В лесопарке было свежо и тихо. Солнце не пробивалось сквозь плотную завесу стволов и веток, лес заливало рассеянным светом, как от множества скрытых светильников, и это создавало впечатление чистоты, почти стерильности. Идти по этой прохладе, по этому светлому лесу было одно удовольствие, и Александр радовался, что не поехал в трамвае, а решился пройтись пешком. Местами меж стволов открывался город, и тогда Александр останавливался, всматривался в улицы, ища глазами главный ориентир — Замковую площадь, куда и собирался в конце концов выйти. Заблудиться тут было невозможно, — справа пологий подъем, слева — крутой уклон, иди ни вверх, ни вниз и как раз выйдешь к дороге, выводящей к центру города.

Однако не прошел он и километра, как догнали его думы о вчерашней встрече с Саскией. В городе отвлекся бы от них на первом же перекрестке, но здесь, на пустынной дорожке, он был как в ловушке. А думать об этом не хотелось, и вспоминать ничего не хотелось, поскольку выглядел он в своих воспоминаниях дурак дураком и стыдно ему было за свое поведение. Как ни старался убеждать себя, что всего лишь глупо увлекся, с кем не бывает, как ни хихикал над собой, боль не проходила. Будто раскаленный гвоздь застрял где-то между левой лопаткой и шеей (что там за орган такой, на этом месте?!). Была бы возможность, уехал бы из Штутгарта хоть сегодня. Но не мог он уехать сегодня, поскольку билет на московский поезд, проходящий через Германию, был заказан на среду. Оставались сегодняшняя суббота, завтрашнее воскресенье, послезавтрашний понедельник да еще добрая половина вторника. Приходилось терпеть.

Он прибавил шагу и тут увидел сидящего впереди на скамье человека. Человек читал газету, почти закрывшись ею, положив ногу на ногу. Серые брюки были отглажены до ножевой остроты, покачивавшаяся черно-лаковая туфля поблескивала зеркально, и это напоминало Александру занудливого музыканта Каппеса.

— Доброе утро! — сказал человек, сминая газету как гармошку. Александр остановился от неожиданности, увидев именно Каппеса, собственной персоной. На нем была спортивная куртка, но то ли она не грела, то ли Каппес давно сидел тут, только губы его совсем побелели от холода.

— Неожиданная встреча! — растерянно сказал Александр.

— Нет, почему же, я вас ждал.

— Ждали?!

— Вот именно. Позвонил Крюгерам, мне сказали, что вы отправились пешком через парк. А дорога тут одна.

— Я вам зачем-то нужен?

— Ох уж эти русские, — засмеялся Каппес. Он встал, бросил газету в урну. — Сразу быка за рога. Нет бы сначала поговорить о погоде. Такое чудное утро.

— Сегодня суббота, — сказал Александр.

— Ну и что же?

— По субботам магазины у вас работают до двух часов. А завтра выходной, послезавтра опять выходной — пасхальный понедельник. А во вторник я уезжаю.

— Ну и что же? — снова спросил Каппес.

— У меня осталось немного марок, надо их истратить, сувениры купить, всякое такое.

— Что вы хотите купить? — И спохватился: — Что же мы стоим, давайте сядем. — И сел первым, показал Александру место рядом с собой. — Что вас интересует в наших магазинах?

— Странный вопрос. Меня многое интересует, но, увы, денег — кот наплакал.

— Я мог бы вам ссудить.

— Как это?

— Очень просто. Я в Москве часто бываю, отдадите.

— Но ведь в Москве мне зарплату платят рублями, а не марками.

— Рублями и отдадите.

«Спекульнуть, что ли, хочет?» — подумал Александр и не удержался, спросил:

— По какому курсу?

— По обыкновенному. Он у вас в газетах печатается.

— А зачем вам это?

— Мне? — удивился Каппес — Это же вам нужны деньги. А мне все равно, где менять марки на рубли.

— Банку не все равно.

— Боитесь?

— Не люблю брать в долг, извините.

Он встал, намереваясь уйти. Не нравился ему этот человек, и разговор тоже не нравился. Лишняя сотня марок, конечно, не помешала бы, но если о каждом своем шаге в этом путешествии он мог рассказывать кому угодно, то о долге пришлось бы молчать. Даже жене не скажешь об этом, а уж Нельке тем более. «О каждом ли? — Словно чертик выскочил, задал этот ехидный вопросик. — Разве о Саскии расскажешь?»

Он покосился на музыканта, тот понимающе, с легкой усмешкой смотрел из-под бровей и молчал.

— Садитесь, садитесь, — сказал, отодвигаясь на скамье. — У меня тут машина недалеко, я вас довезу. Успеете в магазины.

Александр сел, проклиная свою деликатность. Надо было просто взять и уйти, как ушел тогда вечером.

— Вы, наверное, думаете: чего это я к вам пристал? Просто я люблю русских и не хочу, чтобы у вас осталось о нас, о нашей стране неправильное впечатление.

— Спасибо на добром слове.

— Да чего там! — простецки отмахнулся Каппес. — Я ведь знаю вас, советских. Вам все кажется подозрительным.

— Ученые, вот и кажется.

— Обжегся на молоке — на воду дуешь? — усмехнулся Каппес.

— Не совсем так.

— Да уж так. А давайте без предвзятостей. Хотите, чтобы мы вас поняли, попытайтесь понять нас. Мы ведь просто хотим жить по-своему, вот и все. Возможно, вы не знаете, но у нас, в ФРГ, разработана совершенно своя экономическая система — социальное рыночное хозяйство. Она, конечно, отличается от планового хозяйства вашей страны, ей противоречат и американские монополии. Это явление уникальное в истории народов, своего рода революционно-прогрессивное, позволившее преодолеть противоречие между трудом и капиталом.

— Слышал, — сказал Александр, недоумевая, зачем Каппес говорит все это. — Если не ошибаюсь, этой иллюзией тешат себя рядовые члены правящей ныне партии ХДС?

