозяин замка почему-то скрипнул зубами, потом прикусил губу, ударил себя кулаком в ладонь. Но что за тревожные мысли вызвали такое его беспокойство – вслух не сказал.

Распахнулась дверь королевских покоев. В коридор вышел московский гость, ойкнул, поклонился князю Витовту еще раз – и поспешил к лестнице.

Когда паренек и девочка, взявшись за руки, появились на причале – четверо крепких мужчин уже ждали их в ушкуе, положив весла между штырей уключин.

Девушка спустилась на застеленную коврами корму, уселась на кормовую надстройку, поджав по себя ноги, дождалась, когда Василий опустится рядом, и взмахнула рукой:

– Отваливайте!

Гребцы оттолкнулись от причала, развернули суденышко, аккуратно выбираясь через проход в камышах, и только когда корабль оказался на открытой воде, один из гребцов спросил:

– Куда мы плывем, княжна?

– К Русальему камню, Чернак, – кивнула Софья. – И можете не спешить. Мы с Василием Дмитриевичем просто хотим подышать прохладой.

Под мерными взмахами весел ушкуй величаво покатился по воде, рассекая носом мелкую рябь. Миновал один остров, другой, повернул в узкую протоку между камышовыми зарослями. Судно двигалось очень медленно, и потому несколько ударов дном о камни не причинили ему особого вреда, разве слегка встряхнули. Сотня саженей между торчащими на мелководье валунами – и ушкуй оказался в соседнем разливе. Повернул, решительно разгоняясь, – и через полчаса приткнулся носом в галечный пляж.

– Ждите здесь, – распорядилась княжна, пробралась вперед.

– Подожди! – Василий спрыгнул первым, повернулся, крепко взял ее за талию и поддержал, поставив на землю.

– Ого, какой ты сильный! – восхитилась девочка и поманила пальцем: – Пойдем!

Островок оказался совсем небольшим – саженей двадцать в ширину. И он целиком состоял из галечного пляжика с одной стороны и огромного валуна, полого уходящего в воду, с другой. И еще тут имелось немного низкого осинника по сторонам.

– Это Русалий камень, – полушепотом поведала девочка, лаская ладонями валун. – Сказывают, весной в ясную погоду русалки приплывают сюда погреться на солнышке. Посему в неурочное время мужчинам тут лучше не показываться. Могут заласкать и утащить с собой, в холодные глубокие омута.

– Зачем же тогда ты меня сюда привела? – еще тише переспросил паренек.

– Мужчины съезжаются сюда на русалии дни, в начале июня, – продолжила свой рассказ Софья. – Ну, ты знаешь. Чтобы от дождей уберечься. После того здесь уже не страшно. Русалки спят…

Опираясь на уступы в камне, девочка выбралась наверх, на пологий край, и разлеглась на склоне, вытянув руки над головой.

– Я похожа на русалку, Василий?

– Не знаю, никогда их не видел, – покачал головой княжич. – Но с твоею красотой не сравниться никому.

Софья приподняла голову, прислушалась:

– Интересно, следят или нет? С отца станется приказать…

– Полагаешь, он мне не верит?

– Просто он за меня беспокоится. – Девочка снова откинулась и зажмурилась, подставляя лицо солнцу.

Княжич присел рядом, посмотрел на нее, затем осторожно коснулся пальцем ее шеи, провел им выше, по подбородку, потом по щеке. Повернул… Но коснуться губ так и не решился, отдернул.

– Щекотно, – прошептала девочка.

Василий снова очень осторожно, как мог нежнее коснулся ее шеи, подбородка, щеки. Провел пальцем по верхней губе.

Софья улыбнулась:

– А ты знаешь, что Русалий камень исполняет желания? – прошептала она.

– Как?

– Очень просто. Приносишь себя в жертву, потом касаешься валуна и загадываешь все, чего захочешь.

Она вдруг стремительно поднялась, выдернула из ножен своего спутника косарь, сбежала по склону, быстро отсекла у себя на виске прядку волос, бросила в воду, присела на корточки, прижала к камню растопыренную пятерню. Что-то еле слышно прошептала, поднялась и вернулась к пареньку. Протянула ему нож.

– Что ты загадала?

– Говорить нельзя, а то не сбудется, – засмеялась княжна.

Василий посмотрел ей в глаза, затем тоже спустился к воде, отрезал себе прядь, уронил вниз, присел и наложил ладонь на то самое место, которого касалась его спутница.

– Считай, это мой подарок! – подмигнула ему девочка. – Я исполнила твое заветное желание!

Она расстегнула матерчатый чехол на поясе, достала из него деревянную фляжку, встряхнула:

– Только половина осталась… – открыла, сделала несколько глотков, протянула пареньку: – Допивай! Не везти же его обратно…

Василий Дмитриевич принял емкость, послушно осушил в несколько больших глотков. Одобрительно кивнул:

– Ароматное! Прямо как свежих ягод отведал.

Софья забрала флягу, спрятала в чехол. С непонятной внимательностью посмотрела ему в глаза. Резко спохватилась:

– Теперь пойдем! А то как бы холопы и вправду чего-нибудь себе не вообразили.

Княжич спрыгнул с камня вниз, на гальку, повернулся, поднял руки. Софья позволила себя подхватить, чуть наклонилась, скользнула своей щекой по щеке спутника – и не поспешила отпрянуть.

Молодые люди вздрогнули от прокатившейся по телам волне нежности – и через остров они шли уже молча, без смешков, держась за руки. Так же молча поднялись на борт корабля – холопы поспешно оттолкнулись от берега, схватились за весла. Ушкуй развернулся, резко вспенил лопастями воду и стремительно помчался в обратный путь.

Похоже, остров с Русальим камнем княжеским воинам очень не нравился.

Спустя два часа ушкуй осторожно пробрался в заводь возле замкового острова и привалил к причалу. Паренек помог спутнице выбраться из судна, они вместе направились по вымощенной булыжником тропинке к тайницкой калитке – каковая здесь, на острове, была «тайной» только по названию.

– Люди сказывают, русалки девы зело пригожие, – удерживая спутницу за пальцы, припомнил Василий. – Я вернулся с острова русалок с красавицей ненаглядной, ни с кем не сравнимой. Интересно, что люди о сем ныне подумают?

– Ну, положим, ты туда со мною уплывал, со мною и вернулся, – нашла ему оправдание Софья. – Так что ничего страшного не заметят.

– Ты родилась и выросла на сем озере, лебедушка белая, шея тонкая, волосы золотые, глазки карие, – нараспев произнес княжич. – На камне колдовском греешься, воде жертвы приносишь, взглядом завораживаешь, словами чаруешь, дыханием манишь. Скажи мне, княжна Софья, как можно отличить девицу красную от девы озерной?

– Коли устоять пред девой не способен… Стало быть, чародейка и есть! – многозначительно подмигнула ему девочка.

– И обречен тогда красный молодец до самых своих последних дней…

Договорить княжичу не удалось. Из калитки выбежал Пестун, торопливо поклонился:

– Зухра преставилась, Василий Дмитриевич! Прости, недосмотрели…

– Умерла? – отпустив руку спутницы, переспросил изменившийся в лице паренек. – Но как это случилось, почему? Она же была весела и здорова!

– Вскорости после того, как ты отплыл с Софьей Витовтовной, – покосился на девочку старый холоп, – нашли ее лежащей возле лестницы. Уже без дыхания.

– Упала? О ступени ударилась? – с тревогой спросила княжна.

– Крови не было, – покачал головой Пестун. – Хотя, может статься, перелом внутренний, под кожей. Такое случается.

– Где она?

– В молельную комнату отнесли, – снова поклонился дядька. – Мы все вспомнить пытались, каковой веры она держалась? Так и не поняли. Посему митрополит решил ее душу по христианскому обряду отмолить. Потому как из святых мест она с тобою приехала и любые ее грехи и язычество былое всяко должны быть прощены. По-христиански, в общем, отчитает.

– Я покажу, где это, Василий, – теперь уже княжна взяла гостя за руку и потянула за собой в замок.

Молельная комната оказалась часовенкой размером всего три на три сажени с крестообразным окном и двумя большими распятиями у двух из стен. И при том – ни одной иконы. Тело Зухры, до подбородка накрытое полотном, лежало на столе, в изголовье склонил голову в молитве митрополит Киприан, держащий в руках перед собой массивный крест.

– Как же так? – подошел ближе к усопшей княжич, положил ладонь невольнице на ногу. В его душе было пусто и черно, на сердце скребла тоска: – Почему? Еще утром она не ощущала никаких недугов, а сейчас ее уже отпевают!

– Все в руках божиих, чадо мое, – прервав молитву, ответил ему святитель. – Люди смертны. У них случаются скрытые недуги, они оступаются, а порою просто давятся пищей. Жизнь и смерть надобно принимать как данность и всегда быть готовым покинуть сей грешный мир. Всегда надобно вовремя исповедоваться и причащаться, дабы душа всегда была чиста и в надлежащий час вознеслась в небесные чертоги, а не скиталась в адовых пустошах…

Софья тоже смотрела на опущенные веки невольницы и слабо усмехалась.

Ее расчет оказался точен. Разумеется, холопы не стали прибираться в хозяйской опочивальне. Наводить порядок, чистить и убирать – бабье дело. И разумеется – рабыня не устояла перед соблазном допить хозяйское вино. Но самое главное – смерть случилась, когда княжна была далеко посреди озера. Сиречь – находилась вне всяких подозрений.

– Ну что, получила, худородка? – одними губами прошептала Софья. – Так кто из нас в итоге оказался хитрее?

Девочка подступила к гостю и, согнав улыбку, сзади обняла Василия:

– Мне так жаль, княже… Мне так жаль… – Она ткнулась лбом в затылок паренька, прошептала: – Крепись. Сочувствую твоему горю. Она была тебе дорога, Василий?

– Она служила мне больше четырех лет, – сглотнул княжич. – Проехала со мною через все края тысячи верст, отказалась от свободы возле собственной деревни, дабы остаться рядом. И вот… Почти у самой Москвы… – Он вздохнул. – Я привык к ней так же, как к своему поясу, как к своей одежде. Всегда рядом, всегда преданная. И вот вдруг… Ее больше нет…

– Я знаю, что можно для нее сделать… – еще тише сказала девочка.

– Софья, ей не поможет уже ничего! – снова горько сглотнул паренек. – Она мертва!

– Тс-с… – дохнула сзади в самую шею девочка. – Ее нельзя оживить, но можно указать верный путь ее душе. Отдать ей последний долг, проводить в царствие мертвых. Святилище всех богов находится здесь совсем неподалеку. Давай устроим тризну от ее имени, поклонимся духам земли, воды и небес. Духи найдут для Зухры путь к ее богам, ее радуницам и ее предкам. И ее душа обретет покой. Зухра мертва, но я знаю, как можно помочь ее душе, Василий… Ты этого хочешь?

– Да, конечно! – повернулся к Софье княжич.

– Тише! Мы же в храме! – опять осадила его девочка, наклонилась вперед и перешла на шепот, дыша в самые губы: – Киприан услышит, ругани не оберешься. Я возьму ее волосы и ее имя и приготовлю кутью. Завтра отвезем сию жертву в угощение богам и сотворим правильные поминки.

Она чуть отодвинулась, широко перекрестилась, поклонилась покойнице, святителю и распятиям и вышла из замковой молельни.

Василий пробыл возле мертвой невольницы больше часа, навсегда прощаясь со своею первой любовью. После чего, примирившись с потерей, поднялся к себе.

К утру же внутри у княжича осталось только сосущее чувство непривычного одиночества.

Зухры ему очень не хватало. Очень сильно!

Но тем не менее – она была всего лишь подарком царя Тохтамыша. Служанкой. Княжич ее не выбирал, не искал, он не намеревался связывать с нею своей судьбы. И потому сия потеря не казалась Василию столь уж совершенно невосполнимой.

Однако Софья о сем смирении своего юного гостя пред волей Господа, понятно, не догадывалась и еще перед завтраком предупредила княжича:

– Я сделала все нужное, Василий… Коли хотим успеть вернуться засветло, надобно отправляться сразу после трапезы. Там двадцать верст в один конец!

– Я готов хоть сейчас, – развел руками паренек. – Я путник, мне переодеваться не надобно. Мой дом седло.

– Как ты романтичен, – чуть прикусила губу девочка. – Хотела бы я произносить подобные слова с такой же легкостью!

– Ну, для этого женщине придется одеваться по-татарски, – улыбнулся ей княжич. – Ездить верхом удобнее в шароварах.

– Всегда мечтала примерить такой наряд, – честно ответила девочка. – Но, боюсь, матушка и батюшка не поймут. Придется скакать, как умею.

– Скакать?

– Двадцать верст в один конец! – напомнила княжна. – Коли ехать в повозке, обернуться за день будет невозможно.

В это утро Софья выбрала платье с атласным верхом, покрытым серебряной вышивкой, и бархатной юбкой и бархатный же берет с большим аметистом и высоким многоцветным пером. На ушкуе молодые люди переправились на берег. Княжич кинул на плечо выданную спутницей чересседельную сумку, они вместе дошли до старого замка, где конюхи оседлали для них тощих арабских скакунов. Обычное седло для княжича, седло с высоким стержнем – для княжны.

– Поможешь? – многозначительно прищурилась девочка.

Паренек взялся за стремя. Софья поставила левую ступню прямо ему в ладонь, толкнулась, поднимаясь наверх, высоко вскинула правое колено. На миг Василий увидел под взметнувшейся юбкой обе ее светлые изящные ножки – всадница зацепилась изгибом ноги за выступающий стержень, тут же расправила юбку. Вскинула брови, с трудом сдерживая ехидную усмешку, и кивнула:

– Спасибо, уже все. Стремя можно отпускать.

Василий невольно скользнул взглядом по столь быстро исчезнувшему под тканью сокровищу тракайской княжны, ощущая внезапно вспыхнувшее в груди сладкое томление, и, не устояв перед соблазном,протянул руку к обрисованному бархатом колену…

– Мы опаздываем! – весело напомнила ему всадница и в самый последний миг пустила коня вскачь.

Паренек недовольно фыркнул, добежал до второго скакуна, запрыгнул в седло и погнался за девочкой через тянущийся вдоль берега осинник.

Породистые лошади могли мчаться на рысях очень долго, не теряя дыхания, и примерно через час молодые люди увидели впереди высокие кресты. Здесь Софья придержала гонку, перейдя на широкий шаг. Где-то через версту дорога привела путников к густой березовой роще, покрывающей холм с крутыми склонами. Княжна натянула поводья, повернула голову.

Василий торопливо спешился, подбежал к ней, и девочка спрыгнула с седла прямо к нему в объятия. На несколько мгновений замерла, прижавшись губами к теплой шее и ощущая сильные руки у себя на спине. Затем повела плечами, освобождаясь. Прошептала:

– Привяжи коней. Я возьму горшок.

Вместе они вошли в рощу, деревья в которой тут и там были увязаны атласными и полотняными разноцветными ленточками, а местами – и полотенцами. По дорожке, засыпанной толстым слоем желтого песка, они углубились в заросли, следуя на аппетитный запах вареного мяса и потрескивание огня.

На самой вершине холма березы расступались. Здесь стоял длинный стол, здесь кипели над очагами большие медные котлы, здесь возле самых крупных деревьев собрались десятки смердов, мужчин и женщин в чистых одеждах. Кто-то стоял на коленях, кто-то просто сложил перед собой ладони и опустил голову, кто-то прижимался к стволам, словно пытаясь обнять могучие многоохватные деревья.

Поддавшись порыву, московский наследник подошел к одному из этих белых великанов, прижался к нему лбом – и ощутил свежесть и могущество, что текли к солнцу под совсем тонкой корой.

– Рад узреть тебя снова, моя знатная умница!

Василий повернулся на голос. За его плечом невысокий – почти на голову ниже княжича – и некрупный мужчина обнимал его спутницу. Вытянутая шапочка из белого сукна, выбеленная полотняная рубаха до колен, белые штаны, заправленные в белые же войлочные сапожки выдавали в незнакомце волхва. Вопреки обычаям – чисто выбритого, без усов и бороды.

– Прости, Гореслав. Мне не удается вырваться сюда уже целый месяц.

– Жаль, дитя мое. Очень жаль. Мне еще так много хочется тебе рассказать!

– Полагаю, вскорости все переменится, Гореслав. Матушка сейчас в орденских землях, отец должен отправиться за ней. Тогда я смогу появляться здесь хоть каждый день!

– Это хорошо, – кивнул волхв.

– Я принесла поминальную кутью, Гореслав, – протянула мужчине горшочек девушка. – В замке умерла девушка неведомого рода, неведомой веры. Мы хотим проводить ее душу домой, указать ей путь к ее посмертному царствию. Но не знаем как.

– Хорошо, – волхв принял горшок, поставил на стол. Сложил ладони перед собой, опустил веки, молясь. Затем распрямился и громко воззвал: – Подойдите ко мне, дети мои! Наша сестра нуждается в нашей помощи. Давайте примем ее последнее угощение и помолимся духам земли, воды и неба, чтобы они приветили ее душу, окружили своей заботою, узнали и проводили к любимым предкам!

Послушавшись волхва, смерды один за другим стали подходить к столу, брать из горшочка по щепотке угощения, класть в рот. Затем молящиеся отходили к деревьям, касались их и замирали на некоторое время.

Софья нашла взглядом Василия, легким кивком подозвала его к себе:

– Давай… Нужно проводить Зухру надлежащим образом.

Паренек послушался и тоже взял из горшка немного вареной пшеницы с медом и орехами, положил в рот, прожевал. Прижал ладонь к холодному шершавому стволу ближайшей березы, целиком увешанной лентами и полотенцами, – на нижних ветвях свободного места не оставалось вовсе, на ветвях выше ленты шелестели так же густо, как и листва. Мысленно позвал свою служанку:

– Прощай, моя нежная Зухра! Не заблудись в сем мире, не становись неприкаянной душой. Пусть духи трех стихий укажут тебе верный путь к покою и отдыху…

Тем временем волхв взял сильно опустевший горшочек и пошел по тропинкам священной рощи, разбрасывая тут и там щепотки кутьи.

– Гореслав угостит поминальной кашей богов и духов, – тихо объяснила девочка. – На сем тризна закончится. Боги проявят к душе Зухры благосклонность и укажут ей нужный путь.

– Спасибо тебе, Софья, – взяв за руки, посмотрел ей в глаза княжич. – Ты оказалась такой отзывчивой… Такой доброй… Ты так постаралась для моей служанки! Хотя она была тебе совсем чужой. Я тебе очень благодарен.

– Мне было нетрудно… – Девочка отвела взгляд, сглотнула и улыбнулась: – Смотри, чашечник высох!

Она указала на большой валун с большой выемкой наверху.

– Помнится, это камень Триглавы. Когда дождь наполняет сию чашу, вода пропитывается божьей силой и становится целебной. Там дальше камень Макоши, вода из него способствует чадородию. А вот этот… – Девочка взяла Василия за руку и провела по тропинке дальше, указала на остроконечный гранитный валун, причем выемка в нем находилась как раз на самой макушке. – Это утренний камень, он же громовой, посвящен Перуну. Если парень и девушка вместе выпьют из сей чаши, то их судьбы и души накрепко связывает воля грозового бога. Всего два-три глотка, и они будут вместе навсегда!

Софья присела рядом, заглянула в чашу:

– Сухо. Дождей больше полумесяца не случалось.

– Можно налить, – зачем-то предложил Василий.

– Налить не считается, – мотнула головой девочка и раскрыла ладони кверху. – Воду должно даровать небо. Священной становится только дождевая.

– Пить нужно из чаши? – примерился княжич. – Но ведь вдвоем тут не подобраться!

– Для меня это тоже загадка, – подняла на него взгляд юная княжна. – Сказывают, многим удается. Однако я такого ни разу не видела. Всегда мечтала попробовать. Но для этого нужно кого-то…

Она не закончила и резко поднялась, оказавшись со спутником лицом к лицу. Тихонько стукнула пальцем по носу паренька:

– Но ведь чашечник все равно сухой…

Софья устремилась по тропинке дальше, остановилась между двумя березами, глядя на текущую снизу реку. Раскинула руки, глубоко вздохнула, обернулась:

– Как же тут хорошо!

И они снова оказались лицом к лицу, глаза в глаза. Василий взял девочку ладонями за талию и, поддавшись наваждению, наклонился…

– Гореслав вернулся! – В самый последний миг, когда их губы почти уже соприкоснулись, княжна внезапно выскользнула из-под его лица, провела ладонью по плечу паренька, поспешила к столу.

Волхв кивнул молодым людям, зачерпнул из котла варева, налил понемногу в две деревянных плошки. Следуя обряду, Василий и Софья съели эту не самую вкусную, но освященную пищу – что-то вроде разваренной брюквы с репой и с толикой мяса на мягких птичьих косточках. В священных рощах угощение каждый раз оказывалось другим – ибо получалось из подношений верующих. А люди, что ни день, приносили всегда нечто разное.

Разделив общую трапезу, Софья и Василий отправились к лошадям, и княжич опять обратил внимание на огромные кресты, стоящие на краю священной рощи.

– Откуда они здесь? – указал он вперед.

– Кресты-то? Ну-у, так это… – Девочка поправила берет на волосах. – Двадцать лет назад, еще до моего рождения сие вышло. Гореслав сказывал, сюда приехали двенадцать немецких монахов и попытались разорить святилище. Их за святотатство побили, троих на крестах распяли, четверых в реке утопили, а остальные сбежали. Ну, монахи распятые того, померли. А кресты так с тех пор и стоят[19].

– А-а-а… Понятно… – Княжич подумал и перекрестился.

Софья почесала нос – и последовала его примеру.

Молодые люди вышли из рощи. Василий опять придержал спутнице стремя, в награду опять на миг увидев ножки княжны. Затем и сам поднялся в седло. Спросил:

– Выходит, Софья, здешний волхв тебя чему-то обучает? Чему именно?

– Травам, да исцелению ран, да заговариванию детских болячек… – Девочка пнула пяткой коня, заставляя перейти с ленивого шага на неспешную трусцу. – В общем, всему тому, чего хозяйкам да мамкам и девкам знать полагается. Да еще мхам и звездам обучает. И гаданию немножко. А тебя самого чему в Сарае учили?

– Ой, лучше не напоминай! – взмолился Василий.

– Это почему? – засмеялась княжна.

– Астролябии и счету, географии и науке денег, – принялся загибать пальцы паренек. – Житию сына солнечного луча воина Чингиса, основателя царского рода, и поэзии, трансмутации элементов и арабскому письму… Как же хорошо, что я оттуда сбежал!

– А я Гореслава сама писать учила, – похвасталась девочка. – Он, оказывается, не умел!

– Как же тогда ты сей наукой овладела?

– Мама просветила…

За беседой путники и сами не заметили, как снова оказались возле старого замка.

Василий принял с лошади Софью и задержал в крепких объятиях.

– Какая ты… – смотря в ее карие глаза, сглотнул он. – Ты добрая, отзывчивая. Ты интересная и невероятно красивая. Лучше тебя, вестимо, нет никого на всем этом свете!

Девочка уперлась лбом в его лоб, негромко призналась:

– Ты тоже ничего… – Софья засмеялась и побежала к причалу.

– Скажи, княже, а твоих лошадей когда к отъезду готовить? – спросил пожилой холоп, принявший поводья уставших скакунов. – Можно их на выпас выгонять али пусть тут, на сене маются? Живая травка-то, княже, она ведь для скотины завсегда приятнее. Может, все-таки на луга их пустить?

Василия словно бы окатило из ушата ледяной водой. Он со внезапной ясностью осознал, что все происходящее – не навсегда. Карие глаза и алые губы, горячие прикосновения, восхищенные взгляды, задорный смех и искренняя грусть от смерти незнакомой невольницы. Все это – вот-вот закончится. И пускай ему удалось убедить Киприана задержаться здесь еще на несколько дней – но ведь невозможно сидеть в гостях вечно! Рано или поздно, но ему придется подняться в седло и навсегда оставить тракайскую княжну у себя за спиной.

Навечно…

Холопу он так и не ответил. Неопределенно взмахнул рукой и отправился к причалу.

– Что с тобой, Василий Дмитриевич? – сразу почуяла неладное девочка, подступила вплотную, положила ладонь княжичу на щеку, с тревогой заглянула в глаза. – Тебе нехорошо?

Паренек вздохнул и прижал ее руку своей, не позволяя отдернуть. Он молчал, и только темный, вместо привычного озерно-синего, взгляд подсказывал, что в душе московского наследника творится нечто неладное, что она рвется на части и никак не желает собираться обратно.

Широкая лодка привалила к причалу, приняла молодых людей, доставила на замковый остров.

– Ты покажешь покои своего отца? – глухо спросил Василий.

– Конечно. Они неподалеку от твоих.

Княжич и княжна поднялись наверх, прошли по коридору. Девочка придержала Василия у одной из дверей, указала подбородком:

– Здесь…

В своем доме Витовт никого не опасался, и потому стражи у его дверей не стояло. Василию пришлось постучаться самому, немного выждать, потянуть на себя створку.

На первый взгляд покои хозяина дома выглядели скромнее королевских. И комната меньше, и камина во внутреннем углу не имелось, и ковры на полу были не персидские, а ногайские, без ворса. Стены кирпичные, окна слюдяные. Кресла в углу, лавки по сторонам…

Вот только здесь не стояло постели. А значит – опочивальня находилась дальше, равно как и комнаты для слуг. И сразу становилось понятно, что на самом деле княжеское жилище было куда как просторнее королевского.

Витовт встретил детей на ногах, одетый в коричневую матерчатую шапку, напоминающую чалму, но скрученную всего в один виток, и даже с ниспадающим на плечо хвостом. Коричневая суконная ферязь поверх шелковой рубахи, золотая цепь с массивной подвеской, на каковой скакал всадник с поднятым мечом, плотно облегающие ноги суконные штаны… Почти парадный костюм – и только войлочные шлепанцы подсказывали, что хозяин дома никуда выходить не собирался.

– Чем обязан, Василий Дмитриевич? – учтиво склонил голову литовский властитель.

– Я хочу сказать, княже… – на ходу подбирая слова, заговорил паренек. – Что я есмь урожденный князь московский и владимирский, из старшей ветви Ярославичей и знатностью своего рода никак тебе уступать не могу. И я хочу сказать… Хочу сказать, что у тебя прекрасная дочь. Она умна, добра и прекрасна обликом. И я хочу сказать… Я люблю ее! Я люблю твою дочь, князь Витовт! Я не представляю без нее своей жизни, не могу помыслить о расставании… – Василий опустился на колено и склонил голову: – Посему, Витовт, правитель окрестных земель и властитель озера Гальве… Я прошу у тебя руки твоей дочери!

– Ох, мамочка… – выдохнула девочка и рухнула на колени рядом с ним.

Князь тоже громко крякнул и чуть ли даже не застонал.

Кашлянул.

Затем весомо заговорил:

– Я ничуть не сомневаюсь в твоей знатности и родовитости, Василий Дмитриевич! Зело я горд твоими словами и твоим предложением! Ты нравишься мне, княже, и родство с тобой стало бы для меня великой честью. Да токмо ведомо мне, что на брачные клятвы нет у тебя отцовского благословения. А ну как батюшка твой, покуда ты путешествуешь, надлежащую невесту для тебя ужо сыскал и обещания потребные родителям девицы принес? Кем станет моя дочь единственная при подобном-то исходе? Опять же, и мне самому мой король Ягайло дочку замуж выдавать запретил. И как верный слуга, нарушить прямой приказ своего господина я не в силах. Посему, княже Василий Дмитриевич, как ни жаль мне сего сказывать, однако же в руке моей дочери Софии я вынужден тебе отказать.

– Не-е-ет!!! – вскочила на ноги девочка. – Отец! Как ты можешь?! Не-ет!!!

Княжна стремительно выскочила из комнаты, громко хлопнув за собой дверью.

Василий поднялся с колена. Немного помолчал, борясь с наполняющей душу горечью, тоской, разочарованием, однако нашел в себе силы и вежливо поклонился:

– Благодарю за гостеприимство, княже.

Он вышел в коридор, вернулся в свои покои и что есть силы стукнул кулаком в дверь:

– Пестун, Копуша, вы здесь?! Собирайтесь, завтра уезжаем!

Хозяин замка в эти же самые мгновения вошел в опочивальню, сел рядом с плачущей в подушку девочкой, положил ладонь ей на спину:

– Не убивайся так, доченька… Ты же знаешь, нам не дозволено…

– Как ты мог?! – резко приподнялась и повернулась она. – Как ты мог ему отказать, отец?! Я люблю его, отец! Понимаешь, я его люблю! И он хотел взять меня женой! А ты отказал!!!

– Да пойми же, милая, – попытался обнять ее Витовт. – Нам нельзя…

– Не трогай меня-я!!! – во весь голос закричала Софья. – Я тебя ненавижу!

Она отпихнула князя и выскочила из спальни. Со всех ног промчалась по коридорам, поднялась наверх, свернула перед башней, нырнула под кровлю, забилась в угол у одной из стропилин и затаилась там, уткнувшись носом в колени и увлажняя свою юбку солеными и холодными слезами.

Софья вышла из укрытия только в самых поздних сумерках. Спустилась вниз, осторожно пробралась к амбару, заглянула в угол, выбрала из стоящего там инструмента лопату, деревянную с железной окантовкой по краю, с нею отправилась на берег, к рыбацкому причалу. Осторожно осмотрелась, откинула в сторону берет, стянула с себя платье, скинула сапожки. Оставшись совершенно обнаженной, она огляделась еще раз, перехватила лопату, вошла в озеро, бесшумно хватая воздух ртом. Погрузившись немногим выше пояса, девочка опустила свой инструмент в воду и пошла вдоль берега, вспахивая им дно и тихонько нашептывая себе под нос:

– Просыпайтесь, дочери воды, поднимайтеся. Поднимайтесь из глубин холодных к солнцу теплому, к небу ясному, к ветрам свежим, к волнам высоким. Просыпайтеся, поднимайтеся, себя покажите, на нас посмотрите, о весельях своих поведайте…

Прошептав наговор несколько раз, княжна выбралась на берег, бросила лопату на причал, поспешно оделась. Посмотрела на искрящееся яркими звездами бархатистое небо, облизнулась – и поспешила к замку.

Дождь начался еще ночью – обрушился внезапно, загудев на черепичной кровле, часто-часто забарабанив по слюде в окнах, зашелестев по водостокам, дохнув прохладой в щели под окнами и просочившись влажным дыханием через каминные трубы.

Софья поднялась, оделась сама, набросила поверх платья подбитый соболем плотный суконный плащ, выскочила из опочивальни, метнулась к лестнице, спустилась вниз. Немного постояла, а затем шагнула на мощеный двор, под самые струи. Подставила лицо текущей воде.

– Ты же вся промокнешь, княжна!

Девочка крутанулась на месте и счастливо улыбнулась:

– Ты пришел!

– Я услышал дождь, – развел руками княжич. – И не мог не выйти, не посмотреть. Мне сразу подумалось, что громовой камень, наверное, полон ныне уже до краев…

– Он полон до краев… – словно эхо, отозвалась Софья и подняла ладонь с растопыренными пальцами.

Паренек наложил на ее руку свою, завел пальцы в пальцы, и их рукопожатие сомкнулось крепко-накрепко, не разорвать.

Князь Витовт сидел за своим бюро и просматривал отписки старост и наместников о получившейся к русалиям распашке. Хорошая погода этой весны – с обильными дождями сразу после посева и ясными днями в дни подрастания хлебов – обещала добрый урожай, и властитель вильнюсских земель пытался прикинуть, каковой выйдет прибыль и есть ли смысл нанимать в Любеке ладью, дабы самому доставлять зерно на ганзейский торг. Ведь чем меньше на пути к покупателю посредников – тем больше серебра попадает в свой кошелек. Но вместе с тем нанять корабль – расходы немалые. Вполне способны прибыль от прямой торговли и превысить.

Стук в дверь заставил его обернуться. За порогом мялся старый рыбак, что снабжал кухню свежей озерной рыбой.

– Чего тебе, Карпыч? – снисходительно спросил у верного работника хозяин.

– Дык, княже, – тиская суконную шапку, пробормотал слуга. – Лодка пропала.

– Как пропала? – не понял хозяин замка.

– Дык, это… Хотел снасти проверить… А долбленки у причала нема…

– Куда она могла деться с острова-то?

– Дык, княже… – растерянно развел руками Карпыч.

Хозяин замка замолчал, о чем-то размышляя. Рывком поднялся. Быстрым шагом он дошел до опочивальни дочери, толкнул дверь, прищурился на застеленную постель. Громко крикнул:

– Где Софья?!

Из соседней комнатки высыпали девки, почтительно поклонились:

– В опочивальне ночевала, княже, – поспешно отчитались они. – В постельке своей спала. Поднялась до рассвета, сама. Погулять пожелала.

– Дуры! – кратко отчитал их Витовт, растолкал, поспешил дальше и вскоре ударил в двери королевских покоев, забежал в них. Наскоро осмотрелся, толкнул створку в комнату слуг: – Где княжич?!

– Велел в дорогу готовиться, – вскочили холопы. – Однако отлучился утром и до сих пор, вот, не показывался. Может статься, у святителя? Может, молятся перед отъездом?

– Проклятье! – оттолкнулся от косяка Витовт и снова поспешил по коридорам.

Трокский князь не сильно удивился, когда ни его дочь, ни юный гость не вышли к ужину. Не удивился, когда не появились за завтраком. Он не удивился бы даже, коли Василий Дмитриевич уехал бы не попрощавшись. Все же обиду мальчишка стерпел сильную, понять сие можно. Но, похоже, хозяин замка сильно переборщил со своим пониманием!

Витовт вбежал в молельную комнату, скользнул взглядом по голым стенам и громко спросил стоящего у распятия святителя:

– Где княжич Василий?!

– В дорогу звал сегодня, – повернулся к нему митрополит. – Однако же покамест не появлялся. Дождя, вестимо, испугался.

– Проклятье! – в сердцах ударил кулаком в стену хозяин замка и во весь голос крикнул на слугу: – Бей в било, Карпыч! Холопов к оружию! Всех свободных ко мне!

– Да что случилось-то, сын мой? – спросил его в спину Киприан.

– Похоже, эти мелкие паршивцы сбежали, – снова ударил кулаком в стену князь. – Проклятье! Моя дочь удрала с проходимцем!

Рыбацкая долбленка нашлась уже через час – на берегу возле старого замка. Витовт в окружении пятнадцати холопов, одетых в войлочную броню и с мечами на боках, притопнул ногой, зло пнул лодку пяткой, добежал до конюшни:

– Моя дочь здесь была?

– С княжичем, – охотно подтвердили слуги, как раз задающие сено лошадям. – Велели, как вчера, двух арабов оседлать да прямо в дождь на них и умчались.

Князь шумно втянул влажный воздух и резко выдохнул:

– Седлать всё! Всех лошадей, каковые есть! И вы тоже поскачите с нами!

Как раз в это самое мгновение Василий и Софья опустились на колени возле бледно-розового остроконечного камня с выбоиной на макушке. Полная до краев чаша продолжала пениться и дрожать от постоянно падающих в нее дождевых капель.

– Уверен ли ты в сем, мой сказочный принц? – глядя в глаза пареньку, спросила Софья.

– Всем сердцем и без колебаний! Готова ли ты на сие, прекрасная княжна?

– Всем сердцем и без колебаний… – перешла на шепот девочка.

Вместе они наклонились над громовым камнем и, чтобы дотянуться до воды, соприкоснулись щеками, а затем и уголками губ. Сделали по паре глотков свежей прохлады, и, так уж получилось,их губы слились в жарком, жадном и нестерпимо-долгом поцелуе…

Когда князь со свитой спешился под тремя крестами, дождь наконец-то утих, и в плотной пелене облаков даже появились первые голубые просветы. Бросив лошадей, Витовт побежал по тропе святилища, на полпути грозно закричал:

– Не ври мне, Горестав! Я видел своих лошадей у коновязи!

– Твоя дочь, сын мой, велела вернуть скакунов тебе, – вышел навстречу волхв в мокрых насквозь белой рубахе и шапке. Сухими у него оставались только штаны и босые ноги. – Сказывала, от тебя ей более ничего не надобно и видеть она тебя не желает.

– Где она?! – еще сильнее повысил голос властитель вильнюсских земель. – Говори, волхв, ибо ныне я готов на любое святотатство!

– Ты напрасно меня пугаешь, Витовт, ибо я и без того чувствую боль отцовского сердца, – покачал головой мужчина. – Но кто я такой, чтобы останавливать дочь князя в ее воле? Могу лишь поведать об одной оговорке твоей кровинушки. Софья спросила меня, в каком месте можно купить быструю парусную лодку.

– Что ты ответил?

Волхв молча пожал плечами и указал на текущую под холмом реку.

– За мной! – Князь развернулся и широким шагом направился обратно к лошадям.

– Прикажешь пошарить у причалов, княже? – забежал вперед один из холопов.

– Нет… – Витовт остановился возле своего скакуна, положил ладони на луку седла. – Нет, Чернак. Моя дочь не настолько глупа, чтобы оставить для неминуемой погони столь простую подсказку. Думаешь, Софья поплывет вниз по реке к землям Ливонского ордена, к Московии отнюдь не дружелюбного? Затем морем к Новгороду, ныне к Москве и вовсе враждебному? И после через них на Русь? Получается страшно долгий кружной путь и к тому же дважды опасный для мальчишки. Не-ет, Чернак, это обманка. Она пытается пустить нас по ложному следу, увести отсюда как можно дальше. Даже лошадьми ради сего пожертвовала… Впрочем, арабские лошади слишком заметны, каждая как половина замка стоит. Так что сия жертва вполне разумна.

– Тогда где они?

– До Москвы отсель два месяца пути, – прищурился князь. – Девице верхом столько не проскакать. Да и приметна больно знатная женщина в седле. Им нужен крытый возок. А возок не репа, так просто на торге не купишь. Продавцов искать надобно. А это время. Скакали они сюда под дождем. Налегке, без дорожной одежды. Стало быть, им нужно обсушиться, переодеться… К знакомым или родичам Софье идти нельзя, сразу выдадут. Остается… Остаются только постоялые дворы.

Витовт щелкнул пальцами и положил ладонь холопу на плечо:

– Пошли двух толковых воинов к реке. На всякий случай. Пусть посмотрят, спросят, поищут. Мало ли что? А мы пошарим в слободах.

Вильна была городом небольшим и не торговым, а потому постоялых дворов в ней имелось всего три. Княжеская свита с ними особо не церемонилась: холопы выбивали калитки, врывались, раскрывали ворота и тут же разбегались во все стороны, шаря в амбарах, хлевах и на конюшнях, рылись на кухнях и в хозяйских комнатах, открывали, а кое-где и вышибали двери гостевых светелок, распахивали сундуки, переворачивали лавки, шарили в перинах.

В первом заведении старания холопов ничего не дали, но вот во втором, едва воины разбежались по дому, тут же послышался крик:

– Княже, сюда!

Витовт забежал наверх, заскочил в светелку, из каковой раздался призыв, и зарычал от ярости, увидев свою дочь в одной нижней рубашке и обнаженного по пояс Василия!

– Не смей, отец! – вскочила Софья и раскинула руки, закрывая спутника собой. – Ты опоздал, мы пили из громового камня! Теперь нас ничто не разлучит! Посмеешь перечить Перуну, он сожжет тебя молнией!

Трокский князь спорить не стал. Что есть силы ударил кулаком по створке двери и махнул холопам:

– Вяжите их накрепко и кидайте через седло! Токмо замотайте хорошенько, дабы здешняя чернь моего вечного позора не увидела…

Спустя четыре часа пленники лежали на полу в хозяйских покоях Тракайского замка, а все еще пребывающий в бешенстве князь Витовт ходил между ними, изрыгая проклятия:

– Как вы могли?! Ты, Василий, коего я принял как родного сына, каковому дал приют и отдых, с каковым делил хлеб и вино! Как ты мог похитить мою дочь?!

– Я не желаю ей бесчестья, княже! – извернулся на полу паренек. – Я люблю ее и хотел жениться на ней. Я желаю этого всем сердцем!

– Без моего благословения?! – Трокский князь наступил сапогом ему на грудь. – Увезя, словно подлый тать, из-под отцовского крова?! Как ты мог, как ты посмел?! Где твоя честь? Где твое достоинство? Ты опозорил мою дочь! Такова твоя любовь, мальчишка?! Покрыть избранницу позором?!

– Не трогай его, отец! – забилась на полу Софья. – Это я, я! Я люблю его! Я сама с ним ускакала! Я сама пила с ним из громового камня! Теперь мы связаны волей Перуна, и этого сочетания не разорвать даже тебе!

– Это богохульство! Это разврат и бесовство! – теперь возмутился уже святитель Киприан, тоже пребывавший здесь. – Сочетание на капище по языческому обычаю не есть истинное божье таинство! Истинным браком возможно венчаться токмо в православной церкви христовой!

– Если ты разлучишь нас, отец, на тебя обрушится гнев Перуна!

– А ты, ты, Софья! – перешел к девочке князь. – Ты же моя дочь, ты княжна, а не блудливая кошка!

– Я люблю его, отец, люблю! Теперь мы будем вместе навсегда! И в сей жизни, и в небесном царствии! Мы пили из громового камня! Теперь тебе не разлучить нас, даже если ты утопишь нас в озере! Мы сгинем здесь, но воссоединимся в Золотом мире!

– Не искушай меня, Софья! – снова зарычал Витовт.

– Шабаш языческий не есть таинство брака! – снова встрял Киприан. – Вы ныне обычные блудодеи, а не супруги! Венчаться надобно в церкви!

– Да отстань же ты, святитель, со своим венчанием! – не выдержал даже трокский князь. – У меня дочь заблудила, меня гость предал, а ты токмо об одном печешься!

– Все в руках Божьих! – воздел перед собой нагрудный крест святитель. – Коли случилось сие безобразие, стало быть, такова Божья воля, сын мой! Ибо сказано в Писании, что без воли Господа нашего даже волос не упадет с головы ребенка.

– В чем же его воля при сем блудодействе, митрополит? – зло рявкнул на Киприана хозяин замка.

– Раз уж случилось подобное злополучие, – развел руки в стороны святитель, – во имя сохранения чести сей девицы и ради соединения их сердец надобно соединить молодых таинством брака.

– Вопреки приказу короля? Чтобы Ягайло объявил меня изменником? Хочешь увидеть мою голову на плахе?

– Я могу свершить сие тайно.

– Какой смысл в тайном венчании, святитель?!

– Ты забываешь, княже, что я есмь митрополит литовский и русский, а не волхователь с дикого капища! – теперь повысил голос уже Киприан. – И слово мое пастырское весьма весомо! Коли я скажу, что раб божий Василий венчан во Христовом браке и ему воспрещено становиться двоеженцем, мне поверят. Поверит даже великий князь Дмитрий Иванович, буде вдруг он решит избрать для сына иную невесту! Мне поверит даже король польский и литовский Ягайло, буде вдруг ему явится блажь выдать твою дочь куда-то на иную сторону! Но до того часа, когда понадобится мое слово… – святитель ласково улыбнулся трокскому князю. – До сего нужного всем нам троим часа я вполне могу помолчать.

– Рано или поздно сие все равно раскроется… – уже без прежней ярости ответил Витовт.

– Все в руках Божьих, – снова вскинул ладони к потолку митрополит. – Мир переменчив. Может статься, вскорости сие известие будет уже безопасно и для тебя, и для сих юных чад.

Святитель прошелся по горнице, смотря сверху вниз на неприлично полуголых молодых людей, затем вернулся к хозяину замка и шепнул ему в самое ухо:

– Ты хочешь стать тестем великого князя Московского или нет, Витовт? Тестем одного из сильнейших христианских правителей? Господь повернулся к тебе любящим ликом, сын мой, и дарует тебе невероятную удачу вопреки воле сильных мира сего и твоим собственным страхам. Василий любит твою дочь и станет верным союзником. Так чего же ты медлишь?

Митрополит зашел Витовту за спину и остановился там, давая мужчине время подумать.

Тот несколько раз глубоко вздохнул, ударил себя кулаком в челюсть, помял зубами нижнюю губу и наконец заговорил:

– Душа моя полна печали из-за вашего проступка, дети мои, – перекрестился князь. – Но сердце мое полно любви. Я люблю тебя, доченька. И я тебя прощаю. И раз уж так, то прощаю и тебя, княжич Василий.

Хозяин дома потянул из ножен косарь, наклонился и разрезал тугие веревки на руках молодых людей.

– Вы победили, дети мои. Снисходя к вашей отчаянной любви, я дарую вам обоим свое отцовское благословение. Но в наказание за ваш проступок венчание будет тайным и случится немедленно! Никаких торжеств и гуляний! И да пребудет с нами милость Господа нашего Иисуса Христа! – снова перекрестился Витовт, в силу обстоятельств стремительно обращаясь в православие. – Чует мое сердце, сия милость всем нам уже очень скоро понадобится.

23 августа 1387 года

Литовское княжество, Тракайский замок

Все случилось быстро. Настолько стремительно, что Василий Дмитриевич поначалу даже не успел сообразить, что именно происходит. В тот самый миг, когда княжич принимал из рук митрополита Киприана причастие, замковая часовня внезапно наполнилась толпой и шумом, а забежавшая одной из первых Софья кинулась ему на шею, крепко поцеловала, сжала в объятиях и быстро, громко заговорила в самое ухо:

– Беги, любимый! Скорее! Беги, спасайся! Холопы твои ужо сбираются, рухлядь сгребают, сумки вяжут. Скорее!

– Чего случилось-то? – совершенно растерялся от неожиданного напора молодой человек.

– Гонец из Вильно примчался, мой мальчик! – громко объявил из дверей князь Витовт. – Король Ягайло ныне там, приехал с огромною свитою. В любой миг может и сюда заявиться. Заставать у меня в гостях сына московского властителя ему вовсе ни к чему. Да и как с тобой поступит, неведомо. Недавно у него война с батюшкой твоим приключилась из-за смоленских земель. Может и в кандалы заковать, дабы уступку какую от Дмитрия Ивановича истребовать.

– Обезумел совсем Ягайло! – выдохнула девушка. – Истинно зверем стал! Священные рощи вырубает, костры святые тушит, волхвов режет. Окончательно рассудка лишился. Злобен. Лучше беги!

– А как же ты?! Поехали со мной!

– Я не могу, – мотнула головой Софья. – Ягайло голову отцу отрубит. Лучше ты потом меня к себе призовешь. Спеши!

– На Смоленский тракт отсюда сразу не выезжай! – предупредил Витовт. – Там многолюдно, могут узнать. Поначалу скачи на Гродно. Оттуда и повернешь. Я так мыслю, там уже толпа схлынула, вся польская свора здесь… Будь скромнее, не попадись!

– Я люблю тебя, мой родной, – крепко поцеловала Василия в губы девушка. – Беги прямо к причалу, лодка ждет. Только бы успеть!

– Я напишу… – на миг сжал ее ладонь молодой человек, поклонился хозяину замка и поспешил наружу.

Спустя несколько минут он вместе со столь же растерянными и напуганными дядьками спрыгнул в лодку, а еще через полчаса – все трое уже уносились на рысях по влажной после недавнего дождя лесной дороге.

Дожди преследовали путников весь оставшийся путь. Княжич купил себе и слугам две пары хорошо провощенных дорожных плащей – но помогало сие очень мало. Странники промокали, и им все равно приходилось чуть ли не через день надолго останавливаться, чтобы обсохнуть перед очередным переходом. В результате относительно легкий двухмесячный путь по хорошо обустроенному Литовскому тракту растянулся на полных четыре месяца, и в ворота Московского Кремля Василий Дмитриевич въехал только после первых ноябрьских заморозков.

В возмужавшем воине, на губах и подбородке которого уже начали темнеть еще мягкие, короткие волоски, никто из стражников княжеского сына не признал – однако Пестуна и Копушу знали почти все, и потому задержать гостя караулы не посмели. По счастью, примерно на полпути через крепость один из встречных бояр все же догадался, что именно происходит, – и метнулся к ближайшей звоннице, схватился за веревку, принялся раскачивать набатный колокол. Посему, когда Василий спешился у крыльца Большого Великокняжеского дворца – над городом зазвучал первый тревожный гул. А когда отрок поднялся наверх – дверь распахнулась, и наружу выбежал тучный мужчина в бордовой ферязи с золотым шитьем, опоясанный ремнем с янтарными накладками. Окладистая бородка с проседью, синие глаза под тяжелыми веками.

– Что случилось?! Кто в набат ударил?!

– Здравствуй, батюшка, – несмело улыбнулся гость.

Великий князь замер, прищурился, изумленно охнул:

– Васька?! – и раскрыл объятия, прижал к груди, с силой хлопая ладонями по спине. – Васька, сынок! Бояре! Князья! Смотрите все, мой сын вернулся!

И были пиры, и были матушкины слезы и встречи со старыми друзьями, и было новое знакомство с собственными родственниками, с братьями и сестрами. Ведь, к примеру, второй по старшинству брат Юрий ныне всего лишь тринадцатый год разменял! А пять лет тому, когда Василий отправлялся заложником в Орду,был несмышленым восьмилетним ребенком. Остальные же сестры с братьями – и того младше, так что старшего Василия вообще не помнили.

Были благодарственные молебны и жертвы родовым богам, были долгие рассказы о жизни в Орде и здешних, русских хлопотах, о побеге и долгом хождении «за два моря», и была охота – подзабытая старшим княжичем праздничная лесная забава с погоней за кабанами и поднятием медведей из берлоги.

Здесь, в Москве, охота оказалась вовсе не тем ордынским развлечением, когда Василий и Джелал ад-Дин под хорошее настроение просто садились в седла и уносились в степь искать добычу али на камышовую Ахтубу. Здесь это было сложным, многолюдным и обстоятельным торжеством, каковое начиналось с визита в Посольскую палату нескольких лесников, с поклонами уведомляющих великого князя об обнаружении в лесах матерого красного зверя.

– Коли нашли, надобно нам с сыновьями оного взять! – громогласно отвечал им с трона великий князь и объявлял свите свою высшую волю: – Сбирайтесь, бояре, завтра выезжаем на охоту!

Затем остаток дня слуги суетились, укладывая сундуки и скатки, а тяжело пыхтящие долгобородые бояре в шумных беседах долго обсуждали, каковое снаряжение и каковое оружие надобно с собою брать в этом месяце и по такой погоде, сколько потребно лошадей и возков и какое на сей раз выйдет угощение.

Утром же из ворот Кремля выполз длиннющий обоз, ушедший вверх по Москве-реке на две версты и повернувший там на узкую речушку Боровичку, текущую мимо Красного святилища.

Знатные бояре и княгини ехали на охоту в санях, молодые люди – верхом, наряженные в богатые ферязи с рукавами, опушенные бобром и куницей, а иные и в собольи шубы, опоясанные ремнями с самоцветными накладками, да еще и со сверкающими самоцветными заколками на меховых шапках. Время от времени они начинали трубить в охотничьи рога, чем приводили Василия, отвыкшего от дворцовой суеты, в полное недоумение.

Какой смысл трубить в рог, если ни за кем не гонишься и никого из виду не потерял?

Незадолго до вечера великокняжеский обоз добрался до широкой луговины в окружении могучего черного ельника. Здесь дворцовая челядь споро поставила полтора десятка юрт, развела костер, накидала тес для удобства прогулок, установила длинный широкий стол с высоким троном во главе. И в честь приезда на охоту тут же начался обильный боярский пир…

Княжич сбежал из-за стола задолго до сумерек, благо для наследника престола был возведен отдельный походный дом, в каковом горел свой очаг и имелась отдельная постель. Пить вместе с унылыми престарелыми царедворцами час за часом хмельной мед и закусывать румяными пирогами для него оказалось невмоготу. Отвык!

– Нешто уже устал, Василий Дмитриевич? – удивился Копуша, грея в огне, на кончике своего косаря, солидный шматок мяса. – Вроде как пир в самом разгаре!

– Устал, – не стал спорить княжич. – Пожалуй что, и лягу.

На Василия нахлынули воспоминания о Сарае, и, к его удивлению, они оказались добрыми. Грезилась виноградная лоза над дворами и учение премудрых Истрахана и ходжи Тохана, беседы густобрового святителя Саввы, и даже рассказы бек Салака о великом воине Чингисе, иногда совершенно бредовые, но порой воистину захватывающие! И Василию больше не хотелось утопить этого самовлюбленного болтуна в выгребной яме. Ведь учитель, при всех его недостатках, старался передать детям свое знание, как умел.

– Интересно, чем там сейчас занят Джелал с братьями? – прошептал наследник московского престола. – В степи сейчас зима… Тоскуют, наверное. Токмо шахматами да нардами и пробавляются.

К рассвету охотничий пир начал утихать. Когда хорошо выспавшийся Василий вышел на порог своей юрты, на тесовый помост перед ней,стоящие вдоль стола высокие факелы уже догорали, а слуги убирали полупустые блюда, покамест не выставляя других. Многие бояре все еще продолжали осушать кубки, иные уже дремали, уткнувшись в сложенные руки. Однако трон и многие места пустовали. Вестимо, некоторые «охотники» до своих постелей все-таки добрались.

– Доброго утра, Василий Дмитриевич! – подбежав ко княжичу, лихо поклонился юный темноволосый боярин с большими серыми миндалевидными глазами и багровыми губами навыкате. Судя по наборному поясу из яшмы и янтаря, ножнам с серебряными накладками, опушенной соболем ферязи и яхонту на лбу, сей боярин был довольно знатным. – Как спалось?

– Неплохо… – неуверенно ответил незнакомцу наследник престола.

– Ты меня не узнаешь, Василий Дмитриевич? Я Угрюм Ешичанский! В детстве в шапки играли! – Боярин чуть выждал и уточнил: – Во Христе меня Логоветом нарекли…

– Грек Угрюмый! – тут же вспомнил детскую кличку Василий и порывисто обнял давнего друга. – Тебя и не узнать!

– Сам тоже на три головы вымахал! На охоту едем?

– А-а-а?.. – повернулся к столу княжич и указал большим пальцем на хмельных князей.

– А-а! – небрежно отмахнулся боярин и продолжил: – Лесники сказывают, вепря выследили. Затравим?

– Затравим! – моментально согласился Василий и повернулся к юрте, нырнул под тяжелый полог: – Пестун, Копуша! Пояс, плащ и копье! И коня велите оседлать!

Дядьки, как всегда себе на уме, первым делом облачили его в поддоспешник, затем в юшман, сверху застегнули толстую ферязь…

– Броня-то зачем? – не понял княжич.

– Это же охота… – быстро снаряжая воспитанника, ответили холопы. – Всякое бывает. Вот теперь хорошо! Ступай!

Лошади уже ждали трезвых охотников на краю великокняжеского лагеря. Там же были и копья, и сулицы, и проводники. Вокруг княжича сама собой организовалась свита из нескольких молодых бояр и знатных девиц. Их всех вместе позвали за собой одетые в тулупы смерды на широких лыжах и вскоре вывели к звериной тропе, пробитой в плотных и высоких – местами по пояс! – лесных наносах.

– Куда? – оглянулся на свиту Василий, поставив копье на стремя.

– Куда глаза глядят, княже! – весело предложил Грек. – Тут все от удачи зависит!

Наследник пожал плечами, потянул левый повод, тут же толкнул аргамака пятками:

– Геть, геть! – Он опустил копье наконечником вперед, положив на согнутый локоть, и помчался по звериной тропе широкой рысью, выбивая копытами черную ледяную крошку: – Геть, геть!

Тропа петляла от недавно сгрызенных под корень камышей к поломанному ивняку, от дубовых перелесков к березняку, потом снова повернула в густые ивовые заросли. После почти часовой скачки княжич уже отчаялся догнать зверя и стал подозревать, что повернул не в ту сторону. Пятки его начали реже тыкаться в конское брюхо – и скакун в силу естественной лености перешел с рыси на широкий шаг.

– Обманули лесники! – в сердцах сплюнул Василий. – Нет тут зверя!

– Справа-а!!! – громко закричал сзади Угрюмый Грек.

Княжич повернул голову и сперва увидел белое облако сыплющегося с ивовых прутьев инея, а затем, уже в считаных шагах, из этого облака вынырнули огромные ветвистые рога, накатывающие с невероятной скоростью.

– Оба-на… – растерянно охнул Василий. Поворачиваться самому, поворачивать рогатину времени уже не оставалось, и он просто отпустил ратовище копья, схватился за рукоять сабли, потянул из ножен, наклоняясь навстречу изюбрю, и широким взмахом, что есть силы и с режущим оттягом рубанул нежданного врага аккурат между рогами.

Олень как скакал, так и нырнул под брюхо коню, тут же испуганно вставшему на дыбы и сделавшему несколько шагов назад.

– Князь! Княже! – послышались встревоженные крики. – Ты цел?!

Василий несколько раз резанул воздух, стряхивая кровь, привстал на стременах и громко спросил:

– И кто сказал, что это вепрь?!

Охотники облегченно расхохотались.

– Ого, какой огромный! – испугались боярыни.

– Какой красавец! – восхитились бояре. – Как ты его лихо, Василий Дмитриевич! Да еще саблей!

– Коли изюбрь кинулся, стало быть, выводок рядом! – спохватился боярин Грек. – Чего стоим?

Охотники устремились дальше по тропе, повернули в ивняк, опуская рогатины. Тут же раздались крики:

– Вижу, вижу!!! Обходи!

Вскоре молодые люди стали возвращаться, перекинув через седла кто гибкую лань, кто молодого оленя. Но таких могучих зверей, каковой достался наследнику, больше, понятно, никто не встретил.

С добычей охотники вернулись в лагерь. Довольные собой и разгоряченные, пышущие азартом, они наскоро перекусили, выпили по кубку хмельного меда, поменяли лошадей на свежих и снова поскакали на тропу, на этот раз повернув в другую сторону.

Увы – выследить кабана им так и не удалось. Всадники спугнули только нескольких зайцев да лису. Но по глубокому снегу всем этим зверькам удалось успешно удрать.

В вечеру пир разгорелся с новой силой. Теперь уже не в честь приезда, а за удачливых охотников и за ловкость Василия Дмитриевича в особенности. Княжич благодарно кивал, пил, улыбался – и запоминал тех, кто первым добровольно захотел сплотиться вокруг него, оставив своих родичей или великокняжескую свиту.

Боярин Грек… Князь Рябка, княжич Алексий… Бояре Чисто Поле и Белеут, смолянин Селиван… Люди, которые доверились ему и на каковых, наверное, можно попробовать положиться, возвращаясь в московские дела. А уж там – видно станет, кто чего достоин…

Затем настал новый день и очередное развлечение.

Многочисленная свита верхом и на санях выехала по расчищенной дороге в лес и вскоре окружила небольшое возвышение в вековом сосновом бору. Слуги расстелили ковры, поверх них поставили тяжелое дубовое кресло, куда и перешел со своего возка великий князь, кутаясь в крытую парчой соболью шубу. Усевшись на трон и возложив украшенные перстнями руки на подлокотники, Дмитрий Иванович пригладил бороду и весомо спросил:

– Ну что, кто потешиться желает?

– Дозволь я, отец! – подскакав ближе, спешился прямо на ковер щуплый невысокий мальчишка в горностаевом плаще и такой же шапке.

– Ты всегда первым рвешься, Юра! – с явным одобрением кивнул московский правитель. – Но, может статься, твой старший брат тоже пожелает проявить себя отвагой?

Мальчишка насупился и оглянулся. Василий тронул коня, подъезжая, спрыгнул на снег, тронул плечо брата:

– Не обижайся, Юра. Мы же помогать друг другу должны, а не спорить. Давай ныне ты меня страхуешь, а у другой берлоги я тебя?

Мальчишка кивнул. Расстегнул пряжку и скинул плащ.

Людская толпа загомонила и придвинулась ближе. А где-то там, внизу, под толстым снежным одеялом, еще даже не подозревал об опасности могучий хозяин старого густого бора.

Лесники собрались возле темного продыха у одной из сосен, сунули в отверстие длинные слеги и принялись шуровать что было сил. Холопы тем временем принесли княжичам рогатины и по кубку вина. Братья выпили и разошлись по местам в ожидании схватки. Василий встал напротив продыха. Юрий взвесил в руке копье, кивнул и отошел на три шага левее.

– Проснулся! – наконец предупредил один из лесников.

Тем не менее смерды продолжали ворошить берлогу, пока вдруг одна из слег не взметнулась высоко в воздух.

– Идё-о-от!!! – прыснули в стороны лесники.

Земля внезапно разлетелась крупными белыми кусками, снизу с грозным рыком вырвалась мохнатая громадина. Василий громко свистнул, привлекая внимание, – и медведь двинулся на него, поднимаясь на задние лапы. Княжич перехватил копье, сделал шаг навстречу и с резким выдохом ударил рогатиной вперед, вгоняя ее зверю глубоко в грудь; а затем опустил ратовище, упирая подтоком в землю. Однако грозный хозяин леса не сдался и, напирая вперед, раз за разом взмахивал лапами, пытаясь дотянуться до врага. Копье опасно закачалось, и Василий, опасаясь, что могучий враг повалит его в сторону и сорвется,отпустил рогатину, выхватил саблю. Выждал тот миг, когда лапа двинется к его животу,и скользнул вперед и влево, оказавшись рядом на расстоянии вытянутой руки, и тут же быстрым взмахом рубанул медведя по горлу. Кровь густым потоком хлынула на утоптанный снег – и косматый противник затих, обвиснув прямо на рогатине.

– Ух ты! – распрямился Юрий, поднимая копье. – Да ты, Вась, я вижу, любые стычки мечом заканчиваешь!

– А для чего еще нам клинок надобен? – усмехнулся наследник престола. – Без него ни с человеком, ни со зверем толком не договоришься.

Великокняжеская свита одобрительно закричала, загомонила, захлопала.

– Славный поединок, сынок! – одобрил победу Василия московский правитель, прихлебнул хмельного меда из золотого с самоцветами кубка. – Теперь, полагаю, пора и молодшему удаль показать!

Дмитрий Иванович взмахнул рукой. Подбежавшие слуги помогли ему подняться, отвели и усадили в сани.

Василий Дмитриевич наблюдал за сим с некоторым недоумением. Хмыкнул, быстрым шагом прошел к аргамаку, поставил ногу в стремя и одним рывком взметнулся в седло.

Спустя пару часов обширная свита московского двора собралась на другой поляне, окружив небольшой белый холмик с черным продыхом.

И опять слуги расстелили ковры, выставили трон, усадили в него великого князя.

Лесники зашуровали слегами в берлоге, княжичи взялись за копья. Но на сей раз напротив лаза выпрямился тринадцатилетний Юрий Дмитриевич, а Василий Дмитриевич встал чуть в стороне.

– Береги-и-ись!!! – Лесники разлетелись в стороны вместе со снегом, взметнулась из-под сугроба темная туша, ринулась на первого замеченного врага, грозно щелкая пастью.

Юрий ругнулся, быстро пятясь, несколько раз кольнул вперед, метясь в голову. Зверь дважды отмахнулся, но потом все же поднялся на задние лапы. Княжич, облегченно вздохнув, ударил его в грудь, упер подток в землю… Послышался громкий хруст – рогатина разлетелась на три куска, и медведь рухнул вперед, прямо на мальчишку.

Свита единодушно охнула от ужаса, мужчины поспешно стали спрыгивать, бежать на помощь. Но ближе всех, понятно, стоял старший Дмитриевич – и что есть силы ударил рогатиной в мохнатый бок. Никуда не метясь, просто спихивая медведя в сторону. Тот взревел, распрямился, повернулся к новому врагу – копье вырвалось из рук и отлетело за деревья – и прыгнул вперед. Василий выхватил саблю, рубанул – тоже наугад, увидел перед самым лицом длинные желтые клыки, ощутил удар – и воспарил…

После удара о землю наследник на миг провалился в беспамятство, а когда снова вздохнул и поднял голову – медведь уже предсмертно хрипел, не добравшись до великокняжеского трона и сидящего на нем государя всего лишь нескольких шагов.

– Княжич! Княжич! Василий Дмитриевич! – Наследника подняли сразу несколько рук, ощупали, поставили на ноги. Кто-то изумленно присвистнул.

Василий опустил взгляд и увидел порванную ферязь, а под ней – кольчужные обрывки и лохмотья войлока. Однако до тела черные когти хозяина леса все-таки не достали.

– Пустите!!! Дорогу мне! – раскрасневшийся и окровавленный мальчишка растолкал толпу и крепко обнял Василия: – Спасибо, брат! А то я уж Мару с костяной чашей разглядеть успел! Еще миг, и пришлось бы мне пития ее глотнуть, в царствие мертвое уноситься. Спасибо!

– Мы же братья, Юра! – ответил наследник. – Ты можешь быть во мне уверен. Всегда!

– Спасибо, брат! – еще раз повторил Юрий, чуть отодвинулся и расхохотался: – Но было здорово, Василий, согласись! Вот это охота!

Веселье длилось еще три дня, после чего нагруженный дичью обоз двинулся в обратный путь.

Солидная знать, понятно, снова расселась в санях – молодые бояре вскачь унеслись вперед и уже через пару часов прямо верхом влетели в кремлевские ворота.

По возвращении, понятно, охотников ждали баня и пирушка. Однако Василий за столом засиживаться не стал, только голод утолил – а затем отправился на женскую половину.

– Васенька! – встретила его мягкой улыбкой великая княгиня. – А то я уж беспокоиться начала. Мало ли бывает…

Она обняла сына и трижды его расцеловала:

– Ну, сказывай! Как повеселились, как обогатились?

Евдокия Дмитриевна отпустила сына и отошла к окну, села за столик, на котором лежала открытая доска для игры в нарды.

После долгой разлуки Василий навещал матушку почти каждый вечер, и у них вошло в привычку развлекаться перед сном таким вот немудреным образом. Княгиня Евдокия почти всегда выигрывала – но возмужавшего сына сие ничуть не огорчало. Ведь женщина своим победам искренне радовалась – а для мужчины куда важнее достигать успеха совсем в других деяниях.

– Было интересно, много нежданного, – начал свой рассказ старший княжич, поправляя фишки. – Меня угораздило оленя вместо вепря завалить, даже копье потерял от неожиданности. Но олень могучий выдался, матерый. Как довезут, обязательно рога тебе подарю!

– Это славно, – похвалила его княгиня. – Коли рога оленьи, то для мужчины сие в гордость. А медведей много подняли?

– Пятерых. Четырех свалили, один ушел. Ловкий оказался, быстрый.

– Да-а… Дмитрий Иванович медвежью потеху завсегда любил. Помнится, зимы никак не мог дождаться, чтобы в лес заснеженный забраться.

– Кстати, матушка, скажи, отчего отец совершенно не берет в руки ни меча, ни копья? – бросая в очередной раз кубик, поинтересовался Василий. – Охота была бы веселее, кабы великий князь хотя бы раз… Хоть бы стрелу пустил, что ли? А то зверя все поднимают, а он созерцает токмо издалека да мед хмельной пьет.

– Он задыхается, – заметно погрустнев, тихо поведала княгиня. – После твоего отъезда, Васенька, Дмитрий Иванович начал сильно тучнеть, и ныне ему все труднее ходить. Батюшка твой быстро устает, ему постоянно не хватает дыхания. Когда до нас дошли вести, что ты пропал после набега ушкуйников на Сарай, твой отец учинил поход на Новгород. Но великий князь так и не смог ни разу вынуть меча из ножен! И потому разбойников так и не покарал. Отвернул домой в пятнадцати верстах от Волхова, обойдясь откупом за обиду всего в восемь тысяч рублей.

Евдокия Дмитриевна тоже бросила кубик, передвинула фишки, подняла голову и внезапно улыбнулась:

– Тогда я пришла в бешенство. Ну, когда узнала, что новгородцы откупились не кровью, а золотом! Но поскольку ты жив, то результат похода получается вполне даже удачным.

– Лекари что сказывают?

– А чего они скажут? – пожала плечами женщина. – Меньше кушать советуют, меньше сидеть и лежать, больше ходить. Вот токмо ходить великому князю все труднее, бока же его растут, несмотря на любые воздержания.

Великая княгиня снова бросила кубики и подняла глаза на сына:

– Тревожно мне, Василий. Вестимо, вернулся ты очень-очень вовремя.

В свои покои княжич вернулся в тяжких раздумьях. Походив от стены к стене, встал к пюпитру, развернул на нем лист мелованной бумаги и взялся за перо. Утром же вручил туго скрученный и опечатанный свиток еще сонному Копуше:

– Ты, дядька, и сам знаешь кому, – напутствовал он верного холопа и вручил тяжело звякнувший замшевый мешочек. – Скачи!

8 марта 1388 года

Тракайский замок

Отдав приказ накормить гонца от пуза, напоить до беспамятства и уложить почивать возле печки, князь Витовт поднялся наверх и постучал в дверь дочкиных покоев. Ответа не дождался, толкнул створку… и стремглав кинулся к плачущей на постели дочери:

– Софьюшка, что с тобою?!

– Не зовет… – жалобно всхлипнула девушка. – Батюшка, он про меня никому даже не признался!

– Отрекся?! – похолодел князь, подхватил лежащий на полу свиток, растянул между руками, быстро пробежал глазами и облегченно перевел дух: – Фу-у-уф-ф… Ну, что же ты меня так пугаешь-то?

Витовт отбросил грамоту, присел на край перины, подтянул Софью ближе к себе и крепко обнял, поглаживая по голове:

– Ну что же ты плачешь, доченька? Там половина письма о том, как любит он тебя и тоскует, а ты плачешь! Он же не забывает о тебе, беспокоится…

– Но никому обо мне не признался! – всхлипнула девушка. – И не зовет!

– Правильно не признался, Софьюшка. Не глуп твой суженый, вот и промолчал. Разве ты не читала, как отец его разозлился, когда про Киприана услышал? – наклонился к лицу девушки отец. – Наш святитель личность известная. Кабы Василий твой признался, что это он вас обвенчал, Дмитрий Иванович сразу бы интриги митрополита в сем браке усмотрел! С большим бы подозрением отнесся и разрушить бы попытался. И я его понимаю, сам бы так же поступил! Киприан наш прохиндей еще тот… Посему мудрее будет выждать, дабы известие о нем подзабылось, а опосля отдельно о венчании признаться, о Киприане никак не поминая. Любый твой о сем и пишет. Так что и ты не поминай про Киприана, коли кто спросит, дабы рассказы ваши потом одинаковыми оказались.

– Да? – всхлипнула Софья. – Кому, когда?! Василий меня к себе не зовет!!! Здесь мне свой век куковать придется, в четырех стенах!

– Так уж и весь век, – улыбнулся князь Витовт, гладя ее по голове. – Не беспокойся, еще позовет. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Для такого известия для родителей надобно момент удачный выбрать. Ну, он тебе сам же о сем и пишет!

– И что мне ему отвечать? – шмыгнула носом девушка. – Чтобы до седых волос моих случай удачный для признания выбирал?

– Обожди недельку с ответом, – вскинув палец, посоветовал ей отец. – Дабы мысли улеглись. А то ляпнешь сгоряча лишнего… Когда за грамоту возьмешься, обязательно упомяни, что Ягайло лютует в Литве по-прежнему и что тебе покидать меня опасно. Напиши, дорога покамест ненадежна, меня можешь выдать.

– Я могу отправиться морем, батюшка! – вскинулась княжна. – Весна ведь, март! Лед вот-вот сойдет! По реке к морю и через Новгород! Королю меня на сем пути не заметить, не поймать!

– Милая, милая моя девочка… – покачал головой князь Витовт. – Нешто ты письма вовсе не читала? Или приглашения не нашла и все прочее тоже не заметила?

– Ты о чем, отец?

– Твой красавчик написал, доченька моя, что великий князь недужит сильно, плохо ходит, тяжко дышит и беспокоить его лишний раз боязно.

– Мы-то тут при чем?!

– Софья!!! – повысил голос хозяин Тракайского замка. – Нельзя жить одним днем! Думать надобно о будущем, на годы вперед, о судьбе своей беспокоиться будущей!

– О чем, отец?! – выкрикнула девушка. – Чего еще ты от нас с Васенькой хочешь?!

– Вспомни о том, кто твоя бабушка! – так же громко ответил князь Витовт. – Вспомни о том, чья кровь течет в твоих жилах! Али ты думаешь, для московских людей сие останется великой тайной? Боже упаси, Софьюшка, коли ты приедешь к Василию и после этого что-то случится с его отцом! Будешь рада, если тебя после этого просто изгонят, в дегте хорошенько вымазав! Ибо виноватой во всем тут же окажешься ты! И даже муж великий князь тебя от общей людской ненависти не спасет. Сживут!

Софья всхлипнула еще раз, но теперь промолчала.

– Лучше потерпеть несколько месяцев или даже год, но спасти свое будущее, – понизил голос Трокский князь. – Пусть Дмитрий Иванович исцелится. Или… Или… – многозначительно повторился Витовт и предупреждающе покачал пальцем: – Но тебя в сей час там даже близко быть не должно!

Девушка сглотнула.

– Выжди недельку, – повторил свой совет князь Витовт. – А потом напиши все, чего токмо душенька твоя попросит. Но не забудь упомянуть про Ягайло и здоровьем великого князя Московского тоже сильно побеспокойся. – Мужчина вздохнул. – Конечно, лучше бы всего ему окрепнуть. Так в письме Василию Дмитриевичу и пожелай.

* * *

Великий князь Дмитрий Иванович чужих писем не читал – но явственно ощущал неизбежное и постоянно держал сына при себе, помогая Василию вникать в державные дела, рассказывая об уговорах и клятвах, о друзьях и соперниках, о доходах и тратах. Неделя проходила так за неделей, месяц тянулся за месяцем. Коли смотреть каждый день – никаких изменений в московском властителе не замечалось, и многие бояре даже утверждали, что великий князь пошел на поправку. Однако к концу лета государь уже вовсе не мог ходить без помощи холопов, к зиме же для него были изготовлены носилки с креслом.

Увы, но очень скоро Дмитрий Иванович стал задыхаться даже в них, оставаясь в сознании только лежа в постели.

К весне великий князь вовсе перестал просыпаться и девятнадцатого мая тысяча триста восемьдесят девятого года вздохнул в свой последний раз.