1

Сюжет в духе бульварного романа или нет — дешевого анекдота: муж вернулся из командировки на день раньше срока…

Правда, командировка была не простой, а творческой, и уезжал Алексей надолго. Больше месяца работал над биографией Суворова. Как обычно, с удовольствием вырвавшись от жены, он под конец начал жестоко скучать по ней и в последние две недели засы́пал Алену письмами. Но никакого ответа, к удивлению, не получил.

Вся узкая улочка, которую запирал их дом, тонула в тополином пухе. Пух налетел и в комнату. И Алексей вспомнил, как в детстве жгли этот пух и вдоль булыжной мостовой и разбитых тротуаров бежал веселый, бесцветный огонек…

Побродив по пустой, почему-то неприбранной квартире, он, все более недоумевая, принялся обзванивать Алениных подруг. Никто не мог толком сказать, куда она подевалась. Уже поздно вечером молчавший весь день телефон зазвонил.

— Можно Алену? — услышал он низкий женский голос.

Это была еще одна подруга жены, телефона которой он не знал. Тоже манекенщица. Крупная, породистая тридцатипятилетняя женщина, которой очень шла ее фамилия: Царева.

— А вы почему приехали на день раньше? — полушутя укорила она Алексея. — Нехорошо, нехорошо…

— Отчего же нехорошо? — удивился Алексей.

— Мало ли что! Жену не предупредили. Еще найдете какую-нибудь дрянь. Окурок сигареты или чужой носовой платок…

Алексей смешался. Он смутно начал подозревать, что вовсе не Алена нужна была Царевой. Уж не проверяла ли она, где он сам?

К двенадцати Алексей выпил обе бутылки новосветского шампанского, предназначавшиеся для торжественного семейного ужина, и прикорнул на своем диванчике в кабинете.

Алена появилась внезапно, когда он начал задремывать. Она быстро вошла и остановилась на пороге комнаты. Ей очень шел синий плотный костюмчик с золотыми пуговками.

— Ты что, совсем спятила! — сказал он дрожащим от обиды голосом. — Ни стыда, ни совести!..

— Подожди, я тебе объясню… — спокойно начала она.

— Чего объяснять! Все ясно! — распаляя себя, повысил голос Алексей. — Половина второго! Я, дурак, старался для тебя, писал, геморрой зарабатывал, а ты…

Он схватил бутылку из-под шампанского и, целясь мимо жены, пустил с силой в стену.

Алена, сохранявшая равновесие духа в самые драматические минуты, прошла к балконной двери и притворила ее: не хотела, чтобы соседи слышали скандал. Ничего не выражало ее лицо с милой родинкой на подбородке.

Как он желал ее!

— Не подходи ко мне! Слышишь? — уже тише сказал Алексей и отвернулся к стене.

2

Перед женитьбой Алексей получил подарок: сиамского котенка. Это было дикое и злобное существо, которое никак не хотело привыкать к нему, хотя он несколько месяцев выкармливал зверя через соску рыбьим жиром с витаминами. Кота и прозвали «Соска», или «Сос». Признавал он только облитую кипятком камбалу. И вся квартира быстро провоняла рыбой, огрызки которой утаскивались котом за сундук или переносились подошвами по комнатам.

Дикий кот любил сидеть в темном коридоре, уцепившись за одежду на вешалке. Из этой засады с красными от злобы глазами он бросался на проходящего. Вскоре кот начал признавать Мудрейшего, которого, видимо, принимал за огромного добродушного зверя. Он привык спать, пригревшись на его животе. Вечерами, напевшись досыта, Мудрейший рявкал на кота голосом немецкого конвоира:

— Шлафен! Спать!

Однажды, когда Мудрейший исполнял партию Мельника из оперы Даргомыжского «Русалка», дикий кот, дремавший у него на животе, проснулся и начал проявлять интерес к его богатой мимике. Особое внимание зверя привлек рот Мудрейшего, то сокращавшийся до размера красного бутона, то отворявший коту подобие глубокой норы. Ничего не подозревая, Мудрейший, зажмурившись, пел и пел. Он воображал себя сумасшедшим мельником, рыдал и хохотал, между тем как Сос начал собирать мышцы в комок, нацелился и, одним прыжком перелетев через богатырскую грудь, всеми четырьмя лапами вцепился в его нижнюю губу. После профилактического укола губа у Мудрейшего раздулась так, словно на его лице вырос второй нос. Теперь он не пускал к себе зверя и, отпихивая его, громовым голосом кричал:

— Ферботен! Шайзе!![1]

Алексей устроил Сосу гнездо из тряпок на сундуке в коридоре, но ночами дикий кот противным голосом орал и просился в комнату.

— Неужели тебе его не жалко? — спросила Алена.

Она пришла на другой день после того, как Алексей сделал ей предложение. То, о чем он так мечтал и чего безуспешно добивался, произошло быстро и буднично, Алексей неловко поцеловал ее в губы и начал снимать с нее кофточку, но Алена остановила его:

— Я сама…

Странным, неподвижным взглядом следил за ними со шкафа Сос. И тогда, расширив и без того огромные глаза, Алена сказала Алексею:

— Выгони кота… Я его стесняюсь…

3

Он забылся только под утро, а очнувшись, не мог сообразить, что же произошло, хотя и чувствовал, что произошло нечто непоправимое. Пустая бутылка из-под шампанского, валявшаяся в углу, мгновенно напомнила обо всем. Он встал, оделся и, проходя коридорчиком, легонько толкнул дверь в ее комнату. Дверь была не заперта. Алена спала, открыв безмятежное, невинное лицо. Что она думала вчера, что чувствовала и как (по-своему?) понимала? Или просто вела себя, как птичка, которая, капнув на шляпу, не знает за собой вины? Выслушала его ругань, пришла к себе, легла.

Когда-то, в начале их женитьбы, она долго приучала Алексея спать вместе. Он мучился, никак не мог привыкнуть, а когда наконец привык, она так же решительно стала убеждать его спать порознь. Отвыкать оказалось еще труднее, и с тех пор Алексей не мог заснуть, если под боком у него не было подушки, дававшей хотя бы слабую иллюзию того, что он не один…

Раннее утро встретило его свежестью, хотя день обещал быть жарким. Бесцельно таща себя по двору с чувством странной пустоты и наполнявшего его звона от неспанья, Алексей остановился. Дорогу ему медленно пересек ленивый и сытый кот. Он шел важно, с сознанием исполненного долга. А за ним с жалобным, молящим стоном ползла кошка, выгнув спину.

Ленинградский проспект был пуст — машины и пешеходы встречались одинаково редко. Алексей бездумно перебирал ногами и только у метро «Динамо» вдруг поймал себя на том, что повторяет два слова:

— Ненавижу!

И через несколько шагов:

— Женщин!

4

На что, на какие средства они будут жить с Аленой, женившись, об этом Алексей не задумывался. Он по-прежнему числился аспирантом в Институте изящной словесности, писал разбор последних произведений о деревне. Научный руководитель Алексея молодился, был черняв, бодр, нет, суетлив в движениях и постоянно потирал кисти коротковатых рук, точно умывался. Лицо его имело ложно мужественное выражение и, если посмотреть в профиль, сбегало уступами от невысокого лба к длинноватому носу и далее к подбородку, словно кости лица слегка сдавили пассатижами. Ходил он, несколько вывернув ноги в ступнях, по-чаплински и как бы пританцовывая.

Насмешливым тенором, — он почитал себя первым остроумцем в институте, — руководитель говорил:

— Ну что вы все о бабках пишете! Дались вам эти вонючие старухи…

Алексей почти с ужасом посмотрел на него. «Вонючие…» Да была ли у тебя когда-нибудь бабка?

Его бабушка если и страдала чем, так это старческой чистоплотностью, бесконечно мыла свои жиденькие черные волосы, пахла лежалым бельем, хозяйственным мылом и ладаном. В ней, казалось, уже не было, чему тлеть — сидела на одном чаю.

За стенкой Мудрейший распевал голос на шуточной песне:

— Нет, — раскачиваясь, говорила бабка, — не так эту песню надо петь…

— А как, бауш?

— «Е-ехал, е-ехал ахфицер…» — громко и чисто выводила она.

— Да ты, бауш, настоящая певица!

Поджав беззубый рот, она отворачивалась, скрывая довольную улыбку:

— Мине все барин в город звал — учиться петь… Не поехала! Раз, не хуже, тащу из лесу мешок шишек — барин едет на коляске. А я была чижолая Миколаем. Он и предлагает подвезти до деревни. Не-а! Гордая была!

Только потом, когда ее не стало, Алексей понял, как много значат в России эти бабки. Не только для своих, но и чужих внуков. Как был счастлив Пушкин, имевший Арину Родионовну, и как жалел Лермонтов, что не было у него русской нянюшки!

Алексея удивляло, как много вещества жизни, живой воды дала бабушке природа. И в девяносто лет она не знала, что такое очки, сохранила прекрасный слух, откликалась по-своему на все, что творилось вокруг.

— «Где дочь моя? Ах! Отдайте дочь! Велите дочь мне возвратить!» — благим матом заливался Мудрейший.

— Да вот она, дочкя-то, — мгновенно отзывалась бабка. — Нику́да не денется! Ленка! Ле-енка! Ходи сюды, деука, отец тебя кличет…

Лена была уже совершенно невеста, к тому же прехорошенькая, несмотря на унаследованный отцовский нос уточкой. От мамы она получила живость, женственность, вкрадчивое обаяние. И отчим, не знавший, чем занять себя дома, кроме кухни, являлся к бабке сватать внучку: напяливал драную соломенную шляпу, выворачивал старый плащ и надевал картонный нос с усами. Бабка в крайнем волнении бежала известить Мудрейшего: «Опеть приходил… сватается…» — «Дура! — рокотал Мудрейший, не отрываясь от чтения «Популярной астрономии» Фламмариона. — Тебя обманывают!» — «Не-а! — сердилась она. — Унучку сватает. Богатый! Иностранец! Наверное, яврей!»

Ее уже начали посещать странности. Раз, пройдя в мамину комнату, она долго разглядывала свое отражение в стареньком зеркальном шифоньере, а потом радостно сказала:

— А-а-а… И ты здесь живешь? Какая хорошая старушка…

Но по-прежнему была добра, совсем по-детски делилась с Алексеем — десяткой от пенсии, свежим батоном или стаканом кагора, — появлялась в его закутке с ярко-вишневым ободком вокруг впалого рта и протягивала вино:

— Алькя! Ходи сюды! На-а! Бабе ничёво не жалко!

Когда Алексей напечатал в толстом журнале первую статью, он весь гонорар угрохал на дорогой магнитофон. Мама точила его, упрекая, что не купил костюм. Мудрейший равнодушно отнесся к появлению музыкального соперника, а бабка приходила в закуток слушать Шаляпина. Из далекого Парижа, из церкви на улице Дарю доносился бессмертный бас:

С благоговейным восторгом бабка быстро и мелко крестилась:

— Господи, помилуй! Господи, помилуй!..

Ветшала она незаметно, но неуклонно — становилась суше, легче, казалось, могло ее унести сквознячком. Однажды, вернувшись из института, Алексей вошел в ее комнату и онемел. Бабка висела на левой, согнутой под прямым углом руке, которая попала в щель между верхней форткой и рамой. Залезла на подоконник, принялась затворять форточку, защемила руку, повисла и потеряла сознание. Он так испугался, что закричал и бросился в комнату отчима, который, к счастью, оказался дома. Вдвоем они сняли ее, положили на лоскутное одеяло. Ничего, отошла и к вечеру уже пила свой чай, а в ночь отправилась на дежурство.

Летом Мудрейший уехал в военный дом отдыха, бабка спала в комнате одна в свободные от дежурства ночи. Спала так беззвучно, что Алексей иногда входил в комнату и с затаенным ужасом тихо спрашивал:

— Бауш, а бауш?

И успокаивался, слыша в ответ почти немедленно:

— Что, аюш?

6

Помирились они с Аленой довольно быстро, через три дня, и все пошло как будто бы по-прежнему. Правду сказать, за тринадцать с половиною лет их брака такие срывы случались. Раз, так же вот вернувшись из Крыма, Алексей случайно прочел выдавленные на чистом листе буквы: «Милый Страус! Вот и пришла пора нам расстаться…» Последнее «прости» завершившегося романа, о котором он мог только догадываться. Кто был этот Страус? Бог весть! Да, слишком часто и подолгу оставлял он ее одну, такую хорошенькую, что она подвергалась непрерывным приставаниям — на улице, в магазинах, в метро. А с кем она общалась? С подружками-манекенщицами, сплошь нарциссами, у которых в голове были только наряды да кавалеры.

Постой-ка, а сам он? Тоже хорош гусь!

Первые дни в Коктебеле Алексей не работал, а пил-гулял. Так что, пожалуй, негодования его на Алену могли бы быть и менее горячими…

Наступила суббота — прошла неделя с его приезда. Алексей отправился навестить сестру, у которой был день рождения. Алена, не искавшая близости с его родными, сказала, что позвонит из Дома моделей. И позвонила, как обещала, в пять:

— Алеша! Я выезжаю домой.

Ему бы, дураку, тут же сказать: «И я еду. Встретимся на полпути». Но было неловко покидать так быстро Лену, а добытое сестрой специально для него «Кинзмараули» приятно туманило мозг, и он ответил:

— Можешь особенно не торопиться. Приезжай часа через два…

Ему хотелось показать ей, что он уже не помнит зла, что все забыто, что он ей доверяет. У метро, возвращаясь, Алексей купил три тюльпана.

Уверовав, что все неприятности позади, он ожидал Алену с легким сердцем и спохватился, когда увидел, что на часах уже полночь. Она явилась снова в половине второго, возбужденная, радостная, не знающая за собой никакой вины.

— Ты же сам мне сказал, что не надо торопиться… — объяснила ему. — Вот я и поехала к Светке Царевой. Заговорились, гляжу — могу на метро опоздать…

— Алена, — сам удивляясь своему спокойствию, ответил Алексей, — а ведь еще одно такое возвращение, и мы разойдемся…

— Неужели ты тринадцать наших лет забудешь из-за какого-то дурацкого опоздания, — пожала она плечами.

На другой день, в воскресенье, он опять отправился в гости — к Тимохину. Поведение Алены было ему совершенно непонятно. Алексей не мог допустить, что какая-то постоянная мощная сила отрывала ее от него, что эти дни решающие и, если она ему дорога, он должен за нее бороться. Отношение к ней как к собственности, которая уже никуда не денется, преобладало над всеми прочими чувствами. И впервые, грозно и больно, он ощутил, что она действительно потеряна, когда вернувшись, снова оказался в пустой квартире. Теперь уже он позвонил Царевой, найдя ее телефон в Алениной записной книжке.

— А вы не считаете, что ваш брак изжил себя? — вдруг сказала Царева.

— Но ведь мы привыкли друг к другу! — только и пролепетал он.

— У вас не было главного, — тоном врача, ставящего тяжкий диагноз, ответила манекенщица. — Она была всегда к вам холодна, не чувствовала вас, а вы не чувствовали ее. Она мне многое говорила о вашей жизни…

Алексей медленно вошел в Аленину комнату: ее белозубое лицо на календарике за 1972 год, немецкая хельга, купленная еще на Тишинке, зеркальный трельяж с огромным количеством флакончиков и коробочек, широкая тахта… И сотни мелочей и безделушек, которыми обрастал их семейный корабль за тринадцатилетнее плавание. Плавание куда, в какую гавань? Возбуждение начало сменяться злобой, яростью. Маленький будильник показывал первый час ночи. Опять она явится в половине второго! Что же делать? Прощать ее больше невозможно! Но как и чем можно ее наказать? В час ночи он начал стаскивать ко входной двери все тяжелые предметы из комнат: шкафчик, кресла, стулья, трельяж. Ровно в половине второго в замке завозился ключ, еще и еще. Затем прозвучал робкий звонок.

— Алена! — сказал Алексей в темноту заваленного вещами коридора. — Ты знаешь, я не могу, не способен тебя ударить… Хотя очень бы хотел избить тебя… Но я тебя не пущу. Делай что хочешь!

Ответа не последовало. Прошло еще несколько мучительных секунд, загудел лифт, а там слабо хлопнула дверь подъезда.

6

Она не просто нравилась ему, — она была лучше всех, кого он встречал, ревниво сравнивая с ней (отсутствующей или находящейся рядом). А память на тех, кто хоть мельком понравился ему, своей остротой пугала его самого. И сейчас, через двадцать лет, он мог бы узнать ту поразившую его девушку, которая несколько остановок ехала с ним в одном троллейбусе. Вот она вышла, гордо неся маленькую, равнодушно-красивую голову, в юбке-колоколе, мерцая длинными ногами; переломилась в изящном движении, поправляя туфель; и скрылась навсегда в арке неприметного каменного дома на улице Чехова в далеком фестивальном пятьдесят седьмом году…

Только дважды за время супружества испытал он укол зависти, когда облик Алены вдруг потускнел и на короткое время утратил свою привлекательность. Раз в тишинскую аптеку ввалилась шумная компания — несколько ребят и девушка, овалом лица и легкой курносостью напоминающая Алену, но более яркая, зеленоглазая, рыжеватая, с длинной змеиной талией. И Алексей тут же возненавидел всю компанию, пока девушка брала крем для загара, и только старался прочесть глазами, кто из них счастливец. В другой раз он бессмысленно влачился улицей Воровского и еще издали увидел худую брюнетку в неправдоподобно-модной шляпке, смуглое лицо которой что-то сладко напоминало ему, как если бы они не раз встречались. Лицо приближалось, усиливая это впечатление и одновременно удивляя обаянием, мягкостью красоты. Оставаясь внешне таким же расслабленным, Алексей внутренне напрягся, как бы решая немыслимо трудную задачу. Но незнакомка была слишком хороша, слишком нравилась ему, чтобы он мог с ней заговорить. И только пройдя еще шагов двадцать, Алексей вспомнил, узнал ее: это была популярная киноактриса, один из фильмов с участием которой он недавно смотрел. Обычно получалось иначе — увидев героиню фильма, Алексей с тайной, эгоистической радостью убеждался, что там, на экране, она выглядела гораздо привлекательнее.

Что это было — испорченностью мужской породы или его собственным пороком, — он не знал, но, непритворно любя свою Алену, был нацелен на измену, постоянно думал о «других». Когда оказывался на улице один, откровенно пялил глаза, а когда она находилась рядом, поглядывал тайком. Иногда, спеша куда-нибудь по делу, тотчас менял маршрут, если замечал впереди тоненькую фигурку. Догонял и с облегчением переводил дух, видя, что лицо обманывало его фантазию: можно было спокойно отправляться в журнал, где начал работать, или на заседание литературного кружка, который он вел на Дорхимзаводе.

Он не мог, не умел переломить себя, да и его жизненный распорядок по-прежнему оставался таким же, как и до женитьбы. Все приятели — Эдик Храпов, Митя Гурушкин, Павел Тимохин, даже Додик Левин и, уж конечно, Смехачев, — не думали о браке, по-разному заявляя свои права на Алексея. Вечерами, когда он сидел с Аленой в своей клетушке, восхищаясь женой и томясь бездействием, внезапно перед ними возникала в облаке хорошего мужского одеколона роскошная голландского шевиота тройка: сине-зеленоватый в мелкий рубчик пиджак, жилет и брюки — от лучшего портного из ателье ГУМа. Облако рассеивалось, являя Человеческого Кота, чистенького, довольного собой, работающего специальным корреспондентом в центральной газете.

— Такси внизу… — коротко говорил он. — Канаста в сборе. Не хватает только тебя…

Он, как гвоздь из доски, выдирал Алексея из семейной каморки, иногда уговорив Алену, иногда вопреки ее возражениям, даже слезам, и утаскивал его к Гурушкину, который привез из Будапешта азартную заморскую игру. Алексей со спокойной душой оставлял Алену одну, потому что относился уже к ней, как к дорогой, но безусловно ему принадлежащей вещи, которую никто не отнимет. Алена же, как могла, боролась с ним, стремясь хотя бы вызвать его ревность. Часа через два после того как Алексей появлялся у Гурушкина, раскладывал карты, выпивал две-три рюмки «Выборовой» или польской «Зубровки» с торчащим в бутылке зеленым стебельком, обычно звонил телефон. Хозяин звал Алексея. Мягкий мужской голос корил его:

— Нельзя оставлять такую хорошенькую жену одну, да еще в субботний вечер…

Алексей благодарил за напоминание, понимая, что рядом с говорящим стоит Алена и слушает его, его слова. Затем он возвращался к столу, к разложенным картам, к канасте, которая затягивалась заполночь. Алена обычно не спала, ожидая его. «Как мне надоело, — сказала она потом, — лежать и вздрагивать от стука дверцы каждого такси…» Раза два, возвращаясь, он заставал Алену в подъезде их дома на Тишинке со смазливым блондином и, делая равнодушное лицо, бросал на ходу:

— Уже поздно… Пора спать… Пойдем…

Ревновал ли он ее к этому Радику, давнему ее приятелю, сыну известного актера и, как полагается, неудачнику, кропавшему декорации в том театре, где играл отец? Да нет же! Слишком явно ловила его Алена на эту удочку, да и ее наивное стремление всеми средствами повлиять на него не настораживало, а успокаивало. Алексей чувствовал, как сильно хочет она прочной, основательной жизни, как страшится вернуться в подвал на Зацепе и как ценит поэтому их союз.

Быт у них был неправдоподобно легкомысленным по отношению ко всему, что касалось будущего Алексея, его литературной карьеры, его общественного роста. Приведя на Тишинку Алену, он скоро с облегчением бросил работу в журнале, отказался от положения и постоянных денег в неопределенной надежде на случайные заработки. Она же полгода как ушла из ГУМа, немного снималась на Мосфильме в эпизодах (он видел ее промелькнувшее лицо в «Девушке с гитарой»), а теперь забросила и это, отдавшись маленькому хозяйству и нехитрым, но милым женщине заботам.

Они просыпались в двенадцатом часу, подолгу валялись в постели, слушая музыкальные передачи. Затем кто-то шел за завтраком, покупал калачи, масло, двести граммов белужьего бока, а оставшийся молол и варил кофе. Потом они гуляли, забредали в какой-нибудь кинотеатр, болтали о пустяках и возвращались на Тишинку.