— Это не иллюзия, а факт.

— А я читал, что в ФРГ три четверти всех средств производства принадлежат узкому клану семей, составляющему меньше двух процентов населения.

— Теперь представьте себе наше положение между двумя гигантами — СССР и США, — продолжал Каппес, не обратив внимания на его слова. — Мы многого достигли, и мы не хотим потерять достигнутое…

— Давайте прекратим этот разговор, — решительно перебил его Александр. — Я не министр, чтобы решать такие вопросы.

— Я тоже не министр, но вынужден так говорить. Мы знаем друг друга по газетам, а газеты пишут только о большой политике.

— Давайте уж лучше о погоде. И пора бы идти, холодновато.

— Чудесная погода! — воскликнул Каппес, не двигаясь с места. Он даже поерзал на скамье и откинулся на спинку, давая понять, что намерен сидеть тут и дальше.

Вдали послышались крики, такие неожиданные в умиротворенной тишине леса. Крики приближались, и скоро на дорожке показался бегущий человек в черной нейлоновой куртке. За ним гнались трое парней, одетых в точно такие же черные куртки. Парни кричали непонятное, размахивали руками, и в руках у них взблескивало что-то острое, гибкое.

Беглеца догнали, сбили с ног. Александр вскочил, сам еще не зная, что делать. Каппес, спокойно сидевший на своем месте, потянул его за рукав.

— Сядьте, это не наше дело.

— Но ведь трое против одного!

— Не наше дело, — повторил он. — Это турки, со своим счеты сводят.

— Ну и что, что турки!

Все в нем дрожало внутри, он видел, как лежащего хлестали велосипедными цепями, как после каждого удара расползалась черная ткань, обнажая красную подкладку.

— Прекратите! — крикнул он, боясь сорваться с места.

Секундного замешательства хватило, чтобы парень вырвался и кинулся вниз по склону. Черно-красные пятна мелькнули раз-другой меж серых стволов и исчезли в кустах. Послышался шум под обрывом, и все стихло.

Парни не побежали в кусты, постояли, понаклонялись, подбирая что-то с земли. Потом один из них пошел к скамье, покачивая намотанной на руку велосипедной цепью. Остановился в пяти шагах, угрюмо из-под черных бровей рассматривая Александра и Каппеса.

— Пошел вон! — сказал Каппес.

Парень еще постоял, повернулся и пошагал обратно. Кивнул своим, и они, не оглядываясь, направились в ту сторону, откуда прибежали.

Несколько минут сидели молча. Александр думал о том, что избежал, может быть, весьма большой неприятности. Вмешаться в драку значило попасть в полицию, а там и в газеты. Расписали бы так, что и не поймешь, кто прав, кто виноват…

— Пойдемте-ка отсюда. — Только теперь Каппес вроде бы взволновался, встал, потянулся, вздрогнув от озноба, и пошел по чистой, выметенной с немецкой аккуратностью дорожке вверх, откуда время от времени доносился отдаленный шум пробегающих мимо автомашин. Спросил, не останавливаясь и не оборачиваясь: — Вам не страшно?

— За кого?

— За себя.

— За вас страшно. Что у вас творится?!

— Это же просто хулиганы. Они и у вас есть.

— Таких нет.

— Прохожих не избивают? Убивают даже, я читал в ваших газетах.

— У нас это мелкая шушера, презренные подонки.

— Я знаю, ваши помешались на реваншизме, который будто бы у нас поднимает голову. А ведь это миф, который вы сами и выдумали. Вы поездили по нашей стране, а скажите, видели где-нибудь фашистские знаки?

— Не видел, — признался Александр, только теперь с удивлением вспомнив, что и в самом деле на глаза ему ни разу не попадалось ничего такого. Ну да ведь меняются времена — меняется и символика.

— Сам федеральный канцлер Коль сказал недавно: «Я не вижу нигде в нашей стране признаков реваншизма».

— А карта? — нашелся Александр.

— Какая карта?

— Ваше же правительство Коля недавно приняло решение издать карту Германии в границах тридцать седьмого года.

— Это история.

— Но по ней школьников собираются учить географии.

— Все это пустяки, дорогой мой, пустяки и мелочи. — Он вдруг обнял Александра за плечи и остановил возле серебристого «мерседеса». — Вот моя колымага. Так, кажется, по-русски?

— Богато живете.

— У нас все богато живут. Заработки наших рабочих и служащих — одни из самых высоких в мире, так что машина ни для кого не проблема… Куда вас отвезти?

— Куда-нибудь в центр.

Он довез его до вокзала, откуда начиналась улица магазинов — Кёнигштрассе. Остановил машину, ухмыльнулся, повернувшись к Александру.

— Значит, боитесь?

— Чего?

— Бизнеса. Сейчас пойдете по магазинам, пожалеете. Наверняка захочется купить что-нибудь такое, на что не хватит денег.

— Ни к чему это. Думай потом.

— О чем думать? Вы ведь, когда ехали сюда, меняли в банке деньги?

— Сколько полагалось.

— Считайте, что обменяли еще. Берите марки, а в Москве отдадите рубли. Мне или кому-нибудь из моих знакомых, кто будет у вас раньше меня.

— Спасибо, что довезли.

Каппес протянул ему визитную карточку.

— Если будут какие затруднения, звоните, выручу.

— Благодарю.

Александр захлопнул дверцу и поспешил уйти. Перейдя подземным туннелем, оглянулся: серебристый «мерседес» стоял на том же месте. Он машинально помахал рукой и нырнул в широкий распахнутый зев ближайшего магазина.

Окунувшись в яркий, пестрый, шумный, ароматный мир универмага, он сразу забыл о Каппесе. Ему вообще нравилось ходить по здешним магазинам, оборудованным с истинно немецкой любовью к манерности и пышности. Магазины казались ему музеями. Жизнь и богатых, и среднего достатка, и бедных немцев была представлена здесь вещами, какие окружают их повседневно. Пышные дамские манто баснословной стоимости и дешевые нейлоновые куртки на распродаже, ковры и циновки, мебель, словно бы вывезенная из старинных дворцов, и завалы хозяйственной утвари повседневного употребления, телевизоры с видеоприставками и крохотные электронные микрокалькуляторы для домашних хозяек, хрусталь, фарфор, бронза, металл, дерево, пластмасса самых невероятных расцветок — все материалы, какими успела овладеть цивилизация, были представлены в этих магазинах. Во всех, от крохотных лавчонок, заполонивших первые этажи домов, до роскошных, в несколько этажей гешефтов вроде этого. Народу много, но толкучки нет, все товары доступны, и любую вещь можно брать в руки. Единственное, что мешало Александру, это излишнее, по его мнению, внимание продавцов: то и дело подбегали, спрашивали, что ему нужно. «Я хочу только посмотреть», — как в Ольденбурге, отговаривался он и, не вступая в дальнейшие переговоры, проходил мимо. Продавцы недовольно смотрели вслед, и Александру казалось, что они угадывают в нем не немца. Немцы «только посмотреть» не ходят, впустую тратят время лишь ненормальные иностранцы…

Он купил несколько ярких дешевых зажигалок для приятелей, выбрал наконец курточку для Нельки, ухнув на нее главный запас имевшихся у него марок. Увидел золотистые металлические пояски в виде змеек, долго ходил вокруг, мучаясь — купить не купить. Знал: Нелька спит и видит такой поясок. Но знал также, что если возьмет, то останется у него совсем мелочь. Правда, ему и не нужны деньги: билет до Ганновера в кармане, а там будет уже свой московский поезд, в котором принимаются родные рубли. В бумажнике лежали разрешенные для провоза через границу три червонца, до Москвы хватит.

Он все-таки купил этот поясок и, улыбаясь, представляя, как обрадуется Нелька, как взвизгнет и кинется ему на шею, пошел к выходу. Чтобы больше ни на что не смотреть, не расстраиваться. Вспомнил Каппеса, но отмахнулся от мыслей о нем, как от назойливой мухи: все не купишь, и с тысячами марок будешь ходить тут и страдать. Мало денег — выбираешь, что подешевле, много — что получше. Та же маета, только рангом повыше.

Теперь и по улице идти было легче: на витрины не заглядывался, смотрел по сторонам. Вот люди копаются в ящиках, выставленных возле магазинов, выдергивают из кучи связанные попарно туфли. Степенных немцев возле этих ящиков не видать, все больше люди восточного облика, должно быть, иностранные рабочие. Вот музыкант потешает публику игрой сразу на нескольких инструментах, руками тренькает на гитаре, губами выводит не слишком благозвучную мелодию на трубе, ногами жмет на педаль, соединенную с колотушкой, бьющей в барабан, локтями умудряется толкать какое-то приспособление, и тогда раздается металлический звон тарелок, прикрепленных — для смеху, что ли? — к тощему заду. Все это удерживается на громоздкой раме, и человек, вписанный в эту конструкцию, сам напоминает механическое устройство. Вот художник ползает на коленях по асфальту, рисует цветными мелками большой портрет Леонардовой Джоконды и то и дело поглядывает на жестянку для монет, возле которой крупно написано «Danke!» — «Спасибо!». Вот молодой парень изображает живую форсунку, дует на огонь керосином, и пламя факелом всплескивается над толпой. Его приятель бьет бутылки на положенной на асфальт дерюжке, а потом ложится на осколки голой спиной и делает вид, что отдыхает. Вот маленькая малайка прямо посередине улицы исполняет какой-то ритуальный танец с долгими статичными позами. Ставит ногу на пятку, медленно шевелит ступней, делает быстрый поворот, снова застывает в красивом изгибе, плавно поднимает руку, потом другую, разворачивает ладони… На ее лице маска полнейшего бесстрастия, это резко контрастирует с уличной сутолокой, заставляет прохожих долго остолбенело смотреть и смотреть, удивляясь такой необычной невозмутимости. Возле жестянки с неизменным «Danke!» надпись: «Покой — основа мира». Вот певцы — мужчина, невероятно толстый, видимо, больной, рядом худенькая женщина с ребенком на руках, качающая коляску с ребенком. Между ними еще двое детей — мальчик и девочка. Все вместе поют дурными голосами, вызывая скорее недоумение, чем интерес. Но монеты им бросают часто, жалеют. И лохматому немытому бородачу, то ли наркоману, то ли алкоголику, сидящему на асфальте под шикарной витриной, подают часто. Он неумело, всей пятерней, бьет по струнам гитары, скабрезно ухмыляется и хриплым пропитым голосом поет неприличные куплеты. Его обступили толпой, дружно хохочут после каждого выкрика и бросают, бросают монеты…

Каждый тут, на Кёнигштрассе, зарабатывает как может, ничто не предосудительно.

А вот нищей, похожей на цыганку, ничего не подают. Она сидит с ребенком на руках возле стены, и ее обходят. Не помогают ни жалостливый вид, ни подобострастное «Данке», написанное на картонке. Просто несчастных, неспособных на инициативу, здесь не любят, шарахаются от них, как от заразных. Даже если тебе очень плохо, улыбайся, смотри на жизнь насмешливо, как тот похабник-алкоголик, или смеши почтенную публику, как тот человек-оркестр, или просто пой, даже если нет голоса. Хочешь получать, должен что-то давать, думать должен, суетиться, стараться. Ни за что денег не платят. Простое сострадание тут не в моде. Таков суровый закон. Но, может, и разумный? Человек отвращается от нахлебничества, подталкивается к деятельности?..

Так думал Александр, рассматривающий эту непривычную для него жизнь чужой улицы. И соглашался с ее законами, и протестовал. Сострадание — это же важнейшая добродетель. Не будь ее, что станет с людьми, с общиной человеческой?..

А потом он увидел группу юнцов, живо напомнивших ему фашиствующих турок из парка. Их было человек десять, парней и девушек не старше восемнадцати лет. Все одеты в черные смокинги, но с брюками, вызывающе обрезанными выше щиколоток. У всех — галстуки-бабочки и блестящие цепочки на шее, крупные, похожие на цепочки от унитаза. И у всех столь же вызывающие прически: одни обриты наголо, у других короткие волосы, смазанные чем-то, стоят дыбом. У девушек прически таковы, что в сравнении с ними наши знаменитые, именуемые не иначе как «я у мамы дурочка», показались бы вполне пристойными. Как они это делают, трудно и понять, — склеивают, что ли? — только волосы торчат вертикально и образуют что-то вроде петушиного гребня. Эта экзотическая группка молча прошествовала по улице, и люди расступались перед ней, не выказывая удивления, — то ли привыкли к подобным «потрясателям общественного мнения», то ли побаивались их.

Александр пошел следом, ожидая, что они вот-вот вытворят что-то столь же неожиданное, как их вид. Но поведением своим эти парни и девушки не отличались от всех остальных прохожих, и это было непонятно: если уж вырядились, то зачем-то?

Они свернули с Кёнигштрассе налево в переулок, остановились возле витрины какого-то магазина, пообсуждали что-то и пошли дальше, туда, где в конце мельтешилась толпа. Александр тоже остановился возле этой витрины и застыл, завороженный: за стеклом лежали и висели на проволочках настоящие пистолеты и револьверы самых разных систем. Он не удержался, заглянул в настежь раскрытую дверь; маленькая лавчонка была сплошь увешана оружием, чистым, блестящим, смазанным. На прилавке под стеклом лежали всевозможные ножи, пчелиными сотами блестели в коробочках патроны. В лавке топтались два покупателя средних лет, и молодой, совсем молодой сухощавый продавец скучал за прилавком. Никто ни с кем не разговаривал, словно это был всего лишь выставочный зал, где каждый воспринимает экспонаты как хочет и может. На Александра тоже не обратили внимания, и он вошел, принялся рассматривать витрины с оружием. Оружие было его страстью все время, как он себя помнит. Они, мальчишки военного поколения, играли только в войну, мастерили мечи да автоматы, мечтали «заделаться» не иначе как разведчиками и очень сожалели, что война кончилась раньше, чем они успели вырасти. Военные и послевоенные тяготы, голод и слезы, даже слезы матери, убивавшейся над похоронкой всю войну и долго еще после войны не верившей в свое вдовство и часто плакавшей по ночам, — все это не задевало детской души. По малолетству он не мог помнить самой войны, но, как и все вокруг, долго жил военными страстями, переживаниями, бесчисленными рассказами, книгами, кинофильмами, и ему казалось, что вся война прошла перед его глазами, трагичная, но и романтичная, тяжелая, но и победоносная. Многое миновало и изменилось, но детское неравнодушие к оружию все было при нем. Да еще немецкий язык, который давался ему легко и в школе, и потом в институте и который выучился как бы сам собой, без особых усилий с его стороны. «Весь в отца», — говорила мать, когда об этом заходила речь, и он радовался, что в нем есть что-то отцовское…

От оружия трудно было оторвать глаз: револьверы с тяжелыми барабанами, не определишь, какого и калибра, пистолеты, каких Александр никогда и не видел, крохотные браунинги, черные, зовуще поблескивавшие безукоризненным воронением и никелированные, какие-то несерьезные на вид, словно игрушечные. В рукоятки некоторых были даже вставлены блестящие камни. Бриллианты? Но зачем они на пистолетах? Впрочем, украшались же драгоценными каменьями эфесы шпаг и сабель…

В душном полусумраке магазинчика вдруг ясно послышалось ему хриплое «Хайль!». Оглянулся. Сухощавый, с каким-то шишковатым лицом продавец все так же безучастно смотрел мимо покупателей. В самом конце магазина темнел прямоугольник раскрытой двери. Возглас мог доноситься только оттуда. Александр шагнул к самому краю стенда с оружием, заглянул в дверь и первое, что увидел, — медузообразное пятно Германии, какой она была до войны. Карта висела рядом с телевизором, на экране которого стоял кто-то с вскинутой в фашистском приветствии рукой. Но это было не кино и не хроника прошлого, человек на экране выглядел явно по-современному. Замелькали другие лица, столы, — передавали какое-то заседание, — затем телевизор зашелестел совсем тихо, и стали слышны голоса разговаривавших в комнате людей. Их было четверо. Сидели за низким столиком. Не все было слышно из их разговора, но Александр неожиданно уловил слово «русский» и навострил уши: не о нем ли разговор? Говорили о русских вообще, о России. Кругленький господинчик, сидевший спиной к двери, размахивая сигаретой, восклицал, что русские по природе своей всегда были агрессивны, что маленькое Московское княжество, захватывая земли соседей, выросло до сверхгиганта и теперь грозит всему миру. Он говорил быстро, многое было не разобрать, но Александр понял: кругленький господинчик оправдывает не только Карла XII и Наполеона, но также и Гитлера, которые явились-де жертвами русской экспансии в Европе.

— …Советский Союз использовал вторую мировую войну для расширения сферы своего влияния, — доносились разрозненные фразы. — Советская угроза беспримерная в мировой истории… Планы захвата Ганновера Советской Армией… Расшатывают нас изнутри, организуя разные демонстрации…

— Битте? — услышал Александр вкрадчивый голос над самым ухом и вздрогнул. Продавец стоял рядом, согнувшись в полупоклоне, готовый услужить. Или, говоря свое «пожалуйста», он предлагал войти в эту комнату с телевизором?

— Нет-нет! — сказал Александр и пошел к выходу. Оскорбляла сама мысль, что его могли принять за сочувствующего.

«Ну Каппес, ну демагог! — думал он, шагая по переулку. — Сюда бы его, ткнуть носом в это реваншистское гнездо! Русские агрессивны! Да есть ли другой народ с таким гипертрофированным чувством сострадания?! Не так ли вопили гитлеровские теоретики перед войной?! Корежили нашу историю, унижали. Чтобы развязать руки будущим эсэсовцам. Не затем ли и теперь извращают историю?!

Русские агрессивны! Надо же додуматься!.. Русские воевали много раз, но всегда защищая Родину. Не потому ли из русских никогда не получались наемники!.. — Он хмурился, напрягая память, все хотел вспомнить строки из одного написанного еще в начале века письма Куприна. Очень уж кстати были те строки. Как аргумент в споре. И вспомнил:

«Мы, русские, так уж созданы нашим русским богом, что умеем болеть чужой болью, как своей. Сострадаем Польше и отдаем за нее жизнь, распинаемся за еврейское равноправие, плачем о бурах, волнуемся за Болгарию, идем волонтерами к Гарибальди и пойдем, если будет случай, даже к восставшим ботокудам. И никто не способен так великодушно, так скромно, так бескорыстно и так искренно бросить свою жизнь псу под хвост во имя призрачной идеи о счастье будущего человечества, как мы…»

Цитата успокоила. Словно некто большой и сильный замолвил за него свое слово в споре. И он снова мог смотреть по сторонам бесстрастными глазами путешествующего. А посмотреть было на что. Переулок вывел на широкую площадь, пеструю, заставленную разноцветными навесами от солнца, под которыми бойкие торговцы крикливо предлагали свои залежалые товары. Именно залежалые, это Александр сразу понял, как подошел ближе. На зыбких складных прилавках и прямо на брусчатке площади лежало все, что душе угодно, что переполненные всяким барахлом дома выталкивали из своих недр за ненадобностью. Это было подобие русских толкучек, с той лишь разницей, что место не было специально предназначено для базара, просто городские власти разрешали некоторое время поторговать тут с условием, чтобы через несколько часов площадь снова стала просто площадью. Легкие навесы были увешаны многоцветными шалями, мотками шерстяных ниток, кофточками, вязаными шапочками. Торговали тут всякими поделками из дерева и металла, ящичками, шкафчиками, куклами, ажурными каминными решетками и щипцами, радиоприемниками, старыми и новыми, видеокассетами, — всего Александр не усмотрел и не запомнил. Дети притащили сюда свои запасы старых игрушек и детских книжек. Сколько ни смотрел Александр, не видел, чтобы у них покупали, но они, похоже, ничуть не горевали от этого, радовались уже тому, что хорошая погода, что народу кругом много, что можно поиграть в самостоятельность. Повсюду звенели транзисторы и кассетные магнитофоны, дерганые заунывные мелодии плыли над толпой, создавая иллюзию веселого, бездумного восточного базара.

А потом Александр обратил внимание, что и продавцы, мужчины и женщины, тоже в большинстве восточного облика, то ли турки, то ли арабы, то ли еще кто. Похоже было, что восточные рабочие, которых в ФРГ в каждом городе тысячи и тысячи, и есть главные организаторы базара, а степенные немцы просто отдают им на распродажу свое барахло, старое и новое. Старье было интересней магазинной новизны, поскольку в нем хорошо просматривался быт почтенных штутгартских бюргеров. На это стоило посмотреть, этого не увидишь ни в одном музее. И Александр ходил от прилавка к прилавку, от лотка к лотку, рассматривая, трогая множество вещей, бесцеремонно отмахиваясь от назойливых продавцов.

Потом он долго копался в старых книгах, искал что-нибудь на русском языке. Ничего не нашел и расстроился: если не продавали, значит, нет на них тут спроса, значит, Советский Союз для всех этих людей «терра инкогнита» — страна неведомая, все равно что Луна? И значит, всякий, кто захочет оболгать нашу страну в своих нечистых целях, может это сделать и некому будет возразить, оспорить? Словно холодным ветром обдало, так стало знобко. Поверилось вдруг, что эти господа из оружейной лавки могут заморочить голову своим согражданам баснями о русской агрессивности, русской неполноценности и вновь, как было уже дважды в этом веке, напялить на них солдатские каски и откопать вроде бы уже давно похороненный пресловутый «Drang nach Osten».

И снова, который раз за эту поездку, почувствовал Александр тяжесть своего добровольного миссионерства. Если бы русских было тут побольше, если бы общаться почаще, работать вместе и вспоминать не столько периоды конфронтации, до двадцатого века все же довольно редкие и краткие, а взаимные контакты, торговые, научные, культурные, политические, до недавнего достаточно длительные, если бы осуществилось все это, с какой надеждой взглянули бы в будущее народы Европы, а может, и всего мира!..

Если бы да кабы!..

Он пошел назад к оружейной лавке, но та оказалась запертой. Разнокалиберные пистолеты и револьверы лежали в витрине, и странно было видеть боевое оружие столь доступным, никем не охраняемым. Стоя у витрины, Александр вспомнил группку вызывающе одетых юнцов, за которыми шел до этой оружейной лавки и о которых тут начисто забыл. И подумал, что, может, не случайно они шли сюда. Эти юнцы, и оружие в витрине, и рассуждающий господинчик с сигаретой, — соединение всего этого показалось ему знаменательно зловещим. Из таких вот оболтусов, воображающих о себе невесть что, готовых протестовать во имя голого протеста, рассуждающие господинчики запросто вылепят новых громил-чернорубашечников. И с невероятной ощутимостью вдруг представилось Александру бесформенное, безликое существо, поминутно изрыгающее из своего грязного чрева разного рода панков, поп-эстрадников, сексбитников, авантюристов-авангардистов, модернистов всех мастей, чтобы заполонили мир, обесчеловечили, чтобы всех превратили в таких же штампованных роботов, безмозглых и бесчувственных исполнителей чужой воли. Страшно!

