— …Долгие годы человек уповал на всемогущество техники в наивной уверенности, что она избавит его от вечных угроз голода, холода, страха перед жизненными тяготами и опасностями. И он отгородил себя от природы, создавшей и взрастившей его, баррикадами машин, механизмов, всяческих технических устройств. Все было ясно для него, и будущее представлялось этаким технизированным раем, где полное изобилие и никаких проблем…

— Нажал на кнопку — чик-чирик — и человек готов, — неожиданно чисто по-русски сказал господин Каппес, весь вечер просидевший с равнодушным видом и не произнесший ни слова.

Он и пришел в дом Крюгеров прямо-таки по-русски — со своей бутылкой вина. Поставил ее на стол, сел в угол и будто исчез. Все оглянулись на него, когда он произнес эти слова, и, не дождавшись продолжения диковинной фразы, снова повернулись к Хорсту, склонившемуся над низким журнальным столиком, заваленным книгами и журналами, терпеливо и медленно, как школьникам, рассказывавшему историю появления «зеленых» на политической арене Западной Германии.

— …Давно уж многие догадывались, что происходит какое-то затмение умов, всеобщий самообман, что высокая рентабельность современной промышленности, эксплуатирующей природные ресурсы, — не более чем мираж. Как если бы решили разбогатеть от продажи камней из фундамента собственного дома. Подсчитано, что каждая марка прибыли, получаемой химическими концернами, сопровождается ущербом только от загрязнения водных бассейнов на сумму свыше одной марки. Наступает прозрение? Но ведь и в прошлом было немало подобных прозрений. Гёте, например, говорил, что люди — часть природы. Они повинуются ее законам, даже когда действуют против них. Или вот Бэкон: «Над природой не властвуют, если ей не подчиняются». Нужны марксисты? Ваш Вернадский считал, что вредное для одной части живого вещества не может быть полезным для других его частей. А вот и господин Энгельс, если угодно: «Мы отнюдь не властвуем над природой… Мы, наоборот, нашей плотью, кровью и мозгом принадлежим ей и находимся внутри ее…» Видение апокалипсиса, ожидающего современный мир, появилось не сейчас. «Можно, пожалуй, сказать, что назначение человека как бы заключается в том, чтобы уничтожить свой род, предварительно сделав земной шар непригодным для обитания». Это Ламарк. Более полутора веков тому назад.

— Можно заглянуть и на два с половиной тысячелетия назад, — сказал Александр. Неизвестно зачем, ему хотелось подначить Хорста. — В Древнем Риме был закон, запрещавший держать петухов в центре города. Петухи слишком громко кричали.

Хорст уловил иронию.

— Сейчас дело зашло слишком далеко. Речь не о любителях поспать, а о том, чтобы человек не уснул мертвым сном.

— Какой человек?

— Обыкновенный.

— Человек человеку рознь.

— Конечно, человек еще слеп и эгоистичен, — согласно кивнул Хорст. — Многим сегодняшний пфенниг дороже завтрашней марки.

— Отдельно взятый человек…

— Отдельно взятых людей не существует. Все связаны со всеми. У каждого есть дети, внуки, свой народ, есть будущее, о котором он, человек, не может не думать. Но есть и заблуждения. То, о котором мы говорим, — опаснейшее.

— Технический детерминизм, — подсказал Александр.

— Марксист не может без подвохов, — подал голос из своего угла Каппес.

Кажется, он один и понял, что речь отнюдь не об экспансии техники, а о распространенной на Западе политической концепции, по которой социальные отношения вовсе не берутся во внимание.

— Апологеты технотронного будущего обманывают людей, — как ни в чем не бывало продолжал Хорст. — Нас уверяют в безграничных возможностях техники, успокаивают видениями космических поселений, эксплуатацией природных богатств других планет и даже звезд. Научная и ненаучная фантастика в этом случае играет роль сирен, завораживающих слух сладостным пением в то время, как корабль несется на рифы. Этим грешат и у вас, и у нас, и этот самообман не лучше самообольщения верующих, мечтающих о загробной жизни. Так вот, эти будущие космические поселения — не более чем сказка. Установлено, что способность человека к биологической адаптации никчемна. Мечта о превращении биосферы в техносферу — самообольщение. Техносфера нереальна. Если попытаться только рассчитать техносферу, то на один этот расчет потребуется больше времени, чем существует Земля как планета…

Слышал Александр подобные мрачные прогнозы: в советских газетах и журналах не раз печатались дискуссии на эту тему. Не то чтобы он не разделял их, но лично ему всегда претил нигилизм в любой форме. Как же тогда жить, если не верить в завтрашний день? Чудилось ему порой, что это его неприятие «трубного гласа» тоже смахивает на обольщение, но переменить себя у него не хватало сил. Все казалось: переступи этот порог и озлобишься, запутаешься в подозрениях всех и вся, превратишь жизнь свою в ночь недоверия, тоски и отчаяния.

— Что же остается человеку? Биосфера умирает, а техносфера невозможна? — спросил он.

— Лишь два выхода, — уверенно ответил Хорст. Видно, он давно уж разрешил для себя этот вопрос и отвечал не задумываясь. — Или всеобщая гибель, может быть, даже в ближайшем будущем, или самоконтроль, самоограничение, самовоспитание.

— Значит, одни займутся самоограничением и самовоспитанием, а те, кто не захочет этого делать, будут увеличивать экологический кризис?

— Мы имеем в виду всех. Всех без исключения.

— Принуждение?

— А разве мы не прибегаем к принуждению, например, для охраны общественного порядка, установленных норм жизни?

— Ага. Но ведь нормы жизни можно установить и такими и этакими. Скажем, выгодными для меньшинства и невыгодными для всех остальных.

Каппес нервно зашевелился и изрек опять же по-русски:

— Кто про что, а некоторые все про баню.

Это было уже слишком, и следовало бы одернуть «знатока пословиц». Но Каппес улыбался так приветливо, что у Александра не повернулся язык ответить резкостью.

— Вы правильно поняли, — по-русски же сказал он. — Я очень боюсь, как бы «зеленые» не выцвели и вместо борьбы за здоровые условия жизни для всех не начали бы хлопотать о здоровых условиях жизни для избранных.

— Это им не грозит. Не те лозунги.

— Дай-то бог. Только ведь национал-социалисты в свое время тоже пользовались «не теми» лозунгами.

— Это сравнение?

— Боже упаси!

— А то я бы сказал, что такое сравнение у нас не новость.

Хорст с напряжением вслушивался в непонятный для него разговор, но о чем-то все же, видно, догадывался: в глазах его Александру виделось беспокойство. И Эльза с Луизой, хлопотавшие на кухне, тоже, должно быть, почувствовали напряженность разговора, затихли там, прислушиваясь.

— Идите к столу, ужин готов, — позвала Эльза.

Хорст оглянулся на нее, но ничего не сказал.

Они, четверо мужчин, сидели, полуразвалившись на мягких диванных подушках. Перед ними на низком столике среди бумаг стояли бутылка вина, четыре тонких высоких стакана и сладкие орешки в вазочке. Еще до того, как они уселись здесь, Александр успел спросить у Хорста об этом Каппесе и узнал с удивлением, что он в этот дом пришел впервые и специально для того, чтобы поговорить с Александром по-русски, поскольку господин Каппес некоторое время жил в России. И в те же первые минуты знакомства Каппес сообщил, что да, жил в Советском Союзе и в ГДР, откуда уехал в Западную Германию, что теперь работает в музыкальном театре и вполне доволен собой. Последнее он сказал по-немецки и как-то странно: «Ich habe es satt» — «Довольно с меня», что можно было понять и как довольство жизнью, и в смысле «насытился, наелся, объелся». Александр подумал вначале, что человеку не терпится отвести душу за воспоминаниями. Но господин Каппес как уселся в угол, отвалившись на подушки, так и замолк, умильно-радостно улыбаясь Александру каждый раз, как глаза их встречались. Молчал, молчал и вдруг заговорил ехидными подначивающими поговорками.

— Я слишком мало знаю о «зеленых», чтобы делать какие-либо заключения, — сказал Александр. — Пока что эта партия представляется мне чем-то вроде нашего Общества охраны природы.

Каппес засмеялся и тут же не без иронии, как показалось Александру, счел нужным перевести Хорсту сказанное. Но Хорст не принял иронии и серьезно заговорил о том, что да, именно с охраны природы у них все и началось. В начале семидесятых годов группа ученых, обобщив сложившееся в мире положение, опубликовала труд под названием «Пределы роста». В этой книге было ясно показано, что в ближайшем будущем неизбежно прекращение всех показателей роста мирового развития — промышленного производства, использования ресурсов и, может быть, увеличения населения. Отсюда сам собой вытекал вывод, что если мы хотим думать о будущем, то должны уже теперь очень многое менять в своей жизни. Затем был опубликован другой труд большой группы ученых под названием «Мир 2000», где еще более обстоятельно рассматривалась та же проблема…

— Эти труды взбудоражили у нас общественную мысль, — терпеливо объяснял Хорст. — Повсюду, во всех городах и землях, начали создаваться группы борьбы за охрану среды обитания. Но… — Хорст, как обычно, сделал многозначительную паузу после этого слова, поглядел на Александра, на Каппеса, все так же, со скучающим видом, сидевшего в своем углу. — Нашлись люди, которые начали успокаивать нас, ссылаясь на увеличение средней продолжительности жизни в развитых странах, на то, что наука и техника открывают перед человечеством небывалые перспективы, что геологи находят все новые месторождения ископаемых. Это нас не убедило. Все на Земле конечно, и любой школьник с помощью обычного карманного компьютера в состоянии подсчитать это. Даже если предположить, что вся масса Земли состоит из нефти, то и в этом случае при современных темпах увеличения ее потребления через три века запас будет исчерпан…

Подчиняясь все более настойчивым требовательным жестам жены, Хорст встал, пошел к большому обеденному столу, на котором был приготовлен ужин. Замолчал на минуту, пока все рассаживались за столом, и снова заговорил с прежней страстью:

— Но дело не только в том, что наше неумеренное потребление, жизнь по принципу «чем больше, тем лучше» однажды оставит нас у пустого стола…

— У разбитого корыта, — вставил Каппес по-русски.

— У пустого стола, — повторил Хорст, непонимающе посмотрев на Каппеса. — Возникающее противоречие между нашими эволюционно-генетическими возможностями и средой жизни ведет к вымиранию человечества. Никакие социальные, экономические и другие механизмы, какие человек способен измыслить, не могут отгородить его от естественно-исторического закона соответствия организма и среды. Значит, наша задача должна состоять в том, чтобы изменить свой образ жизни, привести его в соответствие с законами, которые только и позволяют нам существовать… Вначале мы не собирались создавать подобие уже существующей партии. Думали: достаточно разъяснить людям, что дальше так жить нельзя. Потом поняли: без объединения не обойтись. И в семьдесят девятом году в Саарбрюккене была создана партия «зеленых». Вот и всё.

— Как всё? — удивился Александр. — А программа? Должна же быть у партии политическая программа?

— Пожалуйста. — Хорст шагнул к полке и положил на стол толстый журнал в зеленой обложке с белым голубем на фоне не то солнца, не то подсолнуха. Это была программа местных «зеленых», изданная перед недавними выборами в земельный парламент Баден-Вюртемберга.

Александр принялся листать, и все за столом молча наблюдали, на каких страницах он останавливается, что рассматривает. Программа была издана удивительно легкомысленно, как вначале подумалось Александру. Тексты о серьезных проблемах сопровождались рисунками, даже карикатурами. Но, рассматривая эти рисунки и подписи под ними, он все больше убеждался, что авторы не так уж и переборщили. Ведь текст этой рекламно изданной программы рассчитан на массы. Не прочтут, так перелистают. Но и перелистав, поймут, о чем же хлопочут «зеленые».

Программа открывалась рисунком живописного леса, рядом с которым был другой рисунок: то же место, но деревьев только два. Вместо остальных — черные ракеты. Первая глава — «Политика в тупике: смерть лесов». На рисунках ссорятся господа, представляющие разные западногерманские партии, сваливают друг на друга вину за гибель лесных массивов. А рядом черный дым из труб затягивает землю и санитары несут на носилках изуродованное дерево сквозь строй машин и небоскребов. Глава «Мир» начиналась с рисунка на всю страницу: атлант в противогазе держит на плечах огромный ком грязи. Изображение американских «першингов» и карта земли Баден-Вюртемберг с указанием расположения ракетных баз. Глава «Защита природы и охрана окружающей среды» и рисунок железнодорожной развилки: одна ветка ведет к зеленому пейзажу под чистым небом, а другая — к скопищу высотных домов, затянутых смогом. И карикатура: толстый господин за рулем с сигарой в зубах, а по обочинам валяются коровенки кверху ногами. «Симулянты!» — говорит о них господин. Глава «К положению женщин» тоже начиналась карикатурой: голая женщина, кормящая грудью ребенка, согнувшаяся в три погибели, одной рукой мешает ложкой в кастрюле, другой печатает на машинке. На ее спине стоит господин, вероятно муж, кричит в микрофон: «Нужно наконец покончить с дискриминацией женщин!» А за его штаны цепляется другая женщина и кричит: «Ты великолепен!» Рядом фотография женщины с плакатом на шее: «Женщинам не место в бундесвере». Глава «Хозяйство». И опять иллюстрации: Чарли Чаплин, зажатый в гигантских шестернях, Земля, изъеденная экскаваторами, похожая на изгрызенное яблоко. К переориентации всей жизни, всех хозяйственных форм призывают «зеленые». И словно опасаясь, что их не поймут, поскольку дело это непростое, дают броский лозунг: «У кого нет мужества мечтать, тот не имеет сил бороться». В вопросах социальной политики «зеленые» призывают к перестройке вместо сокращений и снижений и сопровождают текст фотографией двух пожилых супругов, вывешивающих плакат из окон своего дома: «Планируйте, наконец, для людей!» Глава «Демократия и право» тоже сопровождается карикатурой: человек с проводами вместо волос, которые он подключает к огромному электронному пульту. «Энергия». И фотомонтаж, где вместо газгольдера высится меж труб и кауперов гигантский голый череп. Глава «Образование». И рисунок строя школьников с шорами на глазах, и фотография девчушки с плакатом на груди, на котором написано: «Я — 39-я ученица в классе. Моя учительница уделяет мне времени самое большое одну минуту 9 секунд!» Была в книге и специальная глава «Движение», призывающая там, где можно, пользоваться велосипедами вместо автомашин. И главы, посвященные общественной дискриминации, сельскому хозяйству на границах дорог, дальнейшему развитию политики в отношении к развивающимся странам, которые, если судить по карикатурам, толстые господа основательно объедают…

О многом говорилось в этой иллюстрированной программе, кроме одного и, как считал Александр, главного — экспроприации экспроприаторов. Получались все те же разъяснения и уговоры вместо кардинального решения проблем. Или он что-то просмотрел?

Александр перевернул журнал и снова начал листать.

— Вы ищете мировую революцию? Ее тут нет, — по-русски сказал Каппес.

Ох, уж этот гость! Не пора ли осадить?

— А вы хотели, чтобы была? — спросил Александр.

— Я? — Он засмеялся. — Это вы хотите.

— С чего вы взяли?

— А к чему вы призываете весь род людской в главной вашей песне? К последнему и решительному бою, не так ли?

— Допустим.

— А программа «зеленых» отвергает насилие. Вот смотрите. — Он решительно подвинул к себе книгу, уверенно пролистнул несколько страниц. — Тут написано: «Мы требуем распространить свободные от власти формы решений конфликтов. Свобода от власти — наша сила… Мы призываем всех отдельных членов и все учреждения Европейского экономического сообщества не исполнять те мероприятия, которые прямо или завуалированно направлены на насильственные формы решения конфликтов».

— В той главной, как вы говорите, нашей песне мы зовем к тому же, — нашелся Александр. — Там поется: «Весь мир насилья мы разрушим». Как видите, наши цели во многом совпадают.

— Тогда вступайте в партию «зеленых», — засмеялся Каппес.

— У нас такой партии нет.

— Оставайтесь в ФРГ.

— У нас презирают даже футболистов, которые бегают из команды в команду.

Думал, что Каппес примет это на свой счет, — ведь сам говорил, что приехал сюда из ГДР, — но тот даже и ухом не повел, и никакая, даже самая слабая, тень не омрачила гладкое холеное лицо артиста.

— Вы разделяете наши взгляды? — впервые за весь вечер вступила в разговор Эльза.

— Почему же нет? Я беспартийный, но, насколько знаю, коммунисты ставят перед собой те же гуманные задачи, только призывают решать их более радикальными средствами.

Минуту все молчали, даже, казалось, перестали жевать. В тишине слышно было, как шелестел дождь на балконе, капли звучно шлепались обо что-то гладкое.

— Но у вас, пожалуй, больше общего с социал-демократами, — сказал Александр.

Эльза резко встала, шагнула к полке, заставленной журналами, торопливо положила на стол раскрытый «Шпигель». Карикатура, напечатанная на блестящей вощеной бумаге, изображала «зеленых» этакими бабочками, рассевшимися на облаке. Под облаком стояли несколько человек, недоуменно глядели на оторвавшихся от земли «зеленых». На животе одного из них были начертаны три буквы «SPD» — «социал-демократическая партия».

— У нас с ними нет ничего общего, — запальчиво сказала Эльза.

— Можно ли так категорично?

— Можно и нужно!

— Разобщенность действий. Это всегда было пороком демократических движений Германии.

Успокаивая или просто по привычке, Хорст взял жену за руку.

— Нельзя так решительно отворачиваться.

— Нельзя, ни в коем случае, — обрадовался поддержке Александр. — Знаете, чего больше всего боялись фашисты перед приходом к власти? Единства своих противников. В инструкции руководства нацистской партии местным организациям говорилось: «Необходимо противодействовать любой попытке КПГ установить единый фронт с СДПГ».

— Откуда вы это знаете? — спросил Каппес. В его голосе были недоверие и подозрительность.

— Почитал кое-что перед поездкой сюда…

О еде все забыли, сидели, с интересом вслушивались в разговор, хотя понимала по-русски одна только Луиза, да и то не очень. Что-то всем доставляло удовольствие в этом споре: то ли звуки русской речи, то ли волнение Александра. Или им, привыкшим к бесстрастности споров, это было в новинку?

Потом Эльза, спохватившись, побежала укладывать дочек спать. Луиза пошла за ней, оглядываясь, явно сожалея, что приходится уходить. Уле тоже встал, но, как оказалось, чтобы лишь пересесть на место Луизы напротив Александра. Эта недолгая суета погасила спор, и Александр воспользовался паузой, чтобы переменить тему разговора.

— В чем на практике выражается деятельность «зеленых»? — спросил Хорста.

Тот сразу вскочил, шагнул к полке и положил на стол другой журнал, более толстый. Решив, видимо, что таким образом ответил на вопрос, начал с Каппесом беседу о театре и театральных постановках. Минуту Александр прислушивался к их быстрой речи, малопонятной, полной сокращений и недомолвок, что вообще свойственно немецкому разговорному языку. А потом и вовсе перестал слушать, потому что увлекся перелистыванием журнала. Это был подробный фоторассказ об одном дне, когда население городов и поселков земли Баден-Вюртемберг вышло на улицы и в знак протеста против размещения «першингов-2» образовало непрерывную людскую цепь длиной в сто семь километров, от, Штутгарта до Ульма. Эти два города были выбраны потому, что в первом располагается штаб американских войск, а возле второго находится база американских ядерных ракет. «Nein!» — крупным кровавым заголовком требовала обложка. «Nein!» — звучало чуть ли не с каждой страницы. Страшный рисунок: мальчик и девочка, силуэтно освещенные ядерным взрывом в черном квадрате распахнутой двери. И снова «Nein!» — «Нет, не хотим этого!». Опять и опять рисунки: люди, бьющие, пинающие, выталкивающие за край страницы черную кляксу атомной бомбы, дети с голубями мира на палочках, руки, переламывающие ракету. И снимки, снимки: люди, взявшиеся за руки, на улицах, на железнодорожных насыпях, на загородных дорогах, бесконечные людские цепи, протянувшиеся через города, через леса, через пространства полей. Снятые сверху, эти уходящие за горизонт цепи производили внушительное впечатление. Казалось, вся Западная Германия собралась тут, чтобы крикнуть свое «Nein!».

— Это «зеленые» организовали? — спросил Александр.

— Не только, — ответил Хорст.

— А кто еще?

— Могу вас обрадовать. Были там и коммунисты, — сказал Каппес, повернувшись на стуле всем телом и, как обычно, приветливо улыбаясь. Только в сузившихся глазах проблескивало то ли насмешливое, то ли высокомерное.

— Я в этом не сомневался. Коммунисты повсюду первые борцы за мир.

— Вот еще одна точка соприкосновения коммунистов и «зеленых», — усмехнулся Каппес, и опять не понять было, то ли он иронизирует, то ли говорит серьезно.

— Я думаю, их немало, таких точек.

— Вы считаете, будет больше?

— Не исключено.

— Вы считаете, что «зеленые» со временем приобретут красный оттенок?

Нет, с ним положительно нельзя было разговаривать, с этим музыкантом. Что-то злобствующее присутствовало в нем постоянно. Не человек, а ходячая провокация. Но и промолчать нельзя было, никак нельзя.

— Каждый идет своей дорогой. А время всех рассудит, — ответил Александр. И демонстративно повернулся к Хорсту. — Вам не кажется, что перед вами, если будете последовательны, со временем встанет вопрос о перевоспитании человека?

Он не ожидал, что так попадет в точку. Хорст вскочил, снова кинулся к полке, но вдруг повернулся.

— Это… самое трудное. — И шагнул к выходу. — Пойдемте я вам покажу.

Но и сбегая по скрипучей лестнице, он продолжал говорить, то и дело оборачиваясь к Александру, идущему следом:

— Человек не должен быть неумеренным и бездумным потребителем. Больше и дешевле, дешевле и больше! Больше, больше! Торопимся приобрести, зачастую не потому, что нужно, а потому, что престижно, модно, торопимся произвести, чтобы было что приобретать. Порочный круг… Вот, например, как вы съедаете яйцо? — остановился он посередине лестницы.

— Ну как, обыкновенно. Разбиваю скорлупу…

— Разбиваете?! Неправильно. Есть специальный нож, чтобы среза́ть верхушку скорлупы. Он только для этого и существует, ни для чего более. Если следовать моде, так одних ножей специального назначения в доме должны быть десятки. А для их производства требуется металл, а для производства металла — вода, воздух, энергия. Порочный круг! Мы перестаем быть универсалами. Скоро разучимся шнурки на ботинках завязывать, будем покупать для этого специальные устройства. Так вырождается человек…

— Это уже не об окружающей среде речь, а о самом человеке, — сказал Александр.

Они стояли на узкой лестничной площадке почти лицом к лицу. Глаза Хорста блестели, похоже было, что затронутая тема особенно близка ему. Каппес стоял наверху и спускаться за ними, как видно, не собирался. За стеклом квадратного окна, темневшего прямо перед глазами, поблескивали тускло освещенные мокрые крыши домов, вдали горели красные огни на телевизионной вышке.

— О среде, о среде! Окружающая среда — не только то, чем мы дышим да питаемся, но и то, что создает наш внутренний мир.

— Социальная среда?

— Называйте как хотите, — отмахнулся Хорст. — Человек на протяжении истории создавался как творец. Пахал ли землю, работал ли топором, — в каждый миг своей жизни он был созидателем. Он все мог и все умел и потому достиг вершин величия. А теперь что происходит? Многие из нас умеют лишь покупать, без цели гонять на машинах, танцевать, смотреть телевизор. На работе исполнители, вне работы — потребители. Кто из людей ходит на работу для того, чтобы создавать нечто, производить? Цель каждого — заработать, получить марки. Неважно за что. Если завтра начнут выдавать марки просто так, то многих это лишь обрадует. Получаем и тратим, получаем и тратим! Очередной порочный круг замыкается. Человек перестает быть человеком, свободно творящим, для которого деяние — высшее благо. Человек теряет человеческое, превращается в робота, в механического гомункулуса. Хлеба и зрелищ, и больше никаких у него потребностей. Хлеба и зрелищ! А? Вам это ничего не напоминает?

— Напоминает.

Уставший стоять вплотную, лицом к лицу, Александр поднялся на одну ступеньку. Но теперь Хорст был внизу, это ему показалось неудобным — возвышаться, и он снова соступил вниз.

— Вам не кажется, что замыкается гигантский порочный круг всей истории человечества?

— Вы намереваетесь бросить вызов всей истории человечества?

— Да! — резко ответил Хорст. — Мы не хотим, как цирковые лошади, бегать по кругу.

— Что же делать?

— Всё! Человек должен хотеть и уметь делать всё. Своим умом, своей душой, своими руками!

— Ну, все-то не сможет. Например, реактивный самолет.

— Реактивный самолет никому не нужен!

— Забавно…

— Военные самолеты не нужны. Согласны?..

— Согласен. Но гражданские…

— Оттого, что приехали к нам поездом, а не прилетели самолетом, вы что-нибудь потеряли? Ничего не потеряли! — решительно мотнул он головой, не дожидаясь ответа. — Летая самолетами, мы экономим минуты для того, чтобы потом транжирить часы. Редко, чрезвычайно редко нам бывает действительно необходима экономия минут. Мы больше нуждаемся в правильной организации всей нашей жизни.

— Вы знаете, как это сделать? — заинтересованно спросил Александр.

— Знаю. И делаю!

Он побежал вниз, прыгая через две ступеньки, махнув рукой Александру, чтобы не отставал. В полуподвале показал верстак с двумя тисками, стену, увешанную инструментом. В прозрачных выдвижных ящичках, больших и маленьких, занявших полстены, хранились бесчисленные гаечки, болтики, гвозди, шпильки, прямые и гнутые пластинки разных назначений, запасные части водопроводных и газовых кранов и все прочее, что может понадобиться человеку, любящему мастерить. Александр и сам в охотку делал что-либо по дому, и теперь, рассматривая все это богатство, он с грустью думал о старом чемоданчике с инструментами, засунутом под кровать, о балконе, заваленном всякими «железяками», как неодобрительно отзывалась жена. Пределом его мечтаний был хотя бы крошечный гаражик. Но такое! Имей он подобную мастерскую, наверное, не вылезал бы из нее даже в выходные.

— Человек должен по возможности все делать сам, — говорил Хорст, наводя порядок на и без того прибранном верстаке. Делал он это быстро и с такой охотой, словно лишний раз притронуться к разложенным здесь предметам доставляло ему удовольствие. — Работа в мастерской мне не в тягость — в радость. Я своими руками перестроил весь дом. Был он одноэтажным, я надстроил второй этаж, все оборудовал, как хотел, сделал балкон…

Александр, как выразился бы друг Борька, «завидовал по-черному». Да будь у него!.. Да будь у кого угодно из его знакомых!.. Сколько раз в московских газетах поднимался вопрос о том, чтобы иметь одну на весь дом мастерскую, куда можно было бы прийти, сделать что надо. Для шахматных клубов отводят полуподвальные помещения, для спортивных секций, для так называемых красных уголков, в которых неизвестно кто чем занимается. А мастерских он не видел нигде. А ведь и дети, и подростки могли бы там что-либо мастерить. Под наблюдением, скажем, все тех же пенсионеров. А то ведь начни дома табуретку ремонтировать, сразу соседи бегут, — чего стучишь?

— Вы меня слушаете? — спросил Хорст.

— Извините, задумался, — признался Александр. — Хорошо тут. И как у вас времени на все хватает?

— Не человек зависит от времени, а время зависит от человека. Возьмите телевизор. Прибор для потребления зрелищ. Я уж не говорю о его несомненном вреде для детей, но он вреден и для взрослых. Подсчитано: человек проводит у телевизора в среднем до шести часов в сутки. Выбросьте телевизор — вот вам и время. У меня в доме, как вы заметили, телевизора нет. Сейчас ширится движение против телеоболванивания. Создаются даже клубы, в которые принимают тех, кто отказался от домашнего телевизора…

— Вы член такого клуба?

— Я и без клуба все понимаю.

— Ваш образ жизни вытекает из требований программы «зеленых»? — спросил Александр.

Хорст устало, вроде бы даже с сожалением посмотрел на него.

— Я бы сказал так: программа «зеленых» соответствует моим убеждениям и потому я с ними. Хотя требования программы заставили и меня сделать кое-что.

Он открыл дверь в другое помещение полуподвала, включил свет.

— Вот поглядите.

У стены стояли два больших бака, высотой в полтора человеческих роста. Полукружья толстого пенопласта, обнимавшие баки, говорили, что это, по существу, термосы.

— А наверху, на крыше, — солнечные водонагреватели. Один ясный день, и семья обеспечена горячей водой на неделю.

— Тоже сами делали? — спросил Александр. Спросил не без ехидства, потому что ясно было: тут без специалистов не обошлось.

— Сам, — серьезно, даже с гордостью ответил Хорст. — Баки и прочие нужные детали, конечно, заказал, привезли, а монтировал сам.

— Ну ясно, работа дорого стоит.

И опять Хорст не отреагировал на ироничный намек. Или он был такой уж толстокожий, все понимающий буквально и не признающий интонаций, или мера сдержанности этого немца превышала все нормы.

— Работа, конечно, дорого стоит. Но тут я должен был сам.

— Понятно, принцип — дело серьезное. А сколько она вам экономит, эта установка?

Хорст не понял, и пришлось повторить вопрос, упомянув о марках, с которыми, как считал Александр, ни один порядочный немец не расстанется даже из принципа.

— При постоянной эксплуатации этот солнечный водонагреватель окупится через тридцать пять лет.

— Сколько? — Александру подумалось, что он ослышался.

— Тридцать пять, — удовлетворенно повторил Хорст и для убедительности написал цифру пальцем на побеленной стене.

— Зачем же это вам?!

— Вы сами сказали: принцип. Программа нашей партии провозглашает необходимость широкого использования возобновляющихся и экологически чистых видов энергии. На первом месте экология, а экономика на втором — такой наш лозунг…

Вот тебе и расчетливые немцы! Что-то глубоко родственное проглядывало за этим фактом. Древняя верность коллективизму, общинности, даже если это в ущерб себе. Биологическая, неискоренимая забота о будущем рода-племени.

Слушая быструю речь Хорста, Александр снова думал о той, может быть, исторически предопределенной близости судеб русских и немцев. И мысленно отталкивал черную тень двадцатого века, так резко противопоставившего народы друг другу. Подсознательно он все искал другие исторические пути. Словно историю можно было переиграть, повторить в других сочетаниях фактов и событий.

— Судите сами, — продолжал Хорст. — Современные формы получения энергии выгодны лишь потому, что их совершенствованием занимаются давно и серьезно. А если такое же внимание развитию чистых и вечных видов энергии — солнечной, геотермальной, приливной, ветровой и прочих?! Пока что человечество послушно идет за теми, для кого экономика важнее экологии. Пока что недобросовестные люди кричат о процветании на этом пути. Но уже всем виден тупик. Очень скоро экологически нечистые пути станут экономически невыгодны. Из-за повышения стоимости сокращающихся запасов топлива. Что тогда? Атом? Одно нечистое заменить другим, еще более нечистым? Мы против этого. Авария на атомной электростанции в густонаселенной Европе равносильна взрыву атомной бомбы. Ученые предупреждают, что изменение теплового фона Земли может привести к глобальным катастрофам. А чем грозит изменение радиационного фона? Никакими целями нельзя оправдать покушение на естественную среду, в которой человек возник и в которой только и может существовать. Вы скажете: наука сеет яд, она же найдет и противоядие? — ткнул Хорст пальцем в грудь Александра. В запальчивости ткнул сильно, так что тот отступил на шаг и теперь стоял, прислонясь к косяку двери. — Это самообман. Тридцать пять лет назад Пауль Мюллер, швейцарский химик, получил Нобелевскую премию за создание универсального средства борьбы с паразитами на полях — ДДТ. Слышали? Все были уверены: наука наконец-то спасла человечество от голода. А что теперь? Теперь мы не знаем, как избавиться от остатков того ДДТ, которое успели рассыпать, разлить по Земле. Они, эти ядовитые остатки, повсюду: в травах, в рыбе, в молоке матери, кормящей ребенка. Спасительное ДДТ! Безобидное ДДТ! Нобелевская премия!.. Обожглись ведь, не раз обжигались, пора бы и задуматься. А мы с упорством тупиц лезем все туда же. Чтобы совсем сгореть, или замерзнуть, или задохнуться? Неужели же не ясно: человечество под угрозой самоуничтожения и пора, пора менять всю систему хозяйствования…

— Вы имеете в виду социальную систему? — спросил Александр.

— Политика, ориентированная на экологию, должна исходить из потребностей всего живого, — продолжал Хорст, не обратив внимания на вопрос. — Мы должны думать о будущем Земли как космического тела, о сохранении рек, морей, лесов, флоры и фауны, всей среды, в которой живем…

— Высокие речи должны звучать наверху. — Каппес стоял в дверях, указывая пальцем на потолок, и непонятно было, что он имел в виду — высоты власти или попросту верхний этаж.

— Конечно, конечно! — Хорст сразу пошел к лестнице. Он так и поднимался первым, не произнося ни слова.

Наверху женщины сидели за столом, тихо беседовали о своих делах. Уле безучастно сидел на диване в углу, читал газету.

— Девочки уже спят, — сказала Эльза.

Александр понял это как намек на то, что пора расходиться. Но Каппес, как видно, понял иначе.

— Можно покурить на балконе? — спросил он. И, не дожидаясь разрешения, словно бывал здесь не раз, открыл стеклянную дверь.

Александр вышел следом. Окатило влажной свежестью. Что-то было в ночном воздухе влекущее, — весной, что ли, пахло?

Дождь перестал и, похоже, больше не собирался: небо темнело, освобождалось от туч. И было совсем не холодно: то ли дождь обогрел землю, то ли ветер принес тепло с близкого отсюда Средиземноморья.

Балкон был своеобразный, в крыше вырезан квадрат и в нем — этакая ниша, закрытая со всех сторон. Широкий вид открывался отсюда только на небо: впереди громоздилась крутая крыша соседнего дома, из-за которого виднелся лишь небольшой участок освещенной улицы. По ней временами скользили машины, тихо, почти бесшумно проходили люди, все, как один, под зонтами.

Часы на кирхе хрипло пробили десять раз. И сразу, словно только и дожидался этого боя часов, Каппес придавил сигарету в пепельнице и повернулся к Александру.

— Вам здесь нравится?

— Нравится, — односложно ответил он.

— Хотели бы пожить подольше?

— Боюсь надоесть хозяевам.

— Пожить можно не только у Крюгеров.

— Увы, у меня срок визы…

— Визу можно продлить.

— А остальное?

— Что остальное?

— У меня ведь семья в Москве. Дочка там, Нелька, друзья, работа…

— Работа не волк, в лес не убежит, — по-русски сказал Каппес и засмеялся. — У меня правильное произношение?

— У вас великолепное произношение.

На языке вертелся вопрос: «Где вы так научились?» Но промолчал, не хотел развивать эту тему.

— А как вы оцениваете немецкую организованность? Ну, ту самую, которая в книге, — подсказал Каппес. — Где рассказывается о демонстрации протеста?

Александру не хотелось отвечать. Он с удовольствием бы просто постоял тут, послушал ночь. Но рядом был Хорст.

— Организовано здорово. Только больно уж протест пассивный. Ну собрались, ну подержались за руки. Кого обеспокоит такой протест?

— Мы же в демократической стране, — сказал Каппес. — Здесь правительство вынуждено считаться с мнением масс. Потому что они — избиратели.

— Когда-то социал-демократы убеждали людей, что с помощью избирательных бюллетеней можно остановить фашизм.

— Времена меняются.

— Прошлое всегда полезно вспомнить.

— Прошлое вашей страны?

— Нет, вашей. В двадцать втором году в баварском Кобурге восемьсот штурмовиков расправились с многотысячной антифашистской демонстрацией. Два дня после этого в городе буйствовал кровавый террор, и правительство не могло или не хотело заставить полицию помешать убийствам.

— Но что творилось у вас…

— У нас были свои беды, — перебил Александр. — Но совсем другие.

— Разве? — Каппес снова закурил, пустил дым в черное небо и положил сигарету. — У нас террор, и у вас террор. В одни и те же годы. Случайно ли? — Он усмехнулся. — Может, воздействие извне? Космические лучи?

— У нас — похоже, что так. На воздействие извне похоже.

— Интересно, что вы имеете в виду?

Конечно, интересно. Но не пересказывать же всего того, о чем говорят в московских компаниях. О безнациональной контрреволюции, обрядившейся в революционные одежды, пробравшейся к власти и извратившей светлые идеалы народа. Да и кому пересказывать? Разве они поймут?

Александр пожал плечами и зевнул.

— Извините, я хочу пойти спать.

— Мы с вами еще встретимся? — спросил Каппес.

— Не знаю.

— Обязательно встретимся. Нам есть о чем поговорить.

Александр снова пожал плечами, жеманно поклонился и вышел, сбежал по гулкой деревянной лестнице в свою детскую комнату.

Но как ни старался, долго не мог он уснуть, все думал о разговоре. Забирался под душную перину, через минуту откидывал ее, вставал, зажигал свет, открывал окно в пустой двор. Ниоткуда не доносилось ни единого звука, стояла совершенно глухая, гробовая тишина.

Часы на кирхе пробили двенадцать, и звон их показался оглушающим. Александр закрыл окно и, чтобы отвлечься от дум, начал листать первую взятую с полки детскую книжку. Книжка оказалась совершенно неожиданной для него: в картинках и коротких текстах рассказывалось о семье, о том, как и почему рождаются дети. Вот мама с дочкой моются под душем и девочка спрашивает, почему у мамы такой большой животик. На следующих страницах подробно рассказывалось, как сперматозоиды догоняют яйцеклетку, как один из них, изловчившись, проникает в нее, яйцеклетка начинает расти, превращается в маленького ребеночка, как он потом появляется на свет на радость сестренкам и братишкам. Вот на картинке во всю страницу папа и младший сынишка моются под душем, и сынишка спрашивает…

М-да!.. Александр с недоверием посмотрел на обложку: точно, книжка для детей младшего возраста. Положил ее поверх перины, задумался. Слышал он о такой теории, что детям, мол, все надо рассказывать, чтобы не было у них нездорового любопытства. И в Москве случалось: кое-кто при нем доказывал педагогическую целесообразность таких рассказов. Сунуть бы этим теоретикам под нос вот эту книжку, что бы сказали?! Ему, взрослому человеку, неловко было рассматривать эти картинки. Или с непривычки? А может, как говорится, каждый понимает в меру своей испорченности?..

Часы на кирхе ударили один раз. Давно пора было спать: у немцев не поваляешься утром, поднимут в восемь как штык. Он взял книжку, чтобы положить ее на полку, и… начал смотреть дальше. А дальше младший братик подглядывал из-за угла, как старший брат обнимает и целует свою невесту. И вот они, не понять — жених и невеста или уже муж и жена — лежат голые, пристраиваются друг к другу. И улыбки у обоих равнодушно-умильные, бесстрастные. Все обыкновенно, ахать и охать нет никаких поводов. Так было, так будет, смотрите, детишки, как все просто, и не задавайте глупых вопросов…

Только не верилось Александру, что после такой книжки дети не будут задавать вопросы. Всего скорей, они заинтересуются подробностями, захотят сами поиграть во взрослых, и обыкновенное чувство стыда умрет в них, так и не развившись. А ведь стыд — одна из немногих скреп, удерживающих коллектив от распада. Так же как совесть, сочувствие, сострадание и подобные качества души человеческой, истребляемые в веках и неистребимые. Неистребимые ли? Объявлял же Гитлер совесть химерой… А что будет, если исчезнет стыд, если человек перестанет сочувствовать человеку? Будет не коллектив, не общество, а стадо… То самое, чего добиваются те, кто мечтает о мировом господстве…

Часы на кирхе пробили дважды, а он все ворочался, все думал о пропасти, разверзшейся перед людьми. Хотелось вскочить и сейчас же рассказать все Хорсту, Эльзе, Луизе, открыть им глаза. Но он знал, что не сделает этого ни завтра, ни послезавтра. Разговор обязательно коснулся бы детской книжки, а ему стыдно было даже признаться, что он читал и рассматривал ее до поздней ночи. Да и непросто передать все те не очень ясные и вовсе смутные мысли, какие мучают его. Это скорее предчувствие, чем знание. До этого надо дойти своим умом. Верилось, что «зеленые» с их воинствующей человечностью в конце концов все поймут сами. Но страшно: вдруг не поймут, вдруг запутают их демагоги, собьют с пути истинного?..