Единственное, чего он добился — заставить ее ходить в вечернюю школу: проверял тетрадки, спрашивал о заданиях. И чем дольше они жили, тем меньше думал о загсе, считая, что и так все ладно; Алена, к его удивлению, тоже не заговаривала об этом.

Однажды он проводил ее на занятия, а сам отправился в Лужники, где на катке уже собрались все его приятели — даже Смехачев прикатил. Возвращаясь с приятной ломотой в ногах, Алексей нашел записку: соседка, у которой был телефон, сообщала, что Алену увезла «скорая помощь» с переломом руки. Он побежал к соседке, стал обзванивать, начиная с института Склифосовското, все пункты «Скорой помощи» — Алены нигде не было. Снова позвонил в Склифосовского, попросил еще раз проверить. Ему ответили:

— Все совпадает, кроме фамилии: Елена Константиновна… Девятнадцать лет… Перелом запястья… Но не Паталах, а Егорова…

Бедная! Она назвалась  е г о  фамилией, рискуя, что Алексей не разыщет ее! Так ей хотелось того, чего он не предлагал.

Примчавшись на такси, он увидел в коридоре хирургического отделения ее подурневшее от слез, но еще более милое, родное лицо. Алена сидела после рентгеновского снимка, прижимала левой рукой к груди огромную от гипса правую и рыдала, рыдала. Ей не совсем точно соединили косточки запястья, и теперь хирург увещевал ее:

— Все прекрасно срастется… Вам же не придется профессионально играть на фортепьяно…

Нет, ей это было необходимо! То есть, конечно, она и не помышляла о карьере пианистки, но самая мысль, что в только что начавшейся молодой жизни, представлявшейся ей бесконечной по возможностям, для нее что-то уже закрыто и навсегда, — потрясла ее.

Ночью Алексей проснулся от странного, никогда не слышанного им звука. В темноте, в углу, где стояла тахта (он лег на раскладушке) тоненький голос выводил бесконечное:

— И-и-и… И-и-и…

— Алеша! Это ты? — с ужасом спросил он в темноту.

— Завел меня… — так же тоненько выводил голос. — А теперь жениться не хочет… И-и-и…

Наутро, встав с твердым решением немедля отправиться в загс, Алексей готовил на кухоньке завтрак. В коридоре он наткнулся на Мудрейшего, который сунулся без стука в каморку и теперь, извинившись, пятился назад, загородив необъятной плоской спиной проход.

— Папа, пропусти… — нетерпеливо сказал Алексей, балансируя кофейником и двумя тарелками.

Медленно поворачиваясь и освобождая вид на каморку, на тахту, на бледную от страданий Алену с огромной рукой в бинтах, Мудрейший промурчал:

— Ты ее не обижай… Она слабенькая, как воробушек…

В загс они шли молча, молча спустились в бедный подвал, где их встретила пожилая женщина с усталым лицом. Оформление счастья было стремительным: они заполнили две бумажки; женщина пригласила их в кабинет, сама поставила грампластинку, и сквозь шип заезженной иглы сытый голос заворковал: «Не слышны в саду даже шорохи. Все здесь замерло до утра…» Затем женщина крепко, по-мужски встряхнула им руки: ему правую, Алене — здоровую, левую:

— Поздравляю с законным браком.

7

Никогда ничего подобного в жизни Алексей не переживал, что могло бы пойти в сравнение с тем, что ощутил он, оставшись один. Не спал несколько ночей, то напивался до бесчувствия, то бессмысленно сидел часами в кабинете, не смея даже заглянуть во вторую — е е  комнату. И при этом все равно не мог исчерпаться весь — чувствовал, что на дне души продолжают жить другие желания. Да, но ведь он страдал, рыдал, рвал зубами угол подушки, похудел за неделю на десять килограммов и так изменился, что приехавший навестить его брат только покатал несколько раз глазами слева направо. И все-таки… И все-таки даже в минуты, когда горе казалось бесконечным, невыносимым, не переставал играть, театральничать сам с собой. Он и страдал, мучился, и принимал позы, хотя переживал искренне, глубоко. Когда от ужаса происшедшего в рассеянности сунул палец в дверь лифта и захлопнул ее, когда треснул пополам ноготь и после бесчувствия началась адская боль, даже радовался ей — она отсасывала боль другую. Ночами мог спать, лишь держа руку, согнутую в локте, кистью вверх — кровь не приливала и можно было терпеть. Когда ехал куда-нибудь, то все сердился: как медленно — в метро, в такси, в автобусе. А приезжал — не находил себе места. Скорее бы домой! Возвращался к себе, отворял ключом дверь, и его окатывал ужас: все, как в музее, оставалось на своих местах. В иные дни он начинал лихорадочно прибираться в квартире, хватал тряпку, стиральный порошок, мыл полы, желая доказать что-то себе и Алене, а потом равнодушно смотрел, как все зарастает пылью, как нанесенная подошвами грязь покрывает всегда блестевший лаком пол в прихожей.

— Мы с мамой боялись, что ты свихнешься… — признался ему брат.

Они отправились в Елисеевский магазин, набрали закусок и бутылок полную спортивную сумку и возвращались к Алексею на троллейбусе. Невидящим взглядом скользя по улице Горького, ее домам, пешеходам и автомобилям, Алексей схватил брата за толстое плечо:

— Коля! Смотри! Алена!

— Где? Где? Да тебе показалось!

Но белые «Жигули» уже медленно обошли троллейбус. И мимо, понизу проплыл гордый от счастья курносый профиль, милое глупое лицо в рамке кремового платка, при виде которого он сразу, до дрожи остро почувствовал запах ее пудры, ее духов, аромат ее до скрипа чистенького и знакомого ему во всех малых подробностях тела.

8

Ненормальность их брака заключалась уже в том, что они не заводили ребенка. В маленькой клетушке и вдвоем казалось тесно. «Значит, для себя хотите пожить?..» — со скрытым неодобрением сказала Алексею соседка. «Что за пошлая банальность!» — подумал он тогда, по младости своей не понимая, что банальность — это всего-навсего уставшая от повторений истина. Появления ребенка очень хотела теща — Прасковья Никоновна, но не из одного желания стать бабушкой. Она всеми силами стремилась закрепить их брак, пуще болезни страшилась возвращения Алены на Зацепу. Видно, хлебнула с ней горя. К тому же у самой Прасковьи Никоновны появился жених, и в трезвом виде он, и во хмелю кротко встречал брань и даже побои невесты. Прасковья Никоновна не смела наставлять Алексея и потому в его присутствии вела воспитательные беседы с бабушкой.

— Я би нянчила, — заискивающе говорила она, — завсегда би с Зацепи приехала би и нянчила…

Бабушка, думавшая о своем, полагала, что разговор ведется о котах.

— Ваш жа йись усё, — отвечала она, — а наш жа не жхрёть ничёво… Тока рыбу!

Слушая их, Алексей посмеивался. Он всерьез полагал, что способен, идя против течения традиций, создать особенную, не похожую на другие семейные союзы жизнь.

Щадя Алену, Алексей ее и растлевал: не хотел ребенка, не хотел, чтобы она служила, — хватит, постояла четыре года за прилавком в ГУМе! И с наступлением лета повез ее на Оку, в Тарусу. Они прихватили с собой и Соса, который с непривычной кротостью вел себя, пока они ехали в электричке до Серпухова и потом в автобусе до самой Тарусы.

Еще ловилась в Оке стерлядка, еще стоял густой синей стеной лес на другой стороне реки до Разбойничьей пещеры, еще висела на калитке у низкого, скрытого зеленью дома непременная бумажка, где было напечатано:

К. Г. ПАУСТОВСКИЙ БОЛЕН И НИКОГО НЕ ПРИНИМАЕТ

В местной библиотеке на самом видном месте стоял шеститомник Паустовского. Пожилая заведующая, благоговея, сказала Алексею:

— О н и  к нам заходят…

За копейки Алексей снял хорошую комнату на самом берегу Оки. Правду сказать, и эти гроши могли подорвать их тощий бюджет, но он наивно рассчитывал на небольшой гонорар из журнала «Октябрь».

Соседний дом принадлежал переводчице, коротконогой, ярко-рыжей, похожей на хорошо сваренного и вставшего на хвост рака. Они с Аленой сидели у нее, пили чай с земляникой и слушали страничку ее перевода из нового английского романа. Прибежала хозяйка: Сос успел задушить нескольких цыплят. С тех пор они брали его с собой — в долгие прогулки на другую сторону Оки.

…Они бежали бескрайним полем, приминая высокую траву, а бедный Сос, потеряв их из виду, принялся, словно кенгуру, подскакивать на сильных задних лапах. Увидев, где они, он стремглав нагонял их, а они снова убегали. Алексей остановился, обернулся к Алене, которая в своем легком дешевом платьице набегала на него, раскинул руки и прижал, чувствуя, как бьется под платьицем ее сердце.

Неужели все это было с ним? Неужели речь идет не о каком-то другом, чужом человеке, историю которого он подслушал или прочитал?..

Когда они возвращались, разомлевшие от зноя, солнца, запахов цветов и трав, переводчица встретила их у дома и всплеснула клешнями:

— Бог мой! Какая красавица! Да как же она пошла за вас!

Через неделю деньги кончились, а гонорар все не высылали. Они забрали из библиотеки крошечный залог и перешли на молоко с черным хлебом. А потом Алексей засобирался в Москву. Алена с Сосом проводила его до Серпухова и, когда электричка дала сигнал, заплакала:

— Я одна не останусь…

Она прыгнула с Сосом в тамбур и, пока поезд набирал скорость, прижалась к Алексею, прошептала:

— Я, кажется, беременна…

9

Теперь Алексей не прятал, как раньше, телефон в холодильник, а постоянно держал его при себе, у тахты: а вдруг она позвонит, попросит прощенья, вернется? С каждым днем он мучился все сильнее, все острее ощущал, как прочно, намертво срослись они за тринадцать лет брака. Он стал более суеверным, раскладывал пасьянсы, верил в сны. После легкого сердечного приступа — невроз, стал принимать седуксен, отчего сны сделались долгими, добрыми. «Я вернулась! — говорила Алена. — Ты рад? Ты улыбаешься? Ты счастлив?» Он обнял ее, мягкую и покорную, и проснулся в слезах… Да, он стал слезлив, часто вечерами, сидя перед телевизором, чувствовал, как начинало щипать в носу, когда фильм кончался благополучно. Происходили в нем и другие перемены. С детства Алексей боялся одиночества, темноты, хотя стыдился в том признаться. Когда Алена уезжала в редкие командировки, иной раз не спал до рассвета. А теперь детская фобия вылетела из него разом. Ночами он продумывал тысячи способов, как найти, вернуть Алену, днем надоедал Тимохину и Гурушкину, жалевшим его. А Смехачев при встрече сказал:

— Ты должен радоваться, что получил свободу после тринадцатилетнего одиночного заключения!

Как раз теперь он чувствовал себя в одиночном заключении, хоть и старался держаться на людях.

Однажды ему позвонил знакомый священник, посочувствовавший его несчастью.