Он мотнул головой и огляделся. Никто на него не обращал внимания. Проходили мимо пожилые и молодые немцы и немки, как ему показалось, равнодушные ко всему. Словно все они были так заняты собой, что и видели, ничего не видя, и слышали не слыша. Страшно! Пустота грядет в этом мире, пустота! Люди опустошаются мелочным, необязательным, нечеловеческим.

Он вышел на Кёнигштрассе, и холод прошел у него меж лопаток: еще недавно такая оживленная центральная улица была совершенно пуста. Ни бродячих циркачей, музыкантов, певцов, художников, ни зевак и покупателей, — никого. Не вдруг понял он причину: уже третий час и все магазины закрыты. Только вдали, где Кёнигштрассе выходила на площадь, мельтешили толпы: видно, туда, на площадь, стекался весь люд после закрытия магазинов. И за белыми столиками, где еще недавно было так много любителей пива, теперь сидел лишь один-единственный сгорбившийся человек в толстом свитере. Александр сел на тяжелый стул с белой плетеной спинкой, вытянул ноги и закрыл глаза, приходя в себя.

— Битте? — услышал вкрадчивый голос.

Официант стоял возле него, неизвестно откуда взявшийся, словно материализовавшийся из пустоты.

— Пиво, пожалуйста, — попросил Александр.

Официант исчез. Александр снова закрыл глаза, но через минуту услышал другой голос, хрипловатый, игривый:

— Простите, здесь свободно?

Не открывая глаз, он хотел сказать, что тут везде свободно, но все же взглянул на спрашивавшего и увидел пастора Штайнерта.

— Я знал, что мы с вами еще встретимся, — радостно сказал пастор, усаживаясь рядом.

— Знали?

— Чувствовал. И я рад.

— Я тоже.

А что было еще говорить?

— Все возвращается на круги своя! — глубокомысленно изрек пастор, и Александр вздрогнул, так резанула эта фраза похожестью на его раздумья.

— И вражда тоже? — спросил он.

— «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем… не имей злобы на сынов народа твоего, но люби ближнего твоего, как самого себя». Так сказал Господь. Для Господа все народы — единая семья, единый братский союз, и война между ними является братоубийством.

Пиво, принесенное официантом, было холодным. Александр пил его маленькими глотками и думал о словах пастора. Его бы туда, в оружейную лавку, с этими словами. Впрочем, хороших весомых слов произносится очень много, а судьбы мира всегда определялись весомостью кошельков.

— Война — братоубийство, преступление! Хорошо звучит. Но нужно и возмездие.

— Было, есть и будет, — быстро заговорил пастор, обрадованный тем, что втянул-таки собеседника в богословский разговор. — «Не стало милосердных на земле, нет праведных между людьми; все строят ковы, чтобы проливать кровь; каждый ставит брату своему сеть». Так?

— Увы.

— Так повели себя иудеи, и Господь наказал их. «Вы не послушались Меня в том, чтобы каждый объявил свободу брату своему и ближнему своему, за то Я… объявляю вам свободу подвергнуться мечу, моровой язве и голоду и отдам вас на озлобление во все царства земли».

— Рассеяние? — спросил Александр.

— Да, и Господь воздал иудеям, рассеял их среди других народов.

— Это называется — удружил. Вместо того чтобы помочь людям избавиться от пороков, он рассеял их.

Теперь задумался пастор, но ненадолго.

— Бога не судят, бога стараются понять.

— Вот я и стараюсь понять.

— Многим на это не хватает всей жизни.

— Значит, безнадежно?

Его совсем не интересовали умозрительные богословские ответы, и если спрашивал, то лишь потому, что не молчать же, когда сидишь с человеком за одним столом. Он потягивал пиво из высокого стакана и поверх его оглядывал улицу, пугающе пустынную, словно бы поблекшую без людей.

— Почему же безнадежно? Для сокращения пути к богу существуют пастыри.

— Проводники, значит? — И подумал: «Это еще ничего, а то ведь прямо «наследники бога на земле».

— Проводники, — подтвердил пастор. — Ныне задача всех религиозных общин и организаций — возжечь надежду и помочь людям бороться с уходом от действительности перед лицом технических, политических, экономических и военных сил, содействующих гонке вооружений…

— Это что-то новое в религии, — перебил Александр. — Прежде она только и делала, что уводила от действительности. Вы оригинальны.

— Это не мои слова, хотя я с ними полностью согласен, это провозглашено Международной конференцией религиозных деятелей и экспертов «Космос без оружия». Разве вы этого не знаете?

— Откуда мне знать?

— Странно, конференция проходила в Москве совсем недавно. Она призвала помогать разоблачению лживости образов врага посредством более полного участия в деле укрепления доверия между религиозными группами и между народами, взять на себя особую ответственность за нравственное сознание человечества. — Он уже не просто говорил, а проповедовал, возвышая голос: — Силы зла, не внимая рассудку и пренебрегая волею подавляющего большинства людей на Земле, в безумной гордыне толкают мир к катастрофе, используя для этого средства лжи, запугивания и провоцирования. Размещение у нас американских ракет с ядерными зарядами — одно из прискорбных проявлений недальновидности, безответственности и недоброй воли. Мир находится в небывалой доселе опасности. Умножение зла в мире побуждает нас к покаянию, к активному противодействию ему и к консолидации во Христе, который есть Жизнь мира…

Александр слушал и удивлялся, как это у них ловко получается: американские ракеты и покаяние, борьба за мир и консолидация во Христе, — не больно-то и разберешься, что к чему. Но, видно, и за это надо сказать спасибо. Рационализм сегодняшнего разлагающегося мира не пришел извне, он зародился в христианской Европе и прошел курс христианского воспитания. Когда-то церковь считала: все, что в ней, — хорошо. Теперь вынуждена говорить о лучших чертах нравственных традиций христианской школы и тем самым отсекать их от нелучших. Но, видно, и это не конец, раз заговорили о необходимости активного противостояния. От «не убий», глядишь, дойдет до призывов уничтожать носителей зла.

