Я выбежала на улицу и сразу нашла Анри-Кристиана: он играл у Филлипсов, у которых было десять детей – в такой суете в их доме мальчик часто оставался незамеченным.

Некоторые родители запрещали своим чадам подходить к Анри-Кристиану – то ли боялись, что карликовость заразна, то ли поддались суеверным слухам о том, что его внешность – результат сношения матери с дьяволом. Я слышала об этом на каждом углу, хотя при Джейми, Фергусе, Йене или Жермене все держали рот на замке.

Филлипсы – евреи и, по-видимому, ощущали родство с людьми, заметно отличающимися от других. Анри-Кристиана всегда тепло встречали в их доме. Единственная служанка лишь кивнула в ответ, когда я попросила, чтобы кто-нибудь из старших ребят потом проводил мальчика домой, и вернулась к белью. Во всей Филадельфии был день стирки, и воздух становился еще более влажным от кипящих ванн и резкого запаха соды.

Я побежала в типографию, чтобы рассказать Марсали о местонахождении Анри-Кристиана. Избавив ее от переживаний, я надела широкополую шляпу и объявила, что пойду купить рыбы к ужину. Марсали и Дженни, вооружившись щипцами для белья и большим вальком для перемешивания вещей, бросили на меня выразительные взгляды – обе они знали, как я ненавижу стирку, но промолчали.

Пока я выздоравливала, меня, конечно, освободили от домашних дел, да и я, честно говоря, не была готова вытаскивать горячие мокрые вещи из ванны. Пожалуй, я могла бы развесить белье, но успокоила свою совесть следующим: во-первых, в день стирки рыба станет легким ужином, во-вторых, чтобы восстановить силы, мне надо постоянно ходить, а в-третьих, я хотела поговорить с Джейми наедине.

Анонимное письмо, подкинутое к двери, расстроило меня не меньше, чем Марсали. Оно отличалось от других записок с угрозами, чье содержание касалось политических убеждений адресата: большинство из них предназначались Марсали (пока Фергус скрывался, газетой руководила она) и были однотипны – ее называли «Мятежной сукой», а в менее цивилизованных районах Филадельфии я слышала и другие выражения, например, «Шлюха-тори» и другие вариации на немецком и идиш.

Это письмо – другое. В нем чувствовался продуманный злой умысел. Мне вдруг показалось, что за мной следит Джек Рэндолл, и я резко замерла посреди улицы.

Вокруг шумели толпы народа, однако меня никто не преследовал. Нигде не мелькала красная форма, только сине-желтая – как у солдат Континентальной армии.

– Отвали, капитан, – пробормотала я себе под нос. Тем не менее меня услышала маленькая пухлая женщина с подносом брецелей – немецких кренделей. Она оглянулась посмотреть, с кем это я говорю, а потом взволнованным тоном спросила:

– Вы в порядке, мадам? – Женщина говорила с сильным акцентом.

– Да, – смущенно ответила я. – Все хорошо. Спасибо.

– Держите. – Она подала мне крендель. – Кажется, вы проголодались. – Я неуклюже сунула ей деньги, но немка отмахнулась и пошла дальше по улице со своей палочкой, на которую были надеты крендели. – Brezeln! Heiße Brezeln!17 – кричала она, покачивая широкими бедрами.

Я вдруг почувствовала головокружение и, прикрыв глаза, прислонилась к фасаду ближайшего здания и впилась зубами в брецель. Тщательно пережевывая свежий, посыпанный солью крендель, я поняла, что та женщина была права. Я ужасно хотела есть. Просто умирала от голода.

Когда брецель добрался до желудка и кровотока, улучшив мое самочувствие, охватившая меня на мгновение паника исчезла, как будто ее и не было. Как будто.

Давненько такого не случалось. Я проглотила последний кусочек кренделя, проверила пульс – четкий и ровный – и неспешно пошла к реке.

Неспешно, потому что иначе в самый разгар душного дня я бы вспотела и наверняка снова испытала головокружение. Зря я так бездумно оставила тросточку дома. Ненавижу казаться беспомощной.

А еще больше я ненавидела чувство… угрозы, беспричинного страха, вторжения в мою жизнь. Вспышки из прошлого, как это называют военные – точнее, будут называть в мое время. Правда, последний раз такое было в Саратоге, и я уже почти забыла о том случае. Почти.