— Отец Иоанн! — сказал Алексей. — А вы не могли бы попросить бога, чтобы он вернул Алену?

Помолчав, священник отозвался:

— Что ж, я приду… но что я могу? Я могу лишь отслужить молебен о возвращении блудной жены…

Отец Иоанн — жесткая черная шевелюра, кроткие глаза, смоляная борода, — явился в черном цивильном костюме, и только маленький крестик в петлице указывал на его сан. С того момента, как он вошел, принялся что-то раскладывать, попросил миску для воды, Алексей уже ничего не видел от слез.

Отец Иоанн ходил по комнатам с книжкой и крестом, что-то напевая и кропя углы водой, а за ним тенью следовал Алексей, плакал и целовал ему руки.

От вознаграждения отец Иоанн отказался. Они сидели на кухне и пили шампанское.

— Теперь вы не должны ничего предпринимать, — говорил отец Иоанн. — Ее судьба в руках божьих, и только от бога зависит, вернется она или нет…

После двух бокалов он захмелел и потребовал выпить на брудершафт.

— Не смею, отец Иоанн, — лепетал Алексей.

Но все же они выпили, поцеловались, а затем Алексей проводил священника.

Когда он вернулся, в квартире зазвонил телефон.

— Алеша! — странным и чужим голосом сказала  о н а. — Это я. Мне нужно зайти, забрать кое-какие вещи…

10

Что-то непременно должно было случиться, их странный брак не мог длиться благополучно. Алена сдавала экзамены за десятый класс. Алексей, сидя во дворике школы, быстро написал за нее сочинение о романтических произведениях молодого Горького и уехал на дачу к Гурушкину — играть в канасту. Картеж затянулся, он остался ночевать, а там и снова засиделся. Когда Алексей вернулся на Тишинку, сиреневые тени лежали на улицах. Кажется, их источал остывавший камень. Алены не было. Алексей прождал ее до темноты и заснул. Сон его был недолгим: казалось, закрыл глаза, и тут же в комнату вошло ярко-голубое Зло. Он закричал и сел на тахте. Горел свет. Алена в ярко-голубой кофточке стояла посреди их каморки с уродливой вазой.

— Я была у Веры… Ты помнишь ее? Смотри, что она мне подарила! Какое чудо…

Алексей молча лег и натянул одеяло до подбородка. Неясные подозрения закопошились в нем. Она только усилила их, когда, сев на тахту, протянула к нему руки, по-детски капризно попросила:

— Урюка хочу…

— Ложись на раскладушке! — сказал он со злобой.

Наутро Алексей был на Зацепе, у Веры.

Какую роль она играла в жизни Алены до него? Что они делали в редакции «Комсомолки»? Почему она выглядела заводилой? Ничего этого он не знал, но сразу почувствовал, что Вера за что-то зла на Алену.

— Лучше всего расстанься с ней, — говорила она, пока они шли Зацепой к станции метро. — Не такая уж она красавица. А когда начнет плакать, и вовсе делается страшной…

— Значит, никакой вазы ты не дарила? — повторял Алексей в слабой надежде, что Алена все-таки не обманывала его.

— Дарила — не дарила! Хочешь знать правду? Я с ней виделась позавчера. Ты еще уехал куда-то с ночевкой… А у Радика был день рождения, и мы пошли к нему. А когда немножко выпили, обе разделись.

Алексей удивился тому, что дома и люди вытянулись и оказались где-то далеко вверху. Он не сразу понял, что сидит на низкой ограде, поставленной перед метро для кормления голубей. Подавшись вперед, Алексей с трудом поднялся. Увидав, каким он оказался нежным, Вера торопливо заговорила:

— Ты ее оставь… Прогони… Она тебя не достойна…

«Как же она поступит в университет? Без меня? И куда денется?» — тупо думал Алексей. Он понимал, что не может простить, вернее, не должен прощать ее после случившегося. Но мысль о том, что он должен расстаться с Аленой, была еще невыносимее того, что он услышал.

Алексей отправился к Человеческому Коту, сокрушенно все рассказал.

— Скажи этой твари, чтобы собирала вещи и смыливалась, — категорично отрезал Эдик. — А пока поживешь у меня…

Затем Алексей заехал на Тишинку. Родные ничего не знали, но были какие-то пришибленные, тихие. Тихо сидела и Алена, сжавшись под своим портретом: нежное лицо, невинно удивленные глаза, голое плечо.

— Уходи! — сказал он. — Я буду ждать, пока ты уйдешь!

Она выбежала в ванную и скоро вернулась, крича, с кровавой пеной на губах:

— Я выпила уксусную эссенцию!

Алексей глядел на нее и молчал.

Тогда Алена села на тахту, их бедную тахту, и проговорила с бесконечным отчаянием:

— Опять… надо… к кому-то… привыкать…

Он не мог этого выдержать и, схватив свою спортивную сумку, выбежал вон.

У Человеческого Кота он не спал всю ночь. Утром они играли в Лужниках в теннис, днем Алексей несколько раз звонил соседке, снова требуя, чтобы Алена ушла. Вечером он напился, а на другой день Эдик вызвал двух девиц, и все отправились в ресторан «Москва».

Алексей чувствовал себя разъятым надвое. Один ел и пил за столиком ресторана, что-то отвечал пухлой блондинке, даже танцевал с ней; другой исходил неслышным, но несмолкающим криком: «Как же так? Как это может быть? Неужели все это не во сне?» Блондинка прижималась к нему, и он чувствовал, какая у нее мягкая грудь.

— Ты живешь с мамой? — спрашивала блондинка. — Ты совсем молоденький. Сколько тебе лет?

И снова Алексей ощутил разъятость, раздвоенность души. Никто не давал ему его двадцати шести лет: небольшая коротко стриженая голова, мелкие черты скуловатого мальчишеского лица, маленькие монголоидные глаза. Он отвечал ей механически и в то же время подыгрывал и солгал:

— Девятнадцать…

— А я старуха, мне двадцать пять… У тебя уже были девушки?..

Когда он пошел провожать ее, блондинка сказала, что живет неподалеку, на улице Горького и совершенно одна.

— Может быть, зайдем ко мне? Я угощу тебя чаем…

Но у самого ее дома Алексей круто повернулся и на пьяных ногах побежал к троллейбусной остановке. Он ворвался в квартиру, когда все уже давно спали, вбежал в свою каморку, страшась только одного — что она ушла, и, плача хмельными слезами, упал в темноте на одеяло, под которым едва дыша, затаилась слабая, бедная, легкомысленная и любимая плоть.

11

Ожидая ее нового звонка, ее прихода хотя бы и за вещами, Алексей не сводил взгляда с телефонного аппарата, таскал его на длинном шнуре за собой в кухню и ванную. Звонки шли густо, но звонки все не те. Прорезался Додик.

— Писатель! — как обычно, пришепетывая, оказал он. — Как поживаем?..

— Плохо, брат! — вздохнул Алексей, прижимая мембрану к уху. — Алена от меня ушла и, кажется, насовсем…

— Ну, это все ерунда, — тотчас отозвался Додик. — Я лучше расскажу тебе, что у меня тут на работе случилось…

Природа устроила его так, что по серьезности характера он имел право обидеть и оскорбить другого, так как делал это невольно, не по злобе. А другой не имел права обидеть и укорить его: кратность ответного удара получилась бы слишком велика. И Алексей смолчал.

Потом позвонила Прасковья Никоновна.

— Алексей, — обычным, несколько заискивающим тоном начала она, — что ж там у вас? Где Аля?

— Если бы я знал! — вздохнул он в ответ.

— А я все плачу, — сказала Прасковья Никоновна и в самом деле всхлипнула.

Она могла вот так заплакать и сразу же засмеяться, так что он никогда не понимал, где ее искренность переходит в хитрость, выработанную долгой и трудной жизнью. Впрочем, плача и тут же смеясь, она могла оставаться вполне искренней, так как смех и слезы были более механическими, чем душевными движениями — защитными приспособлениями.

Поплакав несколько секунд, Прасковья Никоновна деловым гоном сообщила:

— Я знаю, где Аля… У проклятой Светки!

— Царевой?

— У ней! Она ее и держить у себя. Я хочу в милицию заявить… — И Прасковья Никоновна заплакала снова. — И-и-и… Я уже ей звонила — сказала, у меня начальник отделения знакомый…

Может, Алена и в самом деле попала в какую-то западню, запугана и боится вернуться? А Царева угрозами держит ее у себя, использует, как наживку, насадку, чтобы привлечь кого-то и к себе?

Как только он увидел Свету, ему сразу бросилось в глаза, что рядом с ней, крупной и яркой брюнеткой, Алена выглядит, как дочка. Заметно было, что она уступает Царевой в жизненном опыте, умении владеть собой, интеллигентности, начитанности, что верит ей к наверняка способна подпасть под ее влияние. И когда телефон зазвонил снова, необъяснимым, редко посещающим его чувством Алексей угадал, кто будет говорить с ним, и не удивился, услышав голос Царевой:

— Алена будет у вас через час… Не пытайтесь только давить на нее, и тогда она останется…

— Умоляю, объясните, в чем дело! — задохнулся он.

— Я и так сказала слишком много…

Последовали частые гудки. Алексей, не выпуская трубки, кинулся к балконной двери, откуда открывался вид на дорогу к метро, и, только услышав за спиной грохот, понял, что разбил телефонный аппарат — его единственную связь с  н е й.

Алены не было видно. Он соединил отскочившую и треснувшую крышку с пластмассовыми потрохами, и изуродованный телефон заработал. Не отрывая глаз от дороги, позвонил Тимохину.

Алексей нуждался в том, чтобы постоянно рассказывать о себе, о своих переживаниях. Даже не от потребности в сочувствии: выговорившись, выплеснув все, он хоть на некоторое время чувствовал облегчение.

— Ну что ж, — жалеючи и не одобряя Алексея, сказал Тимохин, — явится, кинется в ноги, будете оба плакать, просить друг у друга прощения, и все начнется сызнова…

Нет, не такой пришла Алена — натянутая, как струнка, суховатая, настороженная, ничуть не желавшая каяться и виниться.

Она показалась еще лучше, еще краше, чем в день его приезда. Ее платье, в котором она осталась в ту ночь, белое с крупными черными цветами (в лоскуток от него он переплел парижское издание «Темных аллей» Бунина), было чистеньким, отглаженным. Сама она, казалось, расцвела, помолодела. И Алексей не мог сдержаться — вместо объяснений и слов начал целовать, а там схватил на руки и понес в ее комнату.

Через несколько минут, когда она принимала душ, он крикнул сквозь дверь ванной:

— Алена! Я сбегаю, куплю поесть и чего-нибудь выпить!

Радость обладания ею мгновенно вернула ему обычную беззаботность — словно и не было целой недели непрерывных страданий. Он набрал закуски, вина и пива. И, проходя двором, вдруг поймал себя на том, что с аппетитом посматривает на щебечущих девушек.

12

В двадцать пять лет любовные страдания сильные, но не глубокие. Простив Алену, Алексей в вознаграждение получил длительное и безмятежное счастье, которое надо бы удержать, закрепить, обратить в обыденность. Но для этого ему не хватало опыта и житейского ума.

Каждый брак имеет свою странность, только у большинства странность эта скрыта в глубине, а у них с Аленой она бросалась в глаза, лежала на поверхности: слишком они были непохожи, не имели ничего общего. Но и к этому все привыкли, привыкли к тому, что в кругу знакомых Алексея Алена больше молчит, живет чем-то своим, внутренним. Не мог смириться с их семьей лишь верный друг детства Додик Левин. Не зная толком, что произошло в те дни, когда Алексей уезжал к Гурушкину на дачу, Додик все же догадывался, что Алена чем-то крепко обидела друга, и прочно ее невзлюбил.

Алексею нравилось бывать у него дома, в его бедной и дружной семье, где верховодила мать — маленькая, бесцветная, но сильная духом женщина, сумевшая после смерти мужа вытянуть двоих сыновей. Она родилась и выросла в белорусском местечке, не имела никакого специального образования и даже была не шибко грамотна. Додик, любивший ее без памяти, показал однажды Алексею оставленную ею записку: «Дети на обед кушайте рибу и грыби». «Ах, я всегда путаю твердое и мягкое «и», — с улыбкой признавалась она.

Ей приходилось браться за любую работу — киоскера, счетовода, уборщицы, секретарши, — и она трудилась без устали: ради детей. Но, боготворя их, в гневе, когда они особенно огорчали ее, могла обрушить на них самые грозные проклятия, с библейской высокопарностью восклицала:

— О! Лучше бы из меня падали камни!..

Алексею нравилось и ее кулинарное искусство, блюда, порою приготавливаемые «из ничего» — например, фальшивая фаршированная рыба, сотворенная из тертых овощей с добавлением каких-то пряностей. Нравились шумные сходки бесчисленных родичей, где каждый, будь он даже седьмая вода на киселе, знал о другом все и всегда готов был прийти на помощь. В день рождения Додика они обычно устраивали складчину, сдвигали в единственной комнате столы и громкими разговорами, шутками, песнями радовались празднеству.

Алексей явился поздравить друга без Алены, зная их растущую неприязнь друг к другу. За богатым, обильным всевозможной рыбой, зеленью, овощными и мучными блюдами столом, где мало было только спиртного, вскоре разгорелся обычный, шумный, немного бестолковый разговор, когда каждый слушал себя или, в лучшем случае, ближайшего соседа.

— Писатель! — сказал Додик, любивший порассуждать на литературные темы. — Я вот недавно «Преступление и наказание» прочел. Как оно тебе?

— Отличная вещь.

— Ну вот, — пришептывая, продолжал друг. — Прочел роман, подошел в цеху к своему инженеру и спрашиваю: «Ты мне скажи: Достоевский — великий писатель или выдающийся?» Тот: «Конечно, выдающийся». — «Нет, великий!» Я ему: «Великий!» — он мне: «Выдающийся!» Тогда, — Додик торжественно поднял указательный палец, — я ему — хлоп! — листок из отрывного календаря. Он посмотрел и говорит: «Ну, брат, усёк ты меня. И в самом деле, не выдающийся, а великий!»

— А по-моему, так это страшная скука, ваш Достоевский, — вмешался дядя Наум, маленький и круглый человечек, который считался в семье большим ценителем музыки, но охотно высказывался и о литературе. — Все это не наше, не советское. И зачем нам Достоевский, когда у нас есть свой Достоевский — Илья Эренбург!..

За столом заговорили о Эренбурге, а там перешли и на международную политику, в которой каждый проявил себя крупным знатоком. С обильным поглощением пищи умственные разговоры начали мало-помалу затухать. И тогда вниманием собравшихся снова завладел дядя Наум, почитавший своей обязанностью не упускать минуты и часа для целей просвещения. Он приобрел по случаю хорошо сохранившийся, блестящий вишневым лаком рояль, правда, без деки и струн, но зато с клавишами — и всего-то за триста дореформенных рублей. И хотя в его комнатке было так тесно, что четвертому ребенку приходилось спать под роялем, дядя Наум повторял: «Зато вид благородный… Все время думаешь о музыке».

— А я очень люблю оперное пение, — громко сказал он. — Особенно Лемешева. А почему? А потому, что он хорошо поет. Вы слышали, как он поет Ленского? Я слышал. Замечательно! А почему он может спеть Ленского, а Онегина спеть не может? Вы можете ответить? — Он победно оглядел притихших родных. — А я вам отвечу: потому что он маленького роста! А Онегин должен быть высокого роста!..

Додик, впрочем, не дал Алексею дослушать дядю Наума. Захмелев от нескольких рюмок сладкого вина, он таинственно поманил его на кухню, где все — стол, стулья, плита и даже подоконник — было заставлено кастрюлями, мисками, тарелками, и торжественно объявил:

— Я все понял, писатель!

— Да что такое, Додик?

— Про Алену. Она про тебя что-то знает. И ты боишься ее прогнать! Я же все вижу!

Потрясенный открывшейся ему новостью, Алексей только и спросил:

— Что же она может знать?

13

Когда Алексей, еще аспирантом, купил первоклассный радиоприемник и ловил чисто и сочно звучавшую джазовую музыку, ему мало было ее слушать, наслаждаться одному. Он хотел, чтобы ее услышали все, восхищались и завидовали ему. Живя у соседки, иногда нарочно приотворял дверь на площадку, заполняя джазом лестничные пролеты. Он уже читал о греческом царе Кандавле, который так сильно любил свою жену, считал ее столь прекрасной, что не мог устоять перед точившим искушением похвастаться ею. Хотя бы перед собственным рабом Гигом, которому — тайком от жены — показал ее обнаженную.

Тогда, по младости, Алексей не постигал всеобщего смысла этой легенды.

Восхищаясь Аленой, он желал видеть ее известной — все равно, с помощью ли белой простыни киноэкрана или подмостков Дома моделей, которые на профессиональном жаргоне манекенщиц и художников именуются «языком». И в этом проявлялась та же глупая сила, которая точила Кандавла. Пусть увидят  в с е, какая красивая у него жена. Алена довольно успешно закончила подготовительные курсы для поступления на филфак университета. Но, мучимая страхом и неуверенностью, в решающий час наотрез отказалась сдавать вступительные экзамены: Алексей, как мог, занимался с ней, читал стихи, записывал на магнитофон ее голос: «Как не похожи на объятья прикосновенья этих рук…» И когда со студии «Мосфильм», где в картотеке хранились ее фотографии, Алену пригласили попробоваться в небольшой роли для фильма «Високосный год», разделял радость с женой. Не понимал, распираемый тщеславием тишинского Кандавла, что надо не поощрять ее стремление к успеху, а подавить, пресечь его.

Тут еще, конечно, многое значило и то, что Алена была девочкой из неблагополучной семьи, существом, зажавшимся от ударов судьбы. Находясь в постоянном напряжении, боясь и не понимая людей, она в то же время желала утвердить себя, доказать себе и другим, что со своей внешностью не оценена по достоинству.

14

«Милый пупс!

С нетерпением ожидала твоего письма и вот наконец получила. Очень мало пишешь о себе. Был ли в Баку? Там могут продаваться кофейнички (медные), очень хорошие. Они не сравнимы с той алюминиевой дрянью, которую предлагают в наших московских магазинах.

Я писала, что 8 Марта провела нудно и скучно. Все-таки надо чем-то скрашивать жизнь, хотя бы в мелочах — приятной музыкой или даже яркими обоями. Иначе можно подохнуть.

Вчера видела фильм «Девять дней одного года» со Смоктуновским. Фильм очень плохой и скучный. Спасает только актерская игра. Кроме «Високосного года», Смоктуновского я нигде не видела. И поэтому удивилась, что все ценят его как актера. Теперь я тоже присоединяюсь к обожателям Смоктуновского. Актер он, правда, великолепный. Среди московских он, пожалуй, займет чуть ли не первое место. Я говорю о киноактерах.

Все о тебе спрашивают, а ты мало пишешь. Не знаю, что им говорить.

Сейчас в Москве продаются импортные костюмы мужские из лавсана (69 руб.), можно было б купить, если бы деньги были. Мать моя купила дяде Мише, и мне очень понравилось.

Миленький, целую тебя крепко и очень жду…

15

Алексей возвращался из командировки в день полета первого — советского, русского — человека в космос. По Москве шел средний фильм по среднему роману Веры Пановой «Високосный год», и от вокзала до Тишинки его встречала, улыбаясь со всех рекламных щитов, сероглазая, слегка курносая блондинка с очень большими и очень пухлыми губами. Алене стали предлагать другие роли, замелькали сценарии, которые она читала: «Кавказская пленница», «Здравствуй, это я!» — но уже появилась новая сладкая приманка: Всесоюзный дом моделей. Поступив туда, она сразу обрела внешнюю уверенность, начала порою подшучивать над Алексеем:

— Какой же ты мужчина! Даже не можешь никого себе завести…

Летом она решила поехать в молодежный лагерь в Ниду, на Балтийском море. Словно предчувствуя, что ее поездка обозначит новую веху в их жизни, страшась ее и желая ее приближения, Алена в автобусе горько расплакалась, готовая, кажется, в последний момент выскочить и остаться с Алексеем.

А он, проводив Алену, отправился на свидание со Смехачевым, ожидавшим его в вестибюле Библиотеки Ленина.

В этом человеке, великом знатоке живописи, кино, поэзии, легко и красиво писавшем свои злые статейки в газете «Московский комсомолец», таилась притягивающая загадка. Позднее Алексей понял, что у Смехачева, как ни парадоксально, было нечто, роднившее с Аленой. Находясь на несоединимых, разделенных километровыми толщами культуры глубинах жизни, они сходились в одном и непреложном: что их не оценили по достоинству. Смехачев уже готов был вступить в тяжбу с природой и обществом, считая, что его дарования не находят должного выхода; Алена неколебимо полагала, что не обрела достойного себя избранника.

Подводя итоги своей нескладной супружеской жизни, Алексей понял, что потерял Алену задолго до того, как она ушла от него, — именно тогда, когда отпустил ее в молодежный лагерь. Она вернулась иным человеком — счастливая, гордая, уверенная в себе. И в широком разрезе ее простенького платья Алексей увидел на тоненькой цепочке розовый янтарь, выточенный природой в форме женской ножки.

— Меня избрали мисс Нидой… — со снисходительной важностью объяснила она.

Алексей в волнении глядел, как Алена с доверчивостью и покорностью жены открывает стройное, крепкое тело, покрытое не шоколадным крымским загаром, а нежной позолотой, похожей цветом на морской песок Прибалтики. Подобного счастья он никогда не испытывал в жизни. В помрачении, близком к обмороку, движимый инстинктом, он хотел сделать что-то необычное, чтобы выразить этим свою любовь и восхищение ею. Не зная и не умея этого, Алексей начал целовать ее плечи, потом небольшие груди, живот, покрытый нежным золотистым пушком. Но Алена остудила его порыв, спокойно сказав:

— Торопись, сейчас приедет сестра…

С этого мига он почувствовал, как холодна Алена с ним, и только копил горькие приметы. Сколько раз он пытался раскрыться перед ней, мучился, ждал, что она откроется тоже, что падет наконец какая-то невидимая преграда, разделявшая их. Рвался домой из командировок, мечтал, как обнимет ее, как долго и нежно будет ласкать. А приезжал и не встречал никакого понимания.

Но любил он только ее.

Теперь, после Ниды, Алена с царственным высокомерием делила человечество на большинство, недостойное того, чтобы любить и быть любимыми, и избранное меньшинство, властью природы имеющее право на любовь. Теперь, когда с ней заговаривали, пытаясь познакомиться, в метро или на улице, она уже не терялась, спокойно отвечала:

— Какое право вы имеете приставать ко мне! Поглядите лучше на себя в зеркало!..

В греческой легенде оскорбленная жена потребовала, чтобы раб, видевший ее обнаженной, убил Кандавла, иначе она умертвит его самого. Гигес выполнил приказ, стал ее мужем и царем Лидии.

Многоголовый Гигес, которому Алена показывала себя в кино и на языке Дома моделей, отнял ее у Алексея и убил их брак.

16

Невероятно, но другой день после возвращения начался с того, что Алена стала жаловаться Алексею на  н е г о, того, о ком Алексей не знал ничего, кроме того, что  о н  существует.

— Ты не представляешь, какой он грубый! Настоящий солдафон. Деспот. С отвратительным упрямым характером… Меня за человека не считает, называет дикаркой! И все смеется над моей профессией.

Алексей не понимал, как себя вести, что отвечать.

— Быть хорошей манекенщицей — прекрасно… — чужими губами выговорил он.

Алена только недавно перешла в областной Дом моделей. До тридцати лет она демонстрировала наряды невест в главном, всесоюзном — белоснежные платья, спортивные костюмчики, легкие шубки. Ее фотографировали часто и охотно — в «Вечерке», на обложке журнала мод, карманном календарике. А одна коммунистическая английская газета назвала Алену в репортаже из московского Дома моделей «маленький лорд Фаунтельрой». «Ты дождешься того, что тебя сфотографируют в полный рост только в семьдесят лет», — пошутил Человеческий Кот, передавая ему вырезку из этой газеты.

Алексей сказал ей о статье.

— А что такое «лорд Фаунтельрой»? — с живостью спросила Алена.

Она старательно записала объяснение, сделав грамматическую ошибку в фамилии маленького лорда, героя известной детской книжки. И Алексей понял: писала для  н е г о…

Необходимо было что-то сделать, как-то повлиять на нее. Может, проявить силу, твердость? Притвориться непреклонным, и тогда она одумается?

— Ты должна обещать, что не будешь больше с ним встречаться… — дрожащим голосом сказал Алексей.

Алена молчала.

— Или ты все прекращаешь, или мы сегодня же подаем на развод! — продолжал он тверже.

Она подумала, а потом ответила тихо, но непреклонно:

— Я не могу тебе этого обещать.

Алексей чувствовал, что поступает неверно, что в который раз проигрывает от собственной непоследовательности, но уже не был способен остановиться:

— Тогда собирайся, и пойдем. Не забудь паспорт!

Загс находился всего лишь в одном квартале, на их улице, той самой, куда они приходили с Тишинки каждую неделю — смотреть, как растет их дом, как приближается день и час въезда в  и х  квартиру, а потом, где они гуляли каждый вечер перед сном. Она была в том же платьице, белом с крупными черными цветами, под которым он до дрожи остро чувствовал ее все еще молодое, крепкое и стройное тело.

Алена, не переставая, плакала. Плакала она и потом, когда они заполняли форменные бланки, обещавшие им развод ровно через три месяца. Алексей каждую секунду готов был порвать заявление, кинуться перед Аленой на колени, крикнуть ей: «Что мы делаем! Мы с ума сошли!» Но, движимый посторонней и чисто механической силой, написал: «Прошу развести меня с женой, так как у каждого из нас давно уже сложилась другая личная жизнь…» Плакала она и когда они возвращались, когда подымались на лифте. Но, переступив через порог квартиры, словно отрезав что-то, повеселела, послала Алексея за пивом.

Вернувшись, он застал на кухне Прасковью Никоновну, которая глядела на смеющуюся Алену и причитала по-украински. На столе лежал великолепный вяленый лещ. Алексей достал три глиняных кружки, привезенные в незабвенные времена из Риги, и тоже начал смеяться, словно самое страшное миновало. Только спросил:

— А рыба, рыба откуда?

— Это тебе подарок… От Царевой…

Потом Алексей узнал, что это была  е г о  рыба.

Ничего толком не уразумев, Прасковья Никоновна, однако, успокоилась, а успокоившись, скоро уехала.

— Ты не будешь возражать, — осторожно спросила Алена, — если вечером ко мне приедет Вера?

Вера? Он не видел ее тысячу лет. Какие могут быть возражения! Через старую атаманшу он, возможно, сумеет подействовать на жену. А не пригрозить ли ей с помощью Веры, что уедет куда-нибудь и не один, если Алена не перестанет встречаться с этим загадочным солдафоном?

Но вечером Вера пошушукалась с Аленой в ее комнате и появилась у Алексея, деликатно сидевшего с притворенной дверью.

— Завтра утром она уедет к нему…

О боже! Он ожидал чего угодно, только не этого. Или верно то, что, не послушавшись Царевой, Алексей своими руками подготовил все для ухода Алены? Пожалуй, сама она не решилась бы подать на развод! А теперь, когда заявления в загсе, Алена может сказать  т о м у, что пожертвовала всем, даже тринадцатилетним супружеством ради их любви!

— Она жалуется на тебя, — хладнокровно продолжала Вера. — Вот, дескать, говорит, что меня любит, а ведь я сижу без копейки… Не могу же я целиком зависеть от Бориса…

Имя названо!

Алексей выдвинул ящик секретера, где лежал гонорар. Первый огромный гонорар в его жизни!

— Сколько?

— Хватит двадцати пяти… И еще она просила взять несколько книжек…

— Ну, конечно, — не выдержал Алексей, — хочет доказать этому Борису, что не дикарка! Ах, да пусть берет, что хочет…

— Ты меня не выдавай, — наклонилась к нему Вера носатым лицом. — Борис уже снял квартиру… Где-то в новом районе… Кажется, в Дегунино…

— Да кто же он такой? — мог наконец спросить Алексей.

— Военный переводчик… Моложе ее на шесть лет… Я видела его, но только один раз… И Алена умоляла меня не говорить тебе о нем…

— Где же он служит?

— Понятия не имею. Знаю только, что часто летает за рубеж.

Когда Алена зашла за книгами, Алексей отвернулся. Но тайком не переставал наблюдать за ней. Немного поколебавшись, она взяла том Куприна, рассказы Юрия Казакова и американский роман Фицджеральда с прекрасным названием «Ночь нежна», который Алексей так и не прочитал…

Говорят, от любви не умирают. От любви — нет. А от ее последствий? Умер же Катулл от горя после того, как его бросила любимая!.. Когда утром Алена готовила на кухне завтрак, как всегда, на двоих! — Алексей поставил ее любимую пластинку — сладкого кларнетиста Экера Билка. Она бросила сковородку, убежала в свою комнату, а когда он зашел туда, подняв зареванное лицо, сказала:

— Неужели ты не можешь и сейчас без театра?..

Да, театральности в его натуре было предостаточно. Он и мучился, слушая ее, и глядел на свои мучения со стороны, подмечая смешные и нелепые поступки.

— Я зашла к Царевой, — рассказывала Алена с детским простодушием, — и уже собиралась уходить домой… И надо же случиться, задержалась на пяток минут… А тут и  о н  появился с приятелем, возлюбленным Царевой. И так мне сперва не понравился — я все за лампу пряталась. А он на меня все глядит и глядит… Потом стал караулить у Дома моделей…

— Я вернусь, вернусь, — твердила она в коридоре, подвигая к двери тяжелый чемодан и сумку, стучащую стеклом, железом и фарфором. — Ты меня извини, если я вернусь и застану тебя с женщиной! Дай мне только месяц! Нет — две недели!

И, раздавленный, жалкий, противный сам себе, Алексей мог только пролепетать в ответ:

— Алеша! Я буду ждать тебя!

От слез он уже не видел ничего. А когда ушел лифт, побежал, вытирая лицо оброненным ею фартуком, в ее комнату, выходившую окном на улицу. И ясно разглядел прямо под собой, сразу испытав легкое, с тошнотой головокружение, крышу белой машины и плотного, в сером костюме человека, который взял у Алены чемодан и сумку и положил в багажник.

Машина тронулась, увозя Алену. И, перегнувшись, глядя вслед белым «Жигулям», Алексей бормотал, борясь со сладким страхом высоты:

— Н о ч ь  н е ж н а…

17

Семьдесят второй год запомнился как один из самых яростных високосных лет.

Москва все лето была затянута пленкой дыма и гари: тлели торфяники, горели леса. На главных дорогах, у выезда из Москвы милицейские заставы возвращали праздных автомобилистов. По ночам Алексей не знал, куда девать от духоты свое тело. Душ давал лишь обманчивое, мгновенное облегчение. Сна не было. Алексей лежал, поставив на тумбочку рядом с тахтой телефон, и ждал, ждал.

Среди глубокой беззвездной ночи небо вдруг начало слабо светиться — фиолетовым и розовым. Алексей вглядывался в него, чувствуя, как наступает успокоение, словно этот рассеянный свет проник и в его душу. Но вот на горизонте вспыхнула одна зарница, другая, третья. Небо утратило кажущуюся кротость. Вспышки следовали теперь почта непрерывно, одна за другой — и все без грома. Алексей невольно сжался в уголку тахты, чувствуя собственную телесную и душевную связь с происходящим в бескрайних просторах над землей, ожидая, когда же ударит гром. И в этот момент раздался резкий телефонный звонок.

Женский голос неуверенно произнес:

— Это я… Ты слышишь, это я…

— Да! Да! Я слушаю! — кричал Алексей в трубку, но в ответ уже раздавались короткие гудки.

Едва он положил трубку, аппарат зазвонил снова.

— Я сейчас приеду… Я еду… — повторял голос, в котором Алексей уже без сомнений узнал Алену.

Только теперь страшной своей близостью, вспышкой блица молния осветила голубым, химически чистым светом комнату, и тотчас словно потолок раскололся над головой. И едва утихла последняя судорога грома, как с равномерным шорохом пошел тропически щедрый дождь. Алексей глядел на сплошную стену воды за окном и плакал от счастья. «Она вернется, вернется…» Выплакавшись, он быстро и крепко заснул, а проснувшись, долго гадал, не привиделся ли ему ночной разговор. Потом от Веры, исправно доносившей ему об Алениной новой жизни, узнал, что в гостях, далеко заполночь она поругалась с Борисом. И тот сам дважды набрал ей телефон: «Ну, звони своему Алеше…» Она позвонила.

И не приехала.

18

Без Алениного хозяйского глаза в квартире развелось множество черных жучков, лениво ползающих по полу. Когда утрами Алексей видел их в ванной, то бездумно смывал. А вот паука уже не мог, хоть и знал поверье о сорока снятых грехах. Ему казалось, что паук — животина умная, к тому же обещающая новость, известие. Алексей вытаскивал паука, не прикасаясь к нему руками, с помощью мочалки. А как-то, вернувшись домой заполночь из дружеской компании, обнаружил в ванне сверчка.

Стрекотание его, доносившееся вечерами из разных точек квартиры — из кухни, ванной, бывшей Алениной комнаты, — не раздражало Алексея. Напротив, он чувствовал успокоение, радовался, что не один.

— И провожать никого не надо… — бормотал Алексей, укладываясь спать с непременной таблеткой эуноктина.

Но отчего-то боялся увидеть сверчка. Может быть, потому, что его лет четырех напугал в детском театре здоровенный парень, наряженный в рогатую маску и панцирь, которого под видом говорящего сверчка спускали на толстых канатах на сцену в спектакле «Золотой ключик»? И теперь Алексей оторопело глядел на желтого кузнечика размером с небольшую мышь и пьяно приговаривал:

— Ну куда же ты заполз, дурачок…

Сверчок, что было мочи, улепетывал от него по дну ванны, а он, боясь поломать певуна, все старался накрыть его полотенцем.

Одно время сверчков в квартире оказалось столько, что Алена взялась за их выселение, участвовать в котором Алексей отказался. Ни травить, ни тем более давить она тоже не могла. Дело было летом, и Алена просто выпускала их во двор.

В ней в тот последний год жизни с Алексеем вообще стало проявляться больше мягкости, доброты. Он ощущал это по податливости ее худенького тела.

Приехав из командировки, Алексей, как всегда, сразу бросился к ней, увел в спальню. Алена сперва приникла к нему, а потом отстранилась, с виноватой, детской улыбкой тихо сказала:

— Подожди чуточку… Отвыкла…

Она стала проще относиться к его поздним приходам, если знала, где он был. А вот ревновать начала даже сильнее — не только к женщинам, но даже и к собственным снам, если по ним выходило, что он мог изменить.

Раз, явившись часа в два, Алексей вошел в ее комнату, как был, в шубе, мучимый виною, что не предупредил о позднем возвращении. И когда она принялась выговаривать ему свои обиды, беспомощно, но твердо ответил:

— Ты мне не веришь — я уйду!

Она нагнала его в коридоре, обняла за покатые отцовские плечи и, поворачивая к себе, с неожиданной нежностью сказала:

— Ну, раздевайся… Мишка!..

Он сквозь слезы радости, что она пожалела его, глядел на ее худенькую фигурку в ночной рубашке, целовал ее в шею и плечи.

Жалела, правда, Алексея Алена не часто. Она, очевидно, могла понимать и жалеть людей только через животных, которых чувствовала с недоступной мужчинам тонкостью, впрочем, как и все природное, что лишено дара человеческой речи. Алексей остро ощущал в ней это, можно сказать, нечеловеческое простодушие, проявлявшееся даже в мелочах, в словах, с какими она разглядывала утром неожиданно появившийся синяк на бедре:

— Нет, у нас в квартире домовой завелся. Совершенно точно. — И, без паузы: — Или я это об стол ударилась…

Став манекенщицей, Алена в первые годы красила свои скромные русые волосы в светло-желтый, почти белый цвет, отчего казалась еще ярче. Теперь, вернувшись к естественному оттенку волос, она подолгу «делала себе лицо», как говорили манекенщицы: подводила ресницы, подкрашивала губы, накладывала тона. Вернувшись из магазина, говорила Алексею с жалкой улыбкой:

— А сосед наш опять со мной не поздоровался. Не узнал — без лица…

Она часами держала маски, употребляя на них, кажется, все продукты близлежащего рынка: кислое молоко, свежие огурцы, клубнику.

— Умоляю, только не показывайся мне! — просил ее Алексей. — Ты словно индеец на боевой тропе — мне страшно.

Но, чувствуя близость увядания, начала торопиться, пропадала на частых вечерних показах. Иной раз мужской голос искал ее по телефону. А Алексей с какой-то удвоенной беззаботностью глядел на все сквозь пальцы, уверенный, что ходит по толстому льду.

Как любил он, оторвавшись от постылой работы, незаметно прокрасться, встать на пороге ее комнаты и несколько секунд просто глядеть на Алену — склоняющуюся над вязаньем или шьющую себе юбчонку из его старых брюк или читающую какую-нибудь ерунду, следить, как она с бессмысленной живостью водит глазами по строчкам шитья или книги. И, насладившись видом ее лица с милой родинкой на подбородке, так же тихо, на цыпочках уйти к себе, за свой пулемет, на котором он насобачился печатать (двумя указательными пальцами) с бешеной скоростью профессиональной машинистки…

Осенью семьдесят первого года врач по женским болезням осмотрев Алену, заявила:

— Голубушка! Пора заводить ребенка.

Алексей не очень настойчиво, но долго уговаривал ее. И не меняя невинного и милого выражения лица с родинкой на подбородке, Алена наконец резко ответила:

— Не хочу, чтобы у меня было тело в морщинах!

Больше они к этому разговору не возвращались.

19

Алена появилась в квартире, чтобы забрать очередную партию вещей. Алексей уже страшился ее — не хотел видеть, сидел в своей комнате и ждал, когда она уйдет. Прошло полчаса, час, полтора. В ее комнате было тихо. И Алексей решился: подошел к двери, отворил ее.

Алена крепко спала на своем стареньком диванчике, повернувшись лицом к стенке.

Алексей подошел ближе, наклонился: она улыбалась во сне, кротко и безмятежно, словно хотела сказать: «Вот наконец я и дома. Как я счастлива!» Он постоял, услышал телефон и на цыпочках побежал к себе.

Ну, конечно, Царева.

— Алена у вас? — спросила она без всяких околичностей.

— Давно ушла… — тотчас ответил он.

— Неправда! Борис мне сейчас звонил. Он ждал ее у вашего дома два часа.

— Ничего не понимаю, — удивился Алексей, наклеив на лицо одну из своих лучших китайских улыбок. И боковым зрением увидел, что Алена стоит в дверях и слушает его.

Механическим движением передал ей трубку.

— Я сейчас еду к тебе, — сказала Алена.

Алексей показал на себя.

— С Алешей… — добавила она и тут же бросила трубку на рычаг: — Борис уже там!

— Вот и хорошо! — бодро отозвался Алексей. — Надо же мне познакомиться наконец с человеком, который отнимает тебя.

— Я еще ничего не решила… — медленно произнесла Алена. — Ничего…

Когда они вышли к метро, она, поколебавшись, сказала:

— Нет… нет… я в Дегунино… Ты сам лучше с ним поговори… Я вас… боюсь.

И они разъехались, поезд с гулом ушел, унося ее в противоположный туннель.

Поднимаясь в лифте, Алексей все гадал, как выглядит Борис: красив, худощав, темноволос. И не угадал. Борис совершенно не походил на тех, кто мог нравиться Алене. Среднего роста, даже с животиком, но плотный, широкоплечий, самоуверенный. Небольшие зеленоватые глазки остро смотрели через стекла модных очков. На кухонном столе стояла открытая бутылка «Кокура».

Поздоровавшись с Царевой и подавая Борису руку, Алексей сказал:

— Мой любимый напиток в Коктебеле. Массандра? Конечно! Я даже стихи сочинил в честь этого вина: «Такова моя натура — жить не может без «кокура»…» И еще: «Что нам клей и политура, дайте лучше нам «кокура»…»

— Вот вы какой? — не то удивляясь, не то огорчаясь, сказал Борис. Его верхняя губа не закрывала неправильные зубы. — Впрочем, от Алены я о вас знаю все…

— А я о вас ничего не знаю, — ответил Алексей.

Царева, выпив изрядную рюмицу, деликатно вышла.

— Что же мы будем делать? — спросил Борис.

— Увы, мне остается ждать, — бодро сказал Алексей. — Знаете, есть такие стихи: «И нам, кроме ждать, ничего не осталось…»

— Стихов я знаю мало, — серьезно ответил Борис. — А вот зачем вы так вцепились в Алену, не понимаю. Она вас не любила и не любит, а любит меня. Разве это нормально — ждать возвращения женщины, которая вас не любит?

— А разве нормально, что любящая женщина говорит вам, что она до сих пор ничего не решила? — вопросом на вопрос отозвался Алексей.

— Вы правы… — Борис повел длинноватым носом, точно принюхиваясь. — Она держит и меня и вас. Но ведь до вашего развода осталось совсем немного — месяц… Тогда все и решится!

— Что ж, подождем развода. — Алексей хотел выдержать бодрый тон. — Пусть будет так, как будет.

Появилась Царева, стрельнула черными глазищами:

— Ну как, мужья, договорились до чего-нибудь? Я ведь тоже имею право на Алену. Считаю себя почти третьим мужем. Как-никак, она жила у меня месяц…

Алексей, все время изучавший Бориса, подметил, что тот остался недоволен этой репликой, хоть и постарался прибрать лицо.

— У каждого свои сроки, — усмехнулся Алексей. — У меня тринадцать лет, у вас — месяц. А у Бориса и того меньше…

— Дело не в количестве, а в качестве, — отпарировал Борис, явно желая уколоть Алексея. — Мы живем с Аленой душа в душу.

Алексей неслышно застонал, но миролюбиво ответил:

— Фейерверки обычно быстро гаснут и оставляют только кучку пепла. И ничего больше.

— То, что кажется вам фейерверком, просто нормальная семья. Нормальные отношения между мужем и женой, — понесся Борис.

— Но вы еще не муж, а она не жена, — поднялся Алексей.

«Для первого раза хватит. А то еще не выдержишь, ляпнешь что-то лишнее и уж тогда проиграешь…»

Они вышли вместе. Борис предложил подвезти его на «Жигулях», белых «Жигулях», уже знакомых Алексею.

— Лично мне вы симпатичны, — сказал Борис, высаживая его у метро «Аэропорт». — Мне очень жаль, что так получилось… Искренне говорю.

— Что делать! — в тон ему отозвался Алексей. — Что делать!

Домой он не пошел, а завернул в чебуречную, где пахло прогорклым маслом, несвежим мясом, пережаренным луком. Все столики были заняты, лишь один, в глубине, под зонтом табачного дыма укрывал одинокого посетителя.

Алексей попросил разрешения присесть. Седой мужчина с резкими морщинами загорелого лица кивнул. Слово за слово завязался разговор. Сосед предложил стакан сухого вина — пока принесут заказ.

— Черт знает, что попадает женщине под хвост. Живет-живет, а потом как взбрыкнула — и не поймать… — вздохнул Алексей, рассказывая незнакомцу об Алене. — Я, кажется, ее на руках носил.

— Надо носить то, что под силу, — потушил «Беломор» сосед. — Но успокойся. Она к тебе вернется.

— Вернется? — недоверчиво переспросил Алексей, заказывая бутылку вина. — Вы так считаете?

— Знаю, — уверенно ответил сосед.

Они выпили еще по стакану. Алексей потыкал вилкой чебурек. Еда не лезла в глотку.

— И когда же это произойдет?

— Могу ответить точно. Сколько ей сейчас?

— Тридцать три…

— Последний шанс… Все правильно. А вернется она года через три.

20

Алена разбудила его внезапным телефонным звонком рано утром. В голове плавали чаинки сна. Он едва разбирал, что она ему говорила, но вдруг словно о стекло порезался.

— Алеша! Увези меня. Куда хочешь. Только поскорей!

— Ты где? — со странной пустотой в душе спросил он.

— Я в Дегунино. Приезжай за мной. Сейчас я тебе дам точный адрес…

Он о чем-то говорил с шофером, улыбался ему, поддакивал и сам рассказывал, — но все шло, как на автопилоте. И одновременно сильно и чисто работавшее сознание листало перед ним книгу его переживаний — за этот год.

Такси повернуло к новому кварталу, который Алексей узнал по описаниям Алены. И в который раз, бессмысленно глядя на пелену дождя, с которым тщетно боролись механические дворники, он поймал себя на чувстве: будто он — не совсем он, а только часть (и не главная), что главное где-то над ним и вне его — в этом бездонном небе, откуда сыплется и сыплется вода, в этом уже по-осеннему резком ветерке или даже еще дальше, среди скрытых сейчас облаками кротких и прекрасных звезд.

— Кажется, здесь, — сказал шофер, подвозя его к подъезду.

И Алексей, озираясь, думал о том, что вот оно, место, где Алена прожила два счастливых месяца и откуда почему-то спешит уехать. Почему? Он, чувствуя легкую тошноту, поднялся на десятый этаж, позвонил в новенькую дверь. Алена открыла ему почти тотчас, словно видела, что он уже здесь. Проходя коридорчиком, он вынужден был придержаться за стену. В маленькой кухне, на столе, среди неприбранной посуды, консервных банок увидел знакомые темно-красные рюмки, и х  рюмки с остатками вина.

Алена быстро собирала вещи в полупустой комнате, где матрац был брошен прямо на пол, а в углу, около проигрывателя лежали блоки американских сигарет. Алексей в который раз поймал себя на том, что и страдает искренне, и еще подыгрывает этому страданию, словно рассчитывает на какого-то, неизвестного ему зрителя.

Из комнаты Алена перешла в обширную лоджию и снова заставила его пережить подступившую тошноту, когда снимала сушившиеся полотняные простыни с такой знакомой двойной каймой.

Они почти не разговаривали: молча Алексей принял узлы и снес под сыпавшим дождем к машине, затем поднялся еще и еще раз. «Да, много успела Алена перетаскать в этот улей… — подумал он, завершая эвакуацию. — Только куда увезти ее? На юг? Да, на юг!..»

Тимохин отговаривал его от этой затеи:

— Вот увидишь, она все равно к нему вернется. Сейчас ты для нее — растопка. Костер стал гаснуть, надо подбросить дровишек, возбудить Бориса…

— Но я не могу ей отказать… — лепетал Алексей в телефонную трубку.

Все было готово к отъезду — они летели в Сочи.

Вспоминая затем месяц, прожитый с Аленой, Алексей не мог восстановить никаких подробностей — все слилось в одно напряженное ожидание: а что будет дальше? потом? Он видел, что и Алена живет на взведенных нервах, ночами пишет какие-то длинные письма, и напрасно пытался превратить этот месяц в праздник, состоящий из морских прогулок, обедов в ресторанах, походов в кино. Чувствовал, что Алена загипнотизирована, что она едва владеет собой, все время думает о Борисе.

— Он силен, как бык, и все давил на меня. Я потеряла волю…

— Как неуправляемая овца! — бросил Алексей, исходя злобой.

Они сидели высоко над городом, в сочинском ресторане «Старая мельница». В темном и прохладном зале было пусто. Низкорослые дубы подступали к самому окну. А в разрыве зелени, сливаясь с небом, сплошной голубой стеной стояло море.

— Ах, зачем вы оба так вцепились в меня… — сказала Алена и взяла сигарету. — И что я перед вами сто́ю!

«Кто я и кто он? — мучился Алексей. — Я начинал с нуля. А он? Сын генерала, белоручка, пришедший на все готовое! Мальчишка! Ничего еще не сделал, не нашел себя. А для нее мы оба равны. И как, значит, она ослеплена, если может говорить так!..» Но сказал только:

— Ужас какой! Ты начала курить, — и зажег ей спичку.

Официант, наглый, сильный парень, принес счет. Так и есть, обсчитал на пятерку. По бережности, с какой Алексей относился к Алене, он, видимо, наметанным глазом решил, что это не супруги, а любовники. Алексей безропотно заплатил — Алена вспыхнула и выбежала из ресторана.

— Как ты мог ему позволить! — негодовала она, когда они спускались лесной петляющей дорогой к морю.

«А  о н, конечно, не позволил бы, отчитал жулика, показал бы себя настоящим мужчиной», — устало думал Алексей и вяло ответил:

— Что тебе эти дурацкие четыре рубля…

— Не четыре, а пять, — поправила она его.

— Я вижу, Алеша, что все время раздражаю тебя. Но уже скоро Москва…

Однако билетов до Москвы он так и не сумел добыть, хоть и ходил спозаранку к кассам Аэрофлота. Шел массовый отлив отдыхающих с юга: конец сентября. Пришлось лететь до Тулы. Пока ехали автобусом до Адлера и потом, в салоне самолета, Алексей думал о том, что развязка близится. Прав был Тимохин: ему ее не удержать.

Самолет ускорил разбег. Алексей безучастно глядел в иллюминатор — на край крыла и обожженное сопло двигателя. Вдруг салон качнуло, и на взлетную дорогу побежала черная густая жидкость. Из-за занавески выглянула растерянная стюардесса, кто-то из пассажиров отстегнул ремень и вскочил. И тогда в порыве, где его проклятая театральность соединилась с непритворством, Алексей обнял Алену за плечи:

— Если уж суждено, бабуля, тебе уйти, то не лучше ли нам обоим сейчас шлепнуться! Чтобы никому не было обидно…

Она испуганно прижалась к нему. Самолет резко затормозил, сбрасывая на головы портфели и сумочки, и остановился перед самым концом взлетной полосы. Уже спешила машина спецслужбы и аварийный автобус.

— Считайте, что вы выиграли «Жигули», — сказал молчавший все время сосед в форме морского летчика. — Двигатель вышел из строя еще до взлета.

Через семь часов они все-таки поднялись в воздух и попали в Тулу глубокой ночью. Бежали под снегом от автобусной остановки к железнодорожному вокзалу, штурмом взяли какой-то транзитный поезд. Алексея поразило, как быстро Алена нашла общий язык с проводницей, пожилой бабой, неграмотной, сметливой, возможно, и не без уголовного прошлого. «Кого она мне напоминает? — мучительно думал Алексей, разливая себе и проводнице пиво. — Кого же? Ах, да! Ну, конечно, Прасковью Никоновну!..»

Телефон в их квартире трещал, не умолкая, как только они вынули его назавтра из холодильника. Звонили подруги, прося ее встретиться для последнего объяснения с Борисом. Сам Борис уже дежурил с утра «на «Жигулях» за углом дома.

— Нет! — повторяла Алена в трубку. — Я же сказала — нет! Я все ему написала из Сочи…

И опять Алексей ловил себя на том, что в решающие часы сражения — сражения за Алену, — вел себя так, словно исход его был для него безразличен. Бесконечная усталость, вялость мышц и сознания подавили его. Самому подходить на звонки и пресекать просьбы? Незаметно разъединить телефонный шнур? Но он не сделал и этого. Под вечер кто-то настойчиво трезвонил: десять раз, пятнадцать, двадцать… Алексей взял трубку. Это была Царева.

— Скажите вы Алене, что так расставаться неудобно… Надо объясниться по-человечески, а не прятаться, — убеждала она.

И он передал Алене трубку, ушел к себе. Она вошла осторожно и вернула Алексея из его невеселых размышлений.

— Ты не сердись на меня, Алеша. Но мне, правда, придется выйти на десять минут. Я все объясню и вернусь…

Она стояла уже одетая — в новенькое серое пальто, чуть приталенное, самого модного фасона.

— Не буду же я тебя запирать, — устало сказал он.

Алена появилась ровно в половине второго. «Обычное время», — горько отметил он, отпирая дверь. Снял с нее пальто, прошел в кухню.

— Что ж ты все молчком да молчком, — улыбнулась она.

Алексей отвечал голосом дрожащим и жалким:

— Я так больше не могу. Сил моих нет. Выбирай: или я, или он…

Лишь секунду помедлив, она решила:

— Тогда он!

— И уходи поскорей. Не могу тебя я видеть…

Алена пожала плечами:

— Разреши уж мне переночевать. На улице дождь, а Боря уехал.

Он, не отвечая, прошел к себе. Не спалось. Посидел, разложил старые записи о Суворове, — не подходил к столу два месяца. Открыл пишущую машинку и вспомнил, что чистая бумага в комнате у Алены. И, войдя к ней без стука, убежденный, что она давно уже спит, вдруг увидел ее в темноте с телефонной трубкой, доборматывающей какие-то фразы. Сообщала, что все решилось — и окончательно в  е г о  пользу…

— Не пугайся, — как можно мягче сказал он. — Я не к тебе.

Взял с подоконника пачку, вернулся к машинке, но работать не мог. Какая работа! Так, полежал на тахте до утра, громко зевая, как это делал Мудрейший.

Знакомая художница из Дома моделей говорила об Алене:

— До чего была хорошенькая! Но и до чего легкомысленная!

А почему, сам не ведая того, он тянулся к «легкомысленным»? В них его волновала женская дерзость, утробная сущность, не искаженная культурой, воспитанием, дипломами. В Алене эта сущность таилась до времени туго сдавленной пружиной. Зажатая прежней подвальной жизнью, Алена готова была совершенно внезапно, с дерзким недуманьем распрямиться, совершить поступок неожиданный для всех, в том числе и для самой себя.

— Я с самого начала нашей жизни искала кого-то другого! Ты не сумел поразить меня… — выговаривала она Алексею наутро, уже собрав чемоданы. — А женщину необходимо поразить, удивить. Может быть, не сразу. Учти это на будущее. Знаешь, у меня было знакомство с одним югославом. С первого взгляда он мне страшно не понравился. И представь, через три часа я уже думала: неужели я его не знала раньше? Откуда он взялся? Мы провели с ним только тридцать шесть часов, но это были прекрасные часы…

Наивность, с которой она вываливала все это  е м у, еще раз подтверждала ее природную, вернее первородную, женскую дерзость — от недуманья.

Алексей глядел на нее со страхом, чувствуя, как ее слова отбивают что-то внутри — намертво, навсегда. Он донес до лифта три тяжеленных чемодана и сказал:

— Что ж, твой-то не мог подняться, помочь тебе? Или меня боится? Заставляет тебя таскать такую тяжесть…

Сразу после ухода Алены позвонила Царева.

— Ну, вы довольны, Алексей? — спросила она. — Они объяснились? Дайте-ка мне ее на минутку…

— Алене теперь надо звонить не по этому телефону, — тихо ответил он.

На другом конце провода замолчали. Потом раздалось звонкое ругательство. И тут же, не разъединяя их с Царевой, послышался голос Мудрейшего:

— Аленька… Совсем ты меня забыл… А ведь сегодня по телевизору «Спартак» показывают… Я к тебе приеду, ладно?

— Приезжай, папа! — быстро ответил Алексей, слушая, что же еще скажет Царева, чем обнадежит его.

Но их было уже только двое: два одиноких — отец и сын.