Тут все было ясно, и Александр переменил тему.

— Вы говорили о возмездии. А какое возмездие ждет нас за нарушение экологической цельности мира?

«Тут уж ему не обойтись без науки. На библию не сошлешься, поскольку там об экологии едва ли вспоминается».

Но пастора вопрос не смутил.

— Биологическая экспансия столь же гибельна, как всякая другая, — сказал он. — В истории Земли тому немало примеров. Шестьсот пятьдесят миллионов лет назад внезапно исчезло большинство одноклеточных водорослей. Следующая глобальная трагедия случилась через двести миллионов лет. Тогда вымерло большинство панцирных обитателей морей и океанов. Еще через двести двадцать миллионов лет столь же внезапно вымерли гигантские амфибии. Еще через сто шестьдесят пять миллионов лет — массовая гибель господствовавших на Земле динозавров. Замечаете цикличность? Что-то происходит через сравнительно равные промежутки времени. Кто на очереди? Люди? Вообще млекопитающие?..

— Погодите… — Александр растерялся от столь неожиданной информации. Мельком подумал о странном для верующего неприятии библейской легенды о сотворении мира, об Адаме и Еве. Но мысль эта мелькнула и растворилась в другой, более важной: — Динозавры вымерли что-то около шестидесяти пяти миллионов лет назад. Если следовать этой цикличности, то опасаться нечего. Получается, что у нас в запасе по меньшей мере сто миллионов лет.

— Это при естественном развитии. А мы искусственно изменяем среду, в которой только и можем существовать.

— Но вместе с тем развиваем науку. При всем нашем скептическом отношении к ней, нельзя не признать, что она кое-что может.

— Наука?! — с новым жаром воскликнул пастор. — Она уже доказала свою неспособность что-либо предотвратить. Научно-техническое стихийное знание объединяет человечество в механическое единство, но не дает ему средств стать единством органическим. И вот мы видим, что технически объединенное человечество находится на грани внутреннего распада и даже самоуничтожения. В этих условиях одна опора — на миротворчество нравственного предания Церкви…

— Почему же только церкви?! — Александр не выдержал, снова бестактно прервал пастора. — Коммунисты тоже опираются на своего рода нравственное предание. Все лучшее, что создано величайшими умами человечества, все наигуманнейшее лежит в основе коммунистического учения.

— Богу угодны все добрые дела. Доброделание богоугодно! — Пастор почти выкрикнул эти слова, и единственный, кроме них, в этом тихом уличном кафе человек заинтересованно оглянулся. — Мир есть дар божественной благодати. Но мир не только дар божий, но и плод человеческих устремлений и усилий. И то, что делают коммунисты во имя мира, для мира, — богоугодно.

— Слава богу, и коммунисты удостоились, — усмехнулся Александр.

— Человек призван к определенной миссии, к деянию. «Покажи ми веру твою от дел твоих», — сказано в библии. В этом божественная предначертанность. И по деяниям нашим воздастся нам. Бог создал человека по образу и подобию своему, то есть свободным творцом благодати. И не его вина, что некоторые отступают от божественного, творят зло.

— Зло злу рознь. Одно по неразумию, другое по умыслу.

— А как понять вас? — воскликнул пастор, уставив на Александра свой пронзительный взгляд. Редкая бородка его воинственно вздернулась. — Как понять ваш отказ от деяния?!

— Мой? Отказ?! — Он тут же и понял: речь о том приглашении участвовать в марше протеста к американской базе в Мутлангене. — Я не могу участием своим оказывать услуги тем силам, против которых мы все восстаем. Я объяснял.

— Ну, бог вам судья, — сказал пастор и встал. — Надеюсь, мы еще увидимся.

Он по-старомодному откланялся, резко наклонив голову и вытянув руки по швам, и пошел по пустой улице быстрым вкрадчивым шагом. Александр вертел в руках пустой стакан с остатками пены на дне, и на душе его было нехорошо.

«Может, они нарочно меня затягивают туда? — возникла мысль, и он ухватился за нее, как за спасительную соломинку. — Крюгеры, скажем, искренни, а пастор?.. Если и пастор искренен, то уж Каппес явно что-то замышляет. И вообще подозрителен этот Каппес. Незваным заявился к Крюгерам, вопросы задавал хитрые, двусмысленные. И сегодняшняя встреча в лесу. И эта драка подозрительная, словно по заказу организованная. Зачем? Чтобы напугать?»

Он оставил стакан и поднялся в волнении. Немец, сидевший через два столика, обернувшись, глядел на него исподлобья. А больше никого в этом уличном кафе по-прежнему не было. И эта неожиданная для субботнего дня пустота и тишина центральной улицы тоже показались Александру подозрительными.

«Что-то тут не так, — думал он, шагая мимо погасших витрин. — Ведь как прогнал этого турка с цепочкой, будто сам командовал шайкой. «Пошел вон!» — и баста. И тот послушался. Наконец, деньги. Отдашь в Москве! А потом придет темная личность: «Здесь продается славянский шкаф?» Бр-р… Тут уж не бизнесом пахнет. Сначала деньги, потом попросят газету с годовым статистическим отчетом, потом еще что-нибудь. Как в наших политических детективах…

«Да что с тобой?! — вдруг вынырнул отрезвляющий вопрос. — Откуда такие страхи? Разве здесь кто-нибудь был к тебе недоброжелателен? Дома-то и дня не проходит, чтобы не нахамили, в автобусе ли, в магазине ли. А тут? Что ты видел тут, кроме улыбок, готовности помочь, угадать твои желания?..» — «Люди разные. Могут быть и подосланные», — мелькнула мысль. «Да полно, кому ты тут нужен с газетными статистическими отчетами, в которые сам-то не больно веришь».

Совсем загрустил Александр от таких раздумий. Понял: крепко засела в нем подозрительность ко всему зарубежному, внушенная годами потребления бесспорных истин. Захотелось сейчас же содеять что-нибудь этакое. И вспомнил о Хильде Фухс, приглашавшей его, и обрадовался возможности переступить через свою боязнь.

На Замковой площади, куда он вышел, направляясь к остановке трамвая, было столпотворение. Парни и девушки и совсем мальчишки и девчонки сидели на скамьях, лежали на газонах, стояли группками, кое-где звенели гитары, кое-кто дергался в танце.

Спустившись эскалатором к подземной станции, Александр впрыгнул в подошедший трамвай, встал к заднему стеклу и принялся разглядывать убегающие вдаль цепочки огней, наслаждаясь облегчающим ощущением новой для него решимости.

Он сошел на повороте, неподалеку от запомнившегося дома. Постоял у железной калитки, всматриваясь в большие безрамные окна.

— Вам что-то нужно? — услышал за спиной голос. Оглянулся. Перед ним стоял человек среднего роста, у которого прежде всего бросались в глаза густая черная борода и высокие белые залысины.

— Нет-нет, ничего, извините, — сказал Александр отступая. И вдруг догадался: Фред, сын Хильды Фухс.

— А, я знаю, вы тот самый русский, — заулыбался человек, что можно было понять не по губам, скрытым в густой бороде, а по сузившимся, молодо заблестевшим глазам. — Мама говорила о вас.

— Вот… проходил мимо, — пробормотал Александр.

— Хорошо, хорошо, — ясно по-русски произнес Фред и открыл калитку. — Пойдемте в дом.

— Да я… тороплюсь…

— Пять минут. Чашка кофе. Потом я вас везу.

Они вошли в дом, ухоженный, как все немецкие дома, какие Александру приходилось видеть. Прихожая с вешалкой и фибровым ведерком для зонтов. Узкая лестница на второй этаж. Открытая дверь в кухню, где навесные кухонные полки и специальные полочки для мелких сувениров, похожие на соты, были уставлены матрешками и всякими, преимущественно деревянными, штучками, многие из которых были явно русского происхождения. Русский дух, принесенный сюда покойным хозяином этого дома, жил здесь и поныне.

И в комнате, куда Фред ввел его, на видном месте, на серванте, полном стекла и фарфора, тоже стояла большая матрешка. Здесь было все, что полагалось, — диван, телевизор в углу, стол посередине, покрытый цветастой скатертью, стулья вокруг стола, — но комната казалась свободной. И он знал уже, отчего это — от неизменной немецкой аккуратности, когда все предметы строго на своих местах и нигде ничего не разбросано.

Из открытой на кухню двери вкусно запахло кофе, и через минуту вошел Фред с подносом, на котором была бутылка красного вина, два бокала, две чашки кофе и крохотная вазочка с печеньем.

— За наше знакомство! — сказал Фред, поднимая бокал. — Я очень рад.

— И я рад, — улыбнулся Александр. Почему-то почувствовал он себя в этом чужом доме очень просто. — А где мать?

— О, она будет не скоро. Пасха.

— Вы хорошо говорите по-русски.

— А вы хорошо говорите по-немецки. Специально учили?

— Учил. И в школе, и в институте, да и сам. У меня отец хорошо знал немецкий, вот и я. Может, наследственное?

— Наследственное, — уверенно сказал Фред. — Мой отец говорил по-русски и меня научил. Он очень хорошо вспоминал русских. А ваш отец воевал?

— Воевал. Он погиб на фронте.

— О, извинить, извинить, пожалуйста.

— Ничего. Что было, то было. Слезы высыхают. Главное, чтобы не было новых.

— Надо дружить, а не надо — как это? — соль на раны, — сказал Фред и вопросительно поглядел на Александра.

— Надо дружить, — ответил он. Про раны промолчал, знал: они не заживают. И все же прав Фред: надо дружить. Чтобы кто-то третий, заинтересованный во вражде между народами, не разжигал озлобление. Чтобы не было новых ран.

— Вы кто профессия? — спросил Фред.

— Историк. Работаю в институте археологии. А вы?

— Учитель гимназии. Английский язык. Преподавал русский, когда была группа.

— Теперь нет?

— Русский язык учат по желанию.

— Желания нет?

— Раньше было много, теперь мало.

— Понятно.

Живо вспомнился господинчик из оружейной лавки. Видно, не он один такой. Кто-то усиленно старается порвать наметившееся сближение народов. Клевета в ходу, русофобия. Рассчитывают, что на презрение и ненависть будет ответ презрением и ненавистью.

— Фред, — сказал он. — Давайте дружить, а? Приезжайте в Москву.

— Вы приглашаете?

— Приглашаю. И давай на «ты».

— Давай. — Фред снова налил вина в бокалы, полно налил, по-русски. — За дружбу.

— За дружбу.

— Завтра пасха, прошу к нам в гости. Поедем куда-нибудь. Жалею, что сегодня вы заняты. Поехать можно сегодня.

Только теперь Александр вспомнил, что с самого начала сослался на спешку. Крюгеры просили не опаздывать к ужину, поскольку после ужина предполагалась поездка на какое-то их «зеленое» мероприятие. До ужина было еще время, но не говорить же Фреду, что соврал о своей спешке.

— Вы же выпили, как можно ехать?

— Ничего, тихо можно. — Он широко улыбнулся, обнажив белые зубы, резко контрастирующие с черной бородой. — Сейчас я вас… тебя везу, а завтра утро еду за тобой. Хорошо?

— Хорошо.

Фред снова налил вина и встал.

— Как это по-русски: на дорожку?

— На посошок.

— На посошок!..

Снова засмеялся, открыто, бесхитростно, поднял бокал, но отпил лишь глоток.

— Чтобы расставаться недалеко. Так?

— Ненадолго.

— Ненадолго…

Они вышли на крыльцо и оба остановились, залюбовавшись городом. Солнце спадало к горам, черепичные крыши домов, все, как одна, светились ярко-красно, словно горели…