Что, конечно, вполне объяснимо: в меня стреляли, я едва не погибла, мое тело ослабело. В тот раз паника накрыла меня, окруженную группой жестоких мужчин, в темном лесу близ поля боя. Неудивительно, ведь ситуация напомнила о том, как на меня напали и похитили…

– Изнасиловали, – уверенно и вслух сказала я, чем невероятно изумила проходивших мимо джентльменов. Я не обратила на них внимания. Не стоит избегать этого слова или воспоминания. Все кончено, теперь я в безопасности.

А до этого… Впервые ощущение угрозы охватило меня в «Горной реке». В тот вечер неотвратимая жестокость просто витала в воздухе. К счастью, тогда рядом со мной был Джейми. Он заметил, как я напугана, и, решив, что причиной тому чей-то неприкаянный дух, протянул мне щепотку соли.

В Высокогорье любой проблеме найдется решение: люди знают, как притушить огонь, чтобы угольки тлели всю ночь, как выдоить из коровы все молоко и даже как изгнать призрака.

Я провела языком по губам и, слизнув соль из уголка рта, едва не рассмеялась. Женщина, пришедшая мне на помощь, уже исчезла из виду, сколько бы я ни искала ее взглядом.

– Прямо как ангел с небес, – пробормотала я. – Спасибо.

В гэльском должен быть заговор на такой случай. Не один, не десять, а, пожалуй, сотни заговоров. Я знала лишь несколько, связанных со здоровьем (это успокаивало пациентов, говорящих на гэльском), но выбрала наиболее подходящий и, решительно ступая по мощеной дороге, заговорила себе под нос:

В этот момент я увидела Джейми: он шел от пристани и смеялся над чем-то, что ему говорил Фергус. Мир для меня вернулся на свое место.

***

Джейми глянул на меня, взял за руку и повел в небольшую кофейную на углу Локуст-стрит. В это время дня посетителей почти не было, так что я не привлекала к себе внимания. Женщины, конечно, пили кофе, когда могли его достать, но делали это в основном дома, в компании друзей, в салонах или на вечерах. Если в Лондоне и Эдинбурге женщины частенько посещали роскошные кофейные, в Филадельфии подобные заведения предназначались для мужских разговоров о делах, слухах и политике.

– Чем занималась, саксоночка? – спокойно спросил Джейми, как только взял поднос с кофе и миндальными печеньями. – Ты выглядишь… – Он прищурился, пытаясь подобрать точное определение, которое не заставит меня плеснуть ему в лицо обжигающим напитком.

– Слегка нездоровой, – продолжил за него Фергус, схватившись за щипцы для сахара. – Это вам, миледи. – Он без спроса кинул три больших куска коричневого сахара в мою чашку. – Я слышал, горячие напитки помогают справиться с жарой, – любезно добавил он.

– Ну, от них точно сильно потеешь, – сказала я и потянулась за ложкой. – Если пот не испарится, он никак не остудит тело. – Влажность зашкаливала, но я все же налила сладкого кофе в блюдце и подула на него. – Отвечая на вопрос Джейми, скажу, что шла купить рыбы к ужину. А вы, джентльмены, чем были заняты?

В сидячем положении я чувствовала себя устойчивее, да и рядом с Джейми и Фергусом ощущение угрозы, преследовавшее меня на улице, притупилось. Однако при мысли об анонимном письме волоски на шее, несмотря на жару, вставали дыбом.

Джейми с Фергусом переглянулись, и последний пожал плечом.

– Проверяли средства, – ответил Джейми. – Ходили по складам, общались с капитанами судов.

– Правда? – От сердца сразу отлегло. Похоже, это были первые настоящие шаги к возвращению домой. – И как у нас со средствами? – Большая часть наличности ушла на плату за лошадей, форму, оружие, еду для работников Джейми и другие связанные с войной траты. В идеале Конгресс должен возместить эти расходы, но судя по тому, как отзывался о Конгрессе генерал Арнольд, надеяться особо не стоило.

– Немного имеется, – улыбнулся Джейми. Он прекрасно понимал, о чем я думала. – Я нашел, кому продать мерина за четыре фунта.

– Хорошая цена, – неуверенно сказала я. – А разве… в дороге нам не понадобится лошадь?

Не успел он ответить, как в кофейную с недовольным видом вбежал Жермен со стопкой газет под мышкой. Как только мальчик заметил нас, он перестал хмуриться и обнял меня.

– Grand-mere! Что ты тут делаешь? Maman сказала, ты отправилась за рыбой.

– Точно. – Вспомнив о стирке, я вдруг почувствовала себя виноватой. – То есть я как раз шла на рынок… Хочешь печенье, Жермен? – Я подала ему тарелку, и мальчик просиял.

– Только одно, – строго сказал Фергус. Жермен закатил глаза, но послушно взял одно миндальное печенье, с показным видом подняв его двумя пальцами.

– Papa, кажется, тебе пора домой, – сообщил Жермен, управившись с лакомством в два укуса.

Фергус удивленно поднял темные, хорошо очерченные брови.

– С чего это вдруг?

– Дело вот в чем, – продолжил парнишка, слизывая сахар из уголков рта и поглядывая на остатки печенья. – Бабушка Джанет пригрозила заколоть мистера Соррела щипцами для белья, если тот не перестанет доставать Maman. Настроена она серьезно, – задумчиво добавил Жермен и потянулся к тарелке за крошками.

Фергус заворчал. Таких звуков я не слышала от него с тех пор, как встретила на улицах Парижа, где он был бездомным восьмилетним воришкой.

– Что еще за мистер Соррел? – обманчиво спокойным голосом спросил Джейми.

– Владелец таверны, который по дороге на работу заходит купить газету – и заодно бросить похотливый взгляд на мою жену, – резко ответил Фергус, после чего отодвинул скамейку и встал. – Прошу извинить, миледи, – отвесил он мне поклон.

– Пойти с тобой? – предложил Джейми и тоже поднялся, однако Фергус качнул головой и надел свою треуголку.

– Не стоит. Он трус. Увидит меня и сразу бросится наутек. – Фергус внезапно улыбнулся, обнажая белые зубы. – Если твоя сестра еще от него не избавилась.

Он вышел, оставив Жермена во власти тарелки с угощением; мальчик сгреб печенье и осторожно сунул в карман, а потом положил на прилавок новые газеты, забрал вчерашние – потертые и залитые кофе – и получил деньги от хозяйки кафе.

– Во время проверки средств Фергус ничего не говорил о том, как идут дела в типографии? – тихо спросила я, чтобы Жермен ничего не услышал.

– Говорил. – Джейми поднес чашку к носу и скривился. Не кофе, а одно название: пара настоящих зерен среди настоя из цикория и других ингредиентов. Я вытащила из блюдца кусочек обугленного желудя и добавила в напиток еще сахара.

Вообще-то типография приносила неплохую прибыль, особенно теперь, когда главный конкурент Фергуса, лоялист, покинул город вместе с британской армией.

– Правда, расходов тоже много, – объяснял Джейми. – После ухода солдат траты возросли. Защищать идущий в город транспортный поток некому, так что достать бумагу и чернила стало труднее. Чем опаснее ситуация на общественных дорогах, тем реже доставляют заказы с печатными книгами, а если и доставляют, то их надо страховать – иначе потеряются. Да и страховка недвижимости стоит дорого, – добавил он и, сморщив нос, выпил кофе в три глотка. – Марсали ругает Фергуса за эти расходы, но ему ведь известно, что случилось с моим имуществом в Эдинбурге. Он рассказал мне еще кое-что, о чем Марсали не знает.

– Что же? – Я настороженно глянула на Жермена: мальчика явно занимала оживленная беседа с девушкой за прилавком – ему удалось рассмешить ее, хоть та и была старше на два-три года.

– Ну, про угрозы от разных людей: некоторым не нравится то, что он публикует, другие жалуются, что он не печатает материалы их сочинения. Кто-то занимается вредительством – ворует газеты из кофейных и таверн, а потом разбрасывает по улице, – однако, если верить Фергусу, с отъездом мистера Данфи ситуация улучшилась.

– Данфи? Печатника-лоялиста?

– Да. Жермен! – крикнул Джейми на всю кофейную. – Тебе больше нечем заняться? Поторопился бы, пока новости еще свежие.

Посетители засмеялись, а у Жермена покраснели уши. Он внимательно посмотрел на дедушку, однако ему хватило ума промолчать. Мальчик попрощался с продавщицей и вышел из кофейной, привычным движением засунув в карман пирожное, которым она его угостила.

– Ты же не думаешь, что он лазит по чужим карманам? – спросила я, заметив искусный жест внука. Фергус научил Жермена кое-чему, чтобы накопленный опыт не пропадал зря.

– Бог его знает, однако из Филадельфии ему лучше уехать. В горах особо негде похвастать талантами карманника. – Джейми вытянул шею, наблюдая за Жерменом через витрину, а потом покачал головой. – Самое главное – Фергус не рассказал Марсали о твоем французском щеголе Уэйнрайте.

– О моднике Персивале? – слегка удивилась я. – Он все еще тут?

– Еще бы. Настойчивый содомит, – хладнокровно заметил Джейми. – Он утверждает, что написал подробный рассказ о его родителях и пришел к следующему выводу: Фергус – наследник какого-то огромного поместья во Франции. «Будь это роман, – прокомментировал Фергус, – его бы раскритиковали за неправдоподобность и ни за что бы не напечатали». – Джейми ухмыльнулся, однако продолжил серьезным тоном: – И все же. Фергус не хочет связываться с этой историей и тем более быть пешкой в чьих-то руках, даже если Уэйнрайт не врет.

– Хм-м. – Я перестала класть сахар в сомнительного вида кофе и теперь просто жевала сладкие кубики. – Так почему он скрывает это от Марсали? Ей ведь известно о прежних попытках Уэйнрайта?

Джейми задумчиво постукивал рукой по столу, я увлеченно наблюдала за ним. Он привык стучать двумя больными пальцами правой руки во время раздумий, средним и безымянным, которые несколько раз были сломаны и снова вправлены. Когда в первой битве при Саратоге Джейми отрубило половину безымянного пальца кавалерийской саблей, я ампутировала его. Теперь, когда он стучал по столу, только средний палец касался поверхности.

– Верно, – медленно ответил Джейми. – Однако Фергус говорит, что… настойчивые просьбы Уэйнрайта… стали какими-то странноватыми. Не то чтобы он угрожает, нет, просто повторяет что-то вроде: «Раз вы наследник имения Бошам, то Жермену перейдет титул и земля».

Я нахмурилась.

– Звучит как приманка. Почему ты заговорил об угрозе?

Джейми посмотрел на меня поверх чашки с остатками кофе.

– Если Жермен унаследует имение, зачем Уэйнрайту и его заказчикам нужен Фергус?

– Святой… Серьезно? Ты… то есть Фергус считает, что Уэйнрайт может убить его и через Жермена завладеть имуществом или вроде того?

Джейми едва заметно пожал плечами.

– Фергус всегда чувствует, если кто-то хочет причинить ему вред. Раз он думает, что с этим Уэйнрайтом что-то не так, я ему верю. Кроме того, – логично заметил Джейми, – он наверняка захочет уехать из Филадельфии и отправиться на юг вместе с нами, и отговаривать я его не намерен.

– Что поделать. – Я с сомнением посмотрела на чашку и решила не допивать кофе. – Кстати, насчет Жермена. Точнее, насчет детей вообще – как раз из-за этого я тебя искала. – Я вкратце пересказала Джейми эпизод с запиской о божьей коровке и реакцией Марсали на нее.

Джейми свел густые рыжеватые брови – этот хмурый вид узнали бы его враги. Последний раз он так выглядел на горном склоне в Северной Каролине, где в рассветных лучах вел меня по лесу от одного закоченевшего тела к другому, показывая, что все, кто посмел обидеть его супругу, теперь мертвы и больше меня не тронут.

– От этого мне и… стало плохо на улице, – словно извиняясь, сказала я. – Такие зловещие слова. Изысканно зловещие, если ты понимаешь, что я имею в виду. Они меня напугали. – Мертвецы знают, как напомнить о себе, однако при воспоминании о его мести я ощущала лишь некое облегчение и благоговейный трепет от вида побоища на фоне красот природы.

– Прекрасно понимаю, – отозвался он, стуча рукой с отсутствующим пальцем. – Мне бы глянуть на эту записку.

– Зачем?

– Чтобы сравнить с почерком Перси Уэйнрайта, саксоночка. – Джейми встал из-за стола и подал мне шляпку. – Идем?