Глава 73 Все оттенки белого

Миссис Шерстон, проявив неожиданное великодушие, предложила нам свое гостеприимство. Я переехала в большой дом Шерстонов в Хиллсборо с Брианной, Джемми и двумя моими пациентами. Джейми делил свое время между Хиллсборо и лагерем на Аламансе, где Трайон должен был оставаться до тех пор, пока полностью не решит проблему с регуляторами.

И хотя я не могла достать пулю, застрявшую в легком Мортона, она, казалось, мало его беспокоила, и рана затягивалась довольно хорошо. Неизвестно, где именно находилась пуля, но было совершенно ясно, что она не повредила ни один из основных сосудов. Пока она не станет перемещаться, Мортон может жить с ней, не испытывая особых проблем. Я знала много солдат, живущих с пулями в теле. Арчи Хейес был одним из них.

Я совсем не была уверена в стабильности пенициллина из моего запаса, но он, по-видимому, работал; вокруг раны молодого человека имелась небольшая краснота, и из нее сочилось немного жидкости, но инфекции не было, а лихорадка была слабая. Кроме пенициллина самым важным фактором, повлиявшим на самочувствие Мортона, явился приезд через несколько дней после сражения Алисии Браун, которая находилась на довольно большом сроке беременности. Через час после ее прибытия он уже сидел в кровати с торчащими волосами, чрезвычайно бледный, но радостный, положив руку на ее вздувшийся живот с будущим ребенком внутри.

С Роджером дела обстояли не так хорошо. Он не был тяжело ранен, если не считать раздавленного горла, хотя это само по себе было достаточно плохо. Переломы пальцев не представляли проблемы; я наложила на них шины, и они должны были зажить без проблем. Следы побоев заживали довольно быстро, меняя цвета от ярко-красного и синего до фиолетового, зеленого и желтого, и от этого он смотрелся так, словно был выкопан из могилы, будучи мертвым уже неделю. Основные жизненные показатели у него были превосходны. Но воля к жизни отсутствовала.

Он много спал, что было хорошо. Однако его сонливость не была здоровой; он стремился к ней с какой-то отчаянностью и, достигнув, упорно цеплялся за нее, что тревожило меня сильнее, чем мне хотелось признавать.

Брианна, обладающая огромным собственным упрямством, каждые несколько часов заставляла его просыпаться, чтобы покормить и вынуть трубку для ее очистки и обработки разреза. Во время процедур он ни на кого не смотрел, сфокусировав взгляд в пустоту, и практически не обращал внимания на адресованные ему замечания. После окончания процедуры его глаза снова закрывались; он откидывался на подушку, сложив перевязанные руки на груди, и лежал тихо, как надгробный камень; только негромкий хрипловатый свист раздавался из трубки в его горле.

Спустя два дня после сражения при Аламансе, Джейми появился в доме Шерстонов в Хиллсборо как раз перед ужином, усталый от долгой дороги и весь покрытый красноватой пылью.

— У меня состоялся небольшой разговор с губернатором, — сказал он во дворе, беря у меня чашку с водой. Он выпил ее одним большим глотком и вздохнул, вытирая рукавом пот с лица пальто. — Он занят всякой суетой и совсем не думает о том, что произошло после сражения, но я это так не оставлю.

— Представляю, какой был разговор, — пробормотала я, помогая ему снять пыльное пальто. — Уильям Трайон — это не уравновешенный шотландец, не говоря уже о Фрейзере.

Я неохотно улыбнулась. «Упрямые, как камни» — вот краткое описание клана Фрейзеров, о котором мне поведали много лет назад, и ничего за прошедшее время не дало мне повода усомниться в его истинности.

— Да, — он пожал плечами и с наслаждением потянулся, расправляя уставший от долгой поездки позвоночник. — О, Христос. Я голоден, есть какая-нибудь еда?

Он поднял свой длинный нос и с надеждой принюхался.

— Запеченный окорок и пирог из сладкого картофеля, — сказала я без необходимости, так как в воздухе витал сильный медовый аромат. — Итак, что сказал губернатор, когда ты его должным образом запугал?

Его зубы сверкнули в короткой улыбке от такого описания его интервью с Трайоном, но из его едва заметного довольного выражения я поняла, что моя характеристика не была совсем неправильной.

— О, многое. Но для начала я настоял на том, чтобы он вспомнил все подробности, когда Роджер Мак был схвачен, кто привел его, и что было сказано. Я хочу все выяснить об этом.

Он развязал ремешок на волосах и тряхнул влажными кудрями, темными от пота.

— Он что-нибудь вспомнил, когда ты нажал на него?

— Да, немного. Трайон говорит, что Роджера Мака привели трое мужчин; у одного из них был значок отряда Фрейзера, и он, конечно же, решил, что это мой человек. Он так говорит, — добавил он с иронией.

Я подумала, что вполне разумно, если губернатор так решил, но Джейми был совсем не в настроении признавать это.

— Должно быть, у мужчины был значок Роджера, — сказала я. — Остальная часть вашего отряда вернулась с тобой. Все, кроме Браунов, но это были не они.

Оба Брауна исчезли после того, как в суматохе сражения использовали благоприятный момент, чтобы отомстить Исайе Мортону. Вряд ли они слонялись бы поблизости, чтобы напасть на Роджера, даже если у них были на то причины.

Он кивнул, отклоняя мысль о Браунах коротким жестом.

— Да. Но почему? Он сказал, что Роджер Мак был связан и с кляпом во рту — постыдный способ обращения с пленными, как я указал ему.

— И что он ответил на это?

Трайон, может быть, и был менее упрям, чем Джейми, но также не был склонен терпеть оскорбления.

— Он заявил, что это не война, а мятеж, и он имел право применить жестокие меры. Но схватить и повесить человека, не разрешив ему даже назвать свое имя… — его лицо покраснело. — Я клянусь тебе, Клэр, если бы Роджер умер на веревке, я сломал бы Трайону шею и бросил его труп воронам!

У меня не было ни малейшего сомнения, что он выполнил бы свою угрозу; я все еще видела его руку, обхватившую шею губернатора над серебряным горжетом. Я подумала, понимал ли Уильям Трайон, в какой опасности находился в ту ночь после сражения.

— Он не умер и не собирается умирать, — я только надеялась, что я права, но произнесла это так уверенно, как могла, и положила ладонь на руку Джейми. Мускулы его предплечья вздулись и подрагивали от сдерживаемого желания ударить кого-нибудь, но застыли от моего прикосновения. Он глубоко вздохнул раз-другой, коротко пробарабанил негнущимися пальцами по бедру и преодолел свой гнев.

— Итак. Он сказал, что мужчина назвал Роджера Джеймсом МакКуистоном, одним из главарей регуляторов. Я справлялся о нем, — добавил он, взглянув на меня. Его голос стал спокойнее. — Тебя удивит, сассенах, что никто не знает этого МакКуистона в лицо?

Да, я была удивлена и сказала ему об этом. Он кивнул головой; краснота немного сошла с его лица.

— И меня это удивило. Статьи этого человека встречается во многих памфлетах, но никто не видел его. Ни старый Ниниан, ни Хасбанд Хермон, никто из регуляторов, с которыми мне удалось поговорить, хотя большинство из них держали язык за зубами.

— Я даже нашел издателя, который напечатал одну из статей МакКуистона; он сказал, что ее текст был оставлен на его пороге однажды утром вместе с головкой сыра и двумя сертификатами провозглашенных денег в качестве платы за печать.

— Это интересно, — сказала я и убрала свою руку; он уже полностью владел собой. — Значит, ты думаешь, что, скорее всего, «Джеймс МакКуистон» — вымышленное имя?

— Очень даже может быть.

Внезапно мне в голову пришла идея.

— Не думаешь ли ты, что человек, представивший Роджера губернатору, как МакКуистона, возможно, и был им самим?

Джейми приподнял брови и медленно кивнул.

— И он стремился спастись, повесив вместо себя Роджера Мака? Сказаться мертвым — превосходный способ избежать ареста и преследований. Да это была умная мысль, хотя и немного плохая, — добавил он справедливости ради.

— О, только немного?

Он, казалось, меньше сердился на фиктивного МакКуистона, чем на губернатора, но, с другой стороны, вина Трайона была очевидна.

Мы подошли к колодцу. На его срубе стояло ведро с водой, нагретой солнцем. Он закатал рукава и, сложив ладони чашей, поплескал водой в лицо, потом яростно потряс головой, разбрызгивая капельки на гортензии миссис Шерстон.

— Губернатор вспомнил, как выглядели эти мужчины? — спросила я, вручая ему сложенное полотенце, лежащее здесь же на срубе колодца. Он взял его и вытер лицо, качая головой.

— Только одного, того, у которого был значок и который вел весь разговор. Он сказал, что это был светловолосый мужчина, очень высокий с хорошей фигурой. Он так же думает, что у мужчины были зеленые глаза. Трайон не обращал особого внимания на их внешность, так как был очень занят, но это он вспомнил.

— Иисус Рузвельт Христос, — сказала я, пораженная внезапной мыслью. — Высокий, светловолосый и зеленоглазый. Не думаешь ли ты, что это мог быть Стивен Боннет?

С широко открытыми глазами он с изумлением уставился на меня из-за края полотенца.

— Иисус, — произнес он в свою очередь и рассеянно положил полотенце назад. — Я даже не подумал об этом.

Я тоже. Все, что я знала о Боннете, не вписывалось в образ регулятора, большинство из которых являлись бедными отчаявшимися людьми, как Джо Хобсон, Хью Фаулз и Абель МакЛеннан. Некоторые были воинствующими идеалистами, как Хасбанд и Гамильтон. Стивен Боннет, вероятно, временами бывал бедным и отчаявшимся, но я была уверена, что выражать правительству свой протест он не станет. Он применит насилие. Возможно, убьет судью или шерифа за непомерные поборы. Но, нет… это смешно. Насколько я знала, Стивен Боннет вообще не платил никаких налогов.

— Нет, — Джейми отрицательно покачал головой, очевидно, придя к такому же заключению. Он смахнул капельку влаги с кончика носа. — В этом деле деньгами не пахнет. Даже Трайон был вынужден просить заем у графа Хиллсборо, чтобы заплатить ополчению. А регуляторы… — он махнул рукой, отвергая мысль о регуляторах, могущих кому-нибудь заплатить. — Я не знаю много о Стивене Боннете, но думаю, только обещание золота могло привести его на поле боя.

— Да, это верно, — из открытого окна раздалось позвякивание фарфора и серебра, сопровождаемое приглушенными голосами рабов, которые накрывали на стол. — И я думаю, Стивен Боннет никоим образом не может быть Джеймсом МакКуистоном, не так ли?

Он рассмеялся, и его лицо впервые за время нашего разговора расслабилось.

— Нет, сассенах. Что еще я знаю о Бонннете — это то, что он не умеет читать и вряд ли сможет написать свое имя.

Я выпучила на него глаза.

— Как ты узнал об этом?

— Мне сказала Сэмюель Корнелл. Он сам не встречался с Боннетом, но он рассказывал, что к нему приезжал Уолтер Пристли, чтобы занять денег. Он был удивлен, так как Пристли — богатый человек, но тот сказал ему, что прибывает корабль с грузом, за который он должен заплатить золотом, поскольку человек, доставивший груз, не возьмет ни складские квитанции, ни сертификаты провозглашенных денег, ни даже банковскую тратту. Он не доверяет словам на бумаге, которые не может прочитать сам, и при этом не доверит прочитать их никому. Так что, остается только золото.

— Да, это действительно похоже на Боннета, — я развернула его пальто, который держала в одной руке и стала вытряхивать его, отворачивая лицо от клубов красноватой пыли. — Насчет золота… Ты не думаешь, что Боннет мог оказаться возле Аламанса случайно? Может быть, по дороге в Речной поток?

Он мгновение подумал, но потом покачал головой, заворачивая манжеты рукавов.

— Это не та война, сассенах, когда человек может оказаться во власти обстоятельств. Армии находились друг против друга два дня, а сторожевые линии были дырявы, как рыбацкие сети; не составляло большого труда уехать с Аламанса или вообще объехать его стороной. И потом Аламанс слишком далеко от Речного потока. Но кто бы ни пытался убить молодого Роджера, он был здесь по своей собственным делам.

— Таким образом, мы вернулись к таинственному мистеру МакКуистону, кем бы он ни был.

— Возможно, — произнес он с сомнением в голосе.

— Но кто еще это мог быть? — запротестовала я. — Уверена, ни у кого среди регуляторов не было ничего личного против Роджера!

— Может быть, — согласился Джейми, — но мы ничего не сможем точно сказать, пока парень сам все не расскажет.

После окончания ужина, во время которого, разумеется, не было никакого упоминания о МакКуистоне, Стивене Боннете или о чем-либо подобном, я встала, чтобы пойти проверить Роджера. Джейми пошел вместе со мной и без слов выслал из комнаты рабыню, которая сидела возле окна, починяя одежду. Кто-нибудь всегда должен был находиться с Роджером, чтобы смотреть — не забилась ли трубка, не сместилась ли она, поскольку для него она пока оставалась единственным средством дыхания. Пройдет еще несколько дней, пока опухоль в его горле спадет достаточно, чтобы я рискнула удалить трубку.

Джейми ждал, пока я проверяла пульс и слушала дыхание Роджера, потом по моему кивку сел на стул рядом с кроватью.

— Ты знаешь имена мужчин, которые выдали тебя? — спросил он без всяких предварительных маневров. Роджер посмотрел на него, нахмурив черные брови, потом медленно кивнул и показал один палец.

— Одного из них? Сколько их было?

Три пальца. Это соответствовало словам Трайона.

— Они были регуляторами?

Кивок.

Джейми взглянул на меня, потом перевел взгляд на Роджера.

— Это не был Стивен Боннет?

Роджер сел прямо с открытым ртом. Он схватился за трубку, торчащую из горла, изо всех сил пытаясь заговорить, и яростно затряс головой.

Я схватила его за плечо, другой рукой удержала трубку, которую он почти выдернул из разреза. Рана открылась, и струйка крови побежала по его шее. Сам Роджер, казалось, не обращал на это внимание; его взгляд был направлен на Джейми, а рот открывался, задавая беззвучные вопросы.

— Нет, нет. Если ты его не видел, значит, его там не было, — Джейми твердо положил руку на другое его плечо, помогая мне положить его на подушку. — Просто, Трайон описал высокого светловолосого мужчину. Возможно, с зелеными глазами. Мы подумали…

Лицо Роджера расслабилось. Он снова покачал головой и откинул голову назад. Джейми продолжил:

— Ты, однако, знал этого человека прежде? — Роджер взглянул на него, потом пожал плечами. Он выглядел немного раздраженным и беспомощным; я слышала, как его дыхание ускорилось и со свистом выходило из янтарного мундштука. Я со значением откашлялась, с нахмуренными бровями глядя на Джейми. Роджеру не грозила непосредственная опасность, но это не означало, что с ним все было хорошо. Ничего подобного.

Джейми проигнорировал меня. Он прихватил с собой ящичек для эскизов Брианны, когда поднимался наверх. Теперь он положил на него листок бумаги и поставил его на колени Роджера, потом протянул ему оточенный угольный карандаш.

— Ты попробуешь еще раз? — он пытался заставить Роджера общаться с помощью бумаги сразу же, как тот пришел в сознание, но руки Роджера слишком распухли, чтобы он мог держать карандаш. Они все еще выглядели ужасно, но периодическое приставление пиявок и мягкий массаж улучшили их состояние, и они стали немного походить на нормальные руки.

Губы Роджера сжались на секунду, но он неуклюже обхватил карандаш пальцами. Первые два пальца на этой руке были сломаны, и маленькие щепки, которые я использовала в качестве шин, заставляли их торчать наподобие буквы «V».

Роджер, сосредоточено хмурясь, начал медленно писать. Джейми придерживал бумагу обеими руками, чтобы она не скользила.

Карандаш переломился, и два его обломка полетели на пол. Я наклонилась, чтобы поднять их, а Джейми склонился над измазанным листком, на котором были корявые «У» и «М», потом пробел и «МАК».

— Уильям? — он вопросительно взглянул на Роджера. Пот блестел у того на скулах, но он коротко кивнул.

— Уильям Мак, — сказала я, глядя через плечо Джейми. — Значит, шотландец или, по крайней мере, шотландское имя?

Не то, чтобы это намного сужало выбор. МакЛеод, МакПерсон, МакДональд, МакДоннел, Мак… Куистон?

Роджер поднял руку и ударил себя по груди. Он ударял снова и снова, произнося какое-то имя. Вспомнив телешоу с шарадами, я на этот раз сообразила быстрее, чем Джейми.

— МакКензи? — спросила я и была вознаграждена быстрой вспышкой в зеленых глазах и кивком головы.

— МакКензи. Уильям МакКензи, — Джейми хмурился, очевидно, перебирая в уме список имен и лиц, но не находя нужного.

Я наблюдала за лицом Роджера. Все еще нездоровое, оно выглядело более нормальным, несмотря на синевато-багровый рубец под челюстью, и я подумала, что на нем было какое-то странное выражение. Я могла видеть физическую боль в его глазах, беспомощность и расстройство от того, что он не может сказать то, что хотел, но там было еще что-то. Гнев, конечно, и какая-то озадаченность.

— Ты знаешь какого-либо Уильяма МакКензи? — спросила я Джейми, который слегка барабанил пальцами по столу, раздумывая.

— Да, четырех или пятерых, — ответил он, все еще сосредоточено хмуря брови. — В Шотландии. Но ни одного здесь, и ни одного…

Рука Роджера резко поднялась при слове «Шотландия», и Джейми замолчал, уставившись на Роджера, как охотничья собака в стойке.

— Шотландия, — сказал он. — Что о Шотландии? Человек — только что прибывший иммигрант.

Роджер яростно покачал головой, затем остановился, гримасничая от боли. Он на мгновение зажмурился, потом открыл глаза и махнул рукой на куски угольного карандаша, которые я держала в руках.

Потребовалось несколько попыток, пока, наконец, Роджер не откинулся устало на подушку; горловина его рубашки была влажна от пота и запятнана кровью из горла. Результатом его усилий были корявые смазанные буквы, но я могла легко их прочитать.

«Дугал» было написано на листке. Выражение на лице Джейми стало настороженным.

— Дугал, — повторил он медленно. Он знал нескольких Дугалов, и некоторые из них жили в Северной Каролине. — Дугал Чизхолм? Дугал О’Нил?

Роджер отрицательно качнул головой, и трубка в его горле захрипела. Он поднял руку и ткнул в сторону Джейми негнущимися пальцами. Получив непонимающий взгляд в ответ, он снова попытался взять карандаш, но тот скатился с ящичка и упал на пол.

Тогда используя измазанные темно-серым порошком пальцы, он вывел на бумаге едва видимые каракули, при виде которых я ощутила удар электрического тока.

«Джейли», образовали слово каракули.

Джейми мгновение смотрел на имя, потом он немного вздрогнул и перекрестился.

— Dhia, [263]— произнес он тихо и посмотрел на меня. Мы оба поняли, о ком идет речь; Роджер увидел это и откинулся на подушку, испустив громкий вздох через трубку.

— Сын Дугала от Джейлис Дункан, — сказал Джейми, поворачиваясь к Роджеру с недоверчивым видом. — Его, кажется, назвали Уильямом. Ты его имеешь в виду? Ты уверен?

Краткий кивок, и глаза Роджера закрылись. Потом они открылись, и один палец неуверенно указал на свой собственный глаз глубокого ясного зеленого цвета — цвета мха. Лицо его было белым, как простыня, на которой он лежал, и его измазанные углем пальцы дрожали. Его рот дергался в отчаянной попытке заговорить, объяснить, но дальнейшие пояснения должны будут подождать, по крайней мере, некоторое время.

Его рука упала, и глаза снова закрылись.

Обнаружение личности Уильяма Баккли МакКензи, не изменило твердое желание Джейми найти его, но изменило его желание немедленно убить человека, как только тот будет найден. В целом, все было не так плохо.

Брианна, которую оторвали от ее живописи для консультации, пришла в мою комнату в блузе, сильно пахнущей скипидаром и льняным маслом, и с пятном кобальтовой краски на одной мочке уха.

— Да, — сказала она, удивленная настойчивыми расспросами Джейми. — Я слышала о нем. Уильям Баккли МакКензи, подмененный ребенок.

— Какой? — брови Джейми высоко поднялись.

— Это я так назвала его, — сказала я, — когда увидела родословную Роджера и поняла, кто такой Уильям Баккли МакКензи. Дугал отдал ребенка Уильяму и Саре МакКензи, помнишь? И они дали ему имя ребенка, которого они потеряли за два месяца до этого.

— Роджер упоминал, что видел его и его жену на борту «Глорианы», когда он плыл из Шотландии в Северную Каролину, — вставила Бри. — Но он сказал, что до недавних пор он не подозревал, кто был этот человек, и не имел случая поговорить с ним. Значит, Уильям здесь, но с какой стати он попытался убить Роджера, да еще таким способом?

Она задрожала, хотя в комнате было тепло. Лето наступило, и даже с открытыми окнами воздух был горяч и влажен.

— Он отродье ведьмы, — коротко ответил Джейми, как если бы это был достаточный ответ. Возможно, так оно и было.

— Они и меня считали ведьмой, — напомнила я ему немного желчно и получила в ответ взгляд синих глаз искоса и изгиб длинного рта.

— Да, они считали, — сказал он и откашлялся, протерев рукой потный лоб. — Ну что ж, думаю, нам остается только ждать и искать. Имя нам поможет. Я пошлю письмо Дункану и Фаркарду, чтобы они поискали, — он раздраженно потянул воздух и выдохнул.

— Что мне с ним делать, когда я найду его? Сын ведьмы или нет, но он мой родственник; я не могу убить его. Не после того… — он вовремя спохватился и кашлянул. — Я имею в виду, он сын Дугала. Он мой двоюродный брат, в конце концов.

Я понимала, что он на самом деле имел виду. Четыре человека знали, что произошло в чердачной комнате калоденского дома за день до сражения. Один из них мертв, другой исчез и, скорее всего, тоже мертв. Только я осталась свидетелем того, как пролилась кровь Дугала, и чья рука это сделала. Независимо от того, какое преступление совершил Уильям Баккли МакКензи, Джейми не станет убивать его ради отца.

— Ты собирался убить его? Пока не узнал, кто он? — Бри выглядела потрясенной от этой мысли. Она медленно крутила в руках запятнанную краской тряпку.

Джейми повернулся к ней.

— Роджер Мак — твой муж, сын моего дома, — очень серьезно произнес он. — Конечно, я отомстил бы за него.

Брианна поглядела на меня, потом отвела глаза. Она выглядела странно задумчивой, и ее вид немного встревожил меня.

— Хорошо, — сказала она очень тихо. — Когда ты найдешь Уильяма Баккли МакКензи, я хочу знать об этом.

Она сложила тряпку, затолкала ее в карман блузы и вернулась к работе.

Брианна соскребла немного голубовато-зеленой краски с края палитры и капнула ее на большое бледно-серое пятно. Она поколебалась мгновение, наклоняя палитру из стороны в сторону, чтобы рассмотреть полученный цвет, потом добавила немного кобальта с другой стороны пятна, создав переход тонов от сине-серого к серо-зеленому, слишком слабый, чтобы его мог различить неопытный глаз.

Она взяла одну из коротких широких кистей и короткими несильными ударами нанесла серые тона вдоль челюсти на холсте. Да, это было почти правильно — бледная, как обожженный фарфор, кожа, но с ярким оттенком, одновременно деликатным и земным.

Поглощенная вдохновением артиста, она не замечала окружение, глубоко погрузившись в работу, сравнивая появляющееся на холсте с тем, что было в ее памяти. Не то, что бы она никогда раньше не видела мертвого человека. Ее отец, Фрэнк, был похоронен в открытом гробу, и она присутствовала на похоронах родственника своих старых друзей. Но цвета бальзамировщика были ярки и почти грубы по сравнению с цветами свежего трупа. Она была поражена контрастом.

«Это из-за крови», — подумала она, беря тонкую кисть, чтобы добавить точку чистого голубовато-зеленого цвета в углубление глазницы. Смерть не изменяет ни форму костей, ни тени, которые они отбрасывают. Но кровь окрашивает эти тени. В жизни они голубоватые, красноватые, розовые и бледно-лиловые от крови, движущейся под кожей; в смерти, когда кровь останавливается, густеет и темнеет, цвета синие, как у голубой глины, фиолетовые, индиго и лиловато-коричневые… и еще появляется новый цвет — деликатно-зеленый, который ее художественный ум с жесткой ясностью классифицировал, как начало гниения.

Из зала раздались незнакомые голоса, и она настороженно прислушалась. Фиби Шерстон любила приводить своих гостей полюбоваться на процесс написания портрета. Обычно Брианна не возражала против этого и даже объясняла, что она делала, но сейчас работа была сложная, и времени оставалось мало. Она могла работать с такими тонкими оттенками только в короткий период заката, когда света было еще достаточно, и он не был слишком ярок.

Голоса, однако, двинулись в сторону гостиной; она расслабилась и снова взяла толстую кисть.

Она вызвала видение в своей памяти: мертвец, которого они положили под деревом возле импровизированного госпиталя ее матери у Аламанса. Она ожидала, что будет потрясена боевыми ранами и смертью, а вместо этого была потрясена своим отношением к ним. Она видела ужасные вещи, но это не походило на обычные приемы больных, которые проводила ее мать, и которые она посещала в свое свободное время, чтобы посочувствовать пациентам в мелких немочах слабой плоти. На поле битвы все происходило очень быстро, было слишком много раненых, чтобы делать все тщательно и выверено.

Несмотря на спешку и нехватку времени, каждый раз проходя мимо того дерева, она на мгновение останавливалась. Наклонялась, чтобы отогнуть угол одеяла, и смотрела в лицо человека. Потрясенная собственной зачарованностью, но не делая усилий, чтобы сопротивляться ему, она запоминала удивительные необратимые изменения цвета и тени, окоченение мускулов и изменение форм, когда кожа теснее липла к костям, и процесс смерти и распада начинал свою ужасную магию.

Ей не пришло в голову спросить имя мертвеца. Было ли это бесчувственно с ее стороны, задалась она вопросом. Вероятно, это от того, что все ее чувства были направлены на другое — и тогда и теперь. Все же она закрыла глаза и прочитала быструю молитву об успокоении души неизвестного человека.

Когда она открыла глаза, свет уже исчез. Она почистила палитру и стала мыть кисти и руки, медленно и неохотно возвращаясь к миру вне ее работы.

Джема уже должны накормить и искупать, но он отказывался лечь спать, пока она не давала ему грудь и не укачивала на руках. Ее груди немного закололо при этой мысли; в них было полно молока, но не было мучительной боли от переполненности, так как Джем стал есть твердую пищу, и его потребность в грудном молоке уменьшилась.

Она укачает Джема, положит спать, а потом пойдет на кухню и съест свой запоздалый ужин. Она не ужинала со всеми, желая использовать вечерний свет, и ее живот тихонько урчал, когда ароматы пищи в воздухе заменяли острые запахи скипидара и льняного масла.

А потом… она поднимется наверх к Роджеру. Ее губы сжались при этой мысли и, осознав это, она заставила их надуться, выдохнув воздух с такой силой, что они завибрировали с треском, как моторная лодка.

В этот неудачный момент в двери просунулась удивленная голова Фиби Шерстон. Она моргнула, но воспитанно сделала вид, что ничего не заметила.

— О, моя дорогая, вот вы где! Выйдите, пожалуйста, на минутку в гостиную. Мистер и миссис Уилбур хотели бы с вами познакомиться.

— О, хорошо, разумеется, — произнесла Брианна со всей вежливостью, которую смогла изобразить. Она показала на свою запятнанную блузу. — Позвольте мне только пойти и переодеться…

Миссис Шерстон отклонила ее просьбу, очевидно желая похвастать домашним художником в его рабочем костюме.

— Нет, нет, не беспокойтесь об этом. Этим вечером мы все одеты просто. Никто не станет возражать.

Брианна неохотно двинулась к гостиной.

— Хорошо. Но только на несколько минут — я должна уложить Джема спать.

Пухлый рот миссис Шерстон слегка сжался; она не видела причины, почему бы ее рабам не заняться ребенком, но она уже слышала мнение Брианны на этот счет и потому мудро не стала настаивать.

Родители Брианны были в комнате с Уилбурами, которые оказались приятной пожилой парой, и которых ее мать назвала бы Дарби и Джоан. [264]Они засуетились при ее появлении, вежливо настаивая на своем желании посмотреть портрет и выражая глубокое восхищение и картиной, и живописцем, и вообще вели себя с такой добротой, что она расслабилась.

Она уже собралась извиниться и покинуть их, когда мистер Уилбур, воспользовавшись затишьем в разговоре, с доброжелательной улыбкой повернулся к ней.

— Я так понимаю, что поздравления по случаю вашей удачи принимаются, миссис МакКензи?

— А? О… спасибо, — произнесла она, сомневаясь, по какому поводу были поздравления. Она поглядела на мать в поисках подсказки. Клэр немного поморщилась и посмотрела на Джейми, который кашлянул.

— Губернатор Трайон предоставил твоему мужу пять тысяч акров земли в дальних горах, — сказал он ровным, почти бесцветным голосом.

— Да? — на мгновение она почувствовала изумление. — Что… почему?

Среди гостей возникло смущенное движение с тихим покашливанием и переглядыванием между парами Шерстонов и Уилбуров.

— Компенсация, — кратко пояснила мать, бросая взгляд на Джейми.

Теперь Брианна поняла; никто не был настолько невоспитан, чтобы отрыто упоминать об ошибке, произошедшей с Роджером, но история была слишком сенсационная, чтобы ее не обсуждали в обществе Хиллсборо. Она также поняла, что приглашение миссис Шерстон погостить у нее, возможно, было вызвано не только добротой. Слава, иметь в доме гостем повешенного человека, самым лестным образом сосредоточила бы все внимание местного общества на Шерстонах даже больше, чем рисование необычного портрета.

— Надеюсь, что вашему мужу гораздо лучше, дорогая? — миссис Уилбур тактично заполнила паузу в разговоре. — Нам было очень жаль услышать о его ранении.

Ранение. Это было самое осторожное описание ситуации, какое можно только вообразить.

— Да, намного лучше, спасибо, — произнесла она, коротко улыбнувшись, и как только вежливость позволила, повернулась к отцу.

— Роджер знает? О гранте на землю?

Он взглянул на нее, потом в сторону и откашлялся.

— Нет. Я подумал, что, может быть, ты сама скажешь ему об этом.

Ее первой реакцией была благодарность: у нее есть, что сказать Роджеру. Очень трудно разговаривать с кем-то, кто не может тебе ответить. Весь день она собирала материал для разговора: маленькие мысли и события, которые она могла превратить в истории, чтобы рассказать ему при встрече. Но их запас заканчивался слишком быстро, и она сидела возле постели, судорожно пытаясь найти еще темы для разговора.

Ее второй реакцией было раздражение. Почему отец не сообщил ей об этом наедине вместо того, чтобы выставить их семейное дело перед незнакомцами? Потом она уловила беззвучный диалог между родителями и поняла, что мать глазами спросила, а он ответил коротким взглядом в сторону мистера Уилбура, потом на миссис Шерстон, прежде чем опустить свои длинные темно-рыжие ресницы, чтобы скрыть выражение глаз.

«Лучше, открыть правду перед уважаемыми свидетелями, — сказало его выражение, — чем позволить сплетням распространяться бесконтрольно».

Она не особенно заботилась о своей репутации, но достаточно хорошо разбиралась в перипетиях социальной жизни, чтобы понять, что этим скандалом ее отцу может быть нанесен реальный ущерб. Если фальшивый донос о том, что Роджер был одним из главарей регуляторов, распространится, то лояльность Джейми будет поставлена под сомнение.

Слушая разговоры в гостиной Шерстонов, она стала понимать, что Колония представляла собой обширную паутину. Существовали бесчисленные нити контактов, вдоль которых шныряли несколько больших и ряд средних пауков, всегда прислушиваясь, не раздастся ли жужжание попавшей в сети мухи, и ища истонченные нити и разорванные связи.

Всякая мелкота осторожно пробиралась по краям сети, опасаясь больших пауков, ибо те были каннибалами. «Так же, как — думала она, — и честолюбивые люди».

Положение ее отца было заметным, но не настолько прочным, чтобы не опасаться подрывного эффекта сплетен и подозрений. Она и Роджер уже разговаривали об этом между собой; линии перелома уже наметились и были заметны для знающих людей. Напряженность возрастала и в некоторый момент могла вызвать раскол достаточно глубокий, чтобы отделить колонии от Англии.

Если напряжение будет нарастать стремительно, если нити контактов между Фрейзерс-Риджем и остальной частью колонии оборвутся слишком быстро… эти липкие нити обовьют их семью толстым коконом, оставив их одних и беззащитных перед теми, кто захочет высосать их кровь.

«Ты совсем ненормальная сегодня вечером», — подумала она, неприятно удивленная образами, которые выбрал ее ум. Вероятно, рисование смерти виновато в этом.

Ни Уилбуры, ни Шерстоны не заметили ее настроения, но мать заметила и послала ей длительный задумчивый взгляд. Она обменялась еще несколькими любезностями и, извинившись, оставила компанию.

Ее настроение не улучшилось, когда обнаружилось, что Джемми, устав ждать ее прихода, заснул со следами слез на щеках. Она встала на колени рядом с кроваткой и тихонько положила руку на его спину, надеясь, что он почувствует ее и проснется. Его спина поднималась и опускалась в мирном дыхании, но он не шевельнулся. Пот влажно мерцал в складках шеи.

Дневная жара поднялась вверх, и на втором этаже к вечеру всегда было душно. Окно было, конечно, закрыто, чтобы ночной воздух не проник в детскую и не причинил вреда ребенку. У миссис Шерстон не было своих детей, но она знала какие предосторожности стоит соблюдать.

В горах Брианна, не колеблясь ни секунды, открыла бы окно. Но в большом городе, подобном Хиллсборо, переполненном чужаками с побережья и изобилующем корытами для лошадей с застойной водой и сырыми колодцами…

Сравнив опасность малярийных комаров с удушьем, Брианна, наконец, решилась и, стянув легкое одеяло с сына, а так же сняв с него рубашку, оставила его комфортно лежать под одной пеленкой. Его нежная кожа была влажной и розовой в тусклом свете.

Вздохнув, она затушила свечу и вышла, оставив дверь приоткрытой, чтобы слышать, если он проснется. Было почти темно; свет просачивался сквозь перила с нижнего этажа, но наверху лежала глубокая тень. Позолоченные столы миссис Шерстон и портреты предков мистера Шерстона представляли собой не больше, чем призрачные формы в темноте.

В комнате Роджера горела свеча; двери ее были закрыты, но приглушенный веер света лежал под нею, касаясь голубой дорожки в коридоре. Она двинулась к двери, забыв о еде и чувствуя гораздо больший голод к прикосновениям. Груди ее болели.

Рабыня дремала в углу, уронив вязание на колени. Она испуганно дернулась, когда дверь открылась и виновато моргнула при виде Брианны.

Бри первым делом кинула взгляд на кровать, но там все было в порядке; она слышала посвистывание и шипение его дыхания. Она немного нахмурилась на женщину, но махнула ей уйти. Та быстро собрала свою незаконченную работу и неуклюже вышла, избегая глядеть на Брианну.

Роджер лежал на спине с закрытыми глазами; под простыней, накинутой на его тело, выпирали кости. «Он так похудел, — подумала она. — Как он мог похудеть так сильно и так быстро?» Он мог глотать не более нескольких ложечек супа и пенициллинового бульона Клэр во время кормления, но двух или трех дней, конечно же, было недостаточно, чтобы кости обнажились так заметно.

Потом она поняла, что, скорее всего, он похудел раньше в течение военной кампании; оба ее родителя тоже выглядели более худыми, чем обычно. Выпирающие кости его лица были замаскированы ужасной опухолью, а теперь, когда она спала, его скулы вздымались, придавая лицу изможденный вид; над белой повязкой на горле снова стала видна твердая изящная линия челюсти.

Она поняла, что уставилась на его челюсть, исследуя цвета исчезающих ушибов. Желто-зеленый цвет заживающего ушиба отличался от деликатного серо-зеленого цвета недавней смерти, такой же болезненный, но, тем не менее, являющийся цветом жизни. Она глубоко вздохнула, внезапно осознав, что и в этой комнате окно было закрыто, а пот сбегал по ее спине, неприятно просачиваясь в расщелину между ягодицами.

Звук разбудил его; он повернул голову на подушке и слабо улыбнулся, увидев ее.

— Как дела? — спросила она шепотом, словно в церкви.

Он приподнял одно плечо в легком пожатии, но беззвучно произнес: «Хорошо». Он выглядел слабым и влажным; темные волосы на его висках были мокрыми от пота.

— Ужасно душно, не так ли? — она махнула рукой в сторону окна, откуда тек горячий воздух. Он кивнул, ткнув в воротник своей рубашки одной рукой. Она поняла его жест и развязала воротник, раздвигая отвороты шире, чтобы открыть его грудь бризу.

Его соски были маленькими и опрятными, ореолы под темными вьющимися волосами — розовато-коричневыми. Их вид напомнил ей о собственных грудях, полных молока, и у нее на мгновение возникло безумное желание скинуть рубашку и дать ему грудь. Она ярко вспомнила момент, когда она сделала это под ивами в Речном потоке, и жар пробежал по ее телу, отдаваясь в матке. Кровь бросилась ей в лицо, и она отвернулась посмотреть, что есть из еды на ночном столике.

Там был холодный мясной бульон в закрытой чашке и бутылка с чаем, подслащенным медом. Она взяла ложку и вопросительно приподняла бровь, зависнув рукой над столом.

Он немного поморщился, но указал головой на бульон. Она взяла чашку и села рядом с ним.

— Открывай ворота конюшни, — весело произнесла она, поднося ложку кругами к его рту, как будто он был Джемом. — Лошааадка прискакала!

Он раздраженно закатил глаза.

— Когда я была маленькой, — сказала она, игнорируя его хмурый вид, — мои родители говорили так: «Плывет корабль, разводи мосты» или «Открывай гараж, приехала машинка!» Но я не могу использовать их для Джема. Твоя мама говорила об автомобилях и самолетах?

Он скривил губы, но, наконец, неохотно улыбнулся. Он покачал головой и поднял руку, указывая в потолок. Она поглядела вверх и увидела темное пятно на штукатурке. Это была пчела, которая случайно залетела сюда днем из сада и с наступлением темноты заснула.

— Да? Хорошо. Пчелка летит, — сказала она негромко, засовывая ложку в его рот. — Ж-ж-ж-ж.

Она не могла долго поддерживать этот игривый тон, но атмосфера немного разрядилась. Она рассказала о Джемми, любимым словом которого стало слово «Уга», но никто еще не смог догадаться, что оно означало.

— Я подумала, что, может быть, он имеет в виду кошку, но кошку он называет «кискис».

Она вытерла ладонью пот со лба и опустила ложку в чашку.

— Миссис Шерстон говорит, что в этом возрасте он уже должен ходить, — сказала она, глядя на его рот. — Оба ребенка ее сестры пошли в год. Я спросила маму; она говорит, что дети начинают ходить, когда они готовы, и это может произойти в любое время между десятью и восемнадцатью месяцами, хотя обычно не позже пятнадцати.

Она смотрела на ложку, которую подносила к его рту, но чувствовала, что он наблюдает за ней. Ей тоже хотелось заглянуть в его глаза, но она боялась того, что могла увидеть в их темно-зеленых глубинах. Был ли это Роджер, которого она знала, или молчаливый незнакомец, которого повесили?

— О… я совсем забыла, — она замолчала, решив не сообщать о Уилбурах. Она не забыла, но не хотела говорить об этом без подготовки. — Па говорил сегодня с губернатором. Он, губернатор, дает тебе грант на землю. Пять тысяч акров в дальних горах.

Произнося эти слова, она поняла нелепость случившегося. Пять тысяч акров дикой, никому не нужной земли в обмен за почти разрушенную жизнь. «Нет, не почти», — внезапно подумала она, глядя на Роджера.

Он, нахмурившись, глядел на нее с видом, похожим на замешательство, потом покачал головой и откинулся на подушку, закрыв глаза. Рука его поднялась и упала, как если бы не хотел слышать об этом. Возможно, это было так.

Она молча смотрела на него, но он не открывал глаза, и только между бровями залегла глубокая складка.

Поддавшись желанию дотронуться до него, преодолеть барьер тишины, она, едва касаясь его кожи, провела пальцами вдоль скулы.

Она могла видеть размытые края синяков, темную запекшуюся кровь на коже, где лопнули капилляры. Синяки начинали желтеть; мать рассказала ей, что лейкоциты тела, попадая в место ушиба, постепенно перерабатывают травмированные клетки тканей и крови, в результате этой клеточной работы происходит изменение цвета.

Его глаза открылись и уставились в ее лицо с безразличным выражением. Она знала, что выглядела взволнованной и попыталась улыбнуться.

— Ты не выглядишь мертвым, — сказала она. Это сломало безразличный фасад; его брови дернулись, и слабый свет юмора появился в его глазах.

— Роджер… — не находя слов, она импульсивно подвинулась к нему. Он немного напрягся, инстинктивно поднимая плечи, чтобы защитить трубку в горле, но она обняла его за плечи, осторожно, но испытывая отчаянную нужду в ощущении его плоти.

— Я люблю тебя, — прошептала она, сжимая руки, убеждая его верить ее словам.

Она поцеловала его. Его губы были теплыми и сухими, такими знакомыми, и все же она испытала потрясение. Дыхание не коснулось ее щеки ни из его носа, ни из его рта. Словно она поцеловала маску. Влажный воздух из таинственных глубин его легких выходил из янтарной трубочки и касался ее шеи. Гусиная кожа покрыла ее руки, и она отстранилась, надеясь, что ни шок, ни отвращение не отразились на ее лице.

Его глаза были закрыты, веки сильно сжаты. Челюсти его напряглись.

— Отдыхай… — она взяла себя в руки, хотя голос дрожал. — До… до утра.

Она направилась вниз, не замечая, что свет в коридоре уже горел, и что ожидающая рабыня тихо скользнула назад в комнату.

Ее голод вернулся, но она шла вниз не в поисках еды. Она должна сделать что-нибудь с неиспользованным молоком. Она повернула к комнате родителей, чувствуя слабый сквозняк, которым тянуло из теней. Несмотря на теплый душный воздух, ее пальцы были холодными, словно скипидар все еще испарялся с их кожи.

«Вчера ночью мне приснилась моя подруга Дебора. Он обычно гадала за деньги на картах Таро в студенческом союзе и предлагала погадать мне бесплатно, но я всегда отказывалась.

Сестра Мари Ромейн сказала нам в пятом классе, что католикам не позволено гадать; мы не должны дотрагиваться до досок для спиритических сеансов или карт Таро, или хрустальных шаров, потому что это вещи Д-Ь-Я-В-О-Л-А — она всегда говорила его по буквам, никогда не произнося слово целиком.

Я не была уверена, что в них обитает дьявол, но не могла разрешить Деборе погадать мне. Тем не менее, я увидела ее вчера во сне.

Я имела обыкновение наблюдать, как она гадает для других; карты Таро очаровывали меня, возможно, потому, что казались запретными. Но их названия звучали круто — Старшие арканы, Младшие арканы, Рыцарь пентаклей, Паж кубков, Королева жезлов, Король мечей, Императрица, Маг и Повешенный.»

Что еще я могла видеть во сне? Я имею в виду, что это был вполне объяснимый сон. Там была разложена колода карт, и Деб читала их.

«Мужчина подвешен за одну ногу к палке между двух деревьев. Его руки связаны за спиной, и вместе с его головой образуют треугольник, направленный острием вниз; ноги его образуют крест. До некоторой степени человек еще привязан к земле, поскольку его нога присоединена к дереву».

Я могла видеть человека на карте, который находился на полпути между небом и землей. Эта карта всегда казалась мне странной — человек, казался, совершенно равнодушным, несмотря на то, что висел вниз головой и был ослеплен.

Деб продолжала собирать карты и раскладывать их снова, и эта карта появлялась в каждом раскладе.

«Повешенный означает жертву и ответственность, — сказала она. — У этой карты глубокое значение, — она посмотрела на меня и постучала по ней пальцем. — Но большая часть его скрыта. Ты сама должна выяснить ее значение для себя. Самопожертвование приводит к изменению личности, но человек должен совершить свое возрождение».

Изменение личности. Вот этого я и боюсь. Мне вполне нравилась личность Роджера, какой она была!

Черт. Я не знаю, насколько ДЬЯВОЛ замешан во все этом, но я уверена, что попытка заглянуть так далеко в будущее — ошибка. По крайней мер, прямо сейчас.

Глава 74 Звуки молчания

Прошло десять дней, пока портрет Пенелопы Шерстон был закончен и полностью удовлетворил ее. К этому времени состояние и Роджера, и Исайи Мортона улучшилось достаточным образом для путешествия. Учитывая скорое рождение отпрыска Мортона и опасность его появления вблизи Гранитных водопадов или Браунсвилла, Джейми договорился, чтобы он и Алисия остались жить у пивовара Шерстонов. Исайя будет работать возчиком на пивоварне, как только поправится.

— Не могу понять почему, — сказал мне Джейми по секрету, — но мне нравится этот маленький аморальный тип. Мне не хотелось бы увидеть, как его хладнокровно убьют.

Настроение Исайи значительно повысилось с прибытием Алисии, и уже через неделю он спускался вниз, где сидел, наблюдая глазами любящего пса, как она работала на кухне, а когда отправлялся спать, всегда останавливался прокомментировать портрет миссис Шерстон.

— Ну, разве не точь-в-точь она? — произнес он восхищенно, стоя в ночной рубашке в дверях гостиной. — Стоит только посмотреть на картину, сразу поймешь, кто это.

Поскольку миссис Шерстон настаивала, чтобы ее изобразили в образе Саломеи, я не была уверена, можно ли считать это замечание комплиментом, но она мило покраснела и поблагодарила его, очевидно, тронутая его искренностью.

Бри совершила удивительную работу, умудрившись изобразить миссис Шерстон и реалистично, и с долей лести, но без откровенной иронии, что было довольно трудно. Единственным пунктом, где она не удержалась от искушения, была небольшая деталь: отрезанная голова Иоанна Крестителя имела поразительное сходство с мрачным лицом губернатора Трайона, но я сомневалась, что за покрывающей ее кровью кто-либо заметит этот факт.

Мы были готовы двинуться домой, и особняк был полон духом беспокойного волнения и радостного облегчения. Но не Роджер.

Физически Роджер, безусловно, стал лучше. Его руки снова были подвижны, за исключением сломанных пальцев, и большая часть синяков с лица и тела исчезла. Самое главное: опухоль в его горле спала, и он мог теперь снова дышать через нос и рот. Я удалила трубку из его горла и зашила разрез — маленькая, но болезненная операция, которую он вытерпел, напрягшись телом и уставившись в потолок, пока я работала.

В его ментальном выздоровлении я не была уверена. После операции я помогла ему сесть, вытерла его лицо и дала немного воды, смешанной с бренди, в качестве укрепляющего средства. Я внимательно следила, пока он глотал, потом слегка прижала пальцы к его горлу и попросила его сглотнуть снова. Закрыв глаза, я нащупывала движение его гортани и колец трахеи, пытаясь как можно лучше оценить степень их повреждения.

Наконец, я отрыла глаза и в двух дюймах от моего лица увидела его глаза. Они были все еще широко открыты, и в них стыл вопрос, холодный и суровый, как ледник.

— Я не знаю, — произнесла я почти шепотом. Мои пальцы все еще касались его горла; я могла чувствовать пение крови в сонной артерии под его кожей, но твердая выпуклость гортани была деформирована и неподвижна; я не ощущала в ней никакой пульсации, никакой вибрации воздуха, проходящего через голосовые связки.

— Я не знаю, — повторила я и медленно убрала пальцы. — Ты… хочешь попробовать сейчас?

Он покачал головой и, поднявшись с кровати, подошел к окну, где встал, отвернувшись от меня и положив руки на раму. Слабое тревожное воспоминание пришло ко мне.

Тогда в Париже была залитая лунным светом ночь, а не день. Я проснулась и увидела Джейми, который, голый, стоял в оконной раме; шрамы на его спине поблескивали серебром, руки были сложены, а тело мерцало от холодного пота. Роджер тоже вспотел от жары; рубашка прилипла к его телу, но напряжение в его теле было таким же — как у человека, собирающего силы встретить свои страхи и взглянуть в лицо демонов.

Я могла слышать голоса внизу во дворе; Джейми вернулся из лагеря с Джемми, которого он держал перед собой в седле. Он выработал привычку брать Джема с собой, когда отправлялся по ежедневным делам, так чтобы Бри могла работать, не отвлекаясь. В результате Джемми выучил несколько новых слов — два из них непристойных — а хорошее пальто Джейми было в пятнах от джема и пахло, как использованный подгузник, но оба они казались вполне довольными друг другом.

Голос Бри долетел снизу, когда она, смеясь, вышла забрать сына. Роджер стоял неподвижно, словно был вырезан из дерева. Он не мог позвать их, но он мог бы постучать по окну или произвести другой шум, помахать им, но он не двигался.

Я тихо встала и покинула комнату, чувствуя в горле комок, который никак не могла сглотнуть.

Когда Бри унесла Джемми купаться, Джейми сообщил мне, что Трайон освободил большинство мужчин, захваченных в сражении.

— Хью Фаулз был среди них, — он снял пальто и ослабил воротник рубашки, подставляя лицо небольшому ветерку из окна. — Я замолвил за него слово, и Трайон прислушался.

— Еще бы он не прислушался, — сказала я резко. Он взглянул на меня и произвел шум глубоко в горле. Это напомнило мне о Роджере, гортань которого больше не была способна производить этот специфический шотландский звук.

Должно быть, от этой мысли у меня стал несчастный вид, потому что Джейми приподнял брови и коснулся моей руки. Было слишком жарко обниматься, но я на мгновение прижалась щекой к его плечу, ощутив комфорт от основательности его тела под тонким полотном рубашки.

— Я зашила горло Роджеру, — сказала я. — Он может дышать, но я не знаю, будет ли он когда-либо в состоянии говорить.

Не говоря уже о том, чтобы петь. Неозвученная мысль плавала в душном воздухе.

Джейми сделал другой шум, на этот раз глухой и сердитый.

— Я разговаривал с Трайоном также относительно его обещания Роджеру Маку. Он дал мне документ, предоставляющий ему пять тысяч акров земли, примыкающей к моей. Один из его последних актов на посту губернатора.

— Что значит один из последних?

— Я говорил, что он освободил большинство заключенных? — он отодвинулся с немного хмурым видом. — Всех, кроме двенадцати мужчин. Он держит в тюрьме дюжину главарей регуляторов. Или таковыми он их считает, — ирония в его голосе была такой же густой, как пыльный воздух. — Через месяц их буду судить по обвинению в мятеже.

— И если их признают виновными…

— По крайней мере, их выслушают, прежде чем повесить.

Он остановился перед портретом, нахмурившись, хотя я не была уверена, что он его видел.

— Я не останусь здесь до суда. Я сказал Трайону, что мы должны заниматься урожаем и фермами. Он согласился распустить милиционеров.

Я почувствовала легкость в сердце. В горах прохладно, воздух свежий, и кругом зелень. Это хорошее место для жизни.

— Когда мы едем?

— Завтра, — он, наконец, обратил внимание на портрет и с мрачным одобрением кивнул на голову с приоткрытой челюстью на блюде. — Есть одно дело, из-за которого можно было остаться, но думаю, сейчас это мало что даст.

— Какое дело?

— Сын Дугала, — произнес он, отворачиваясь от портрета. — За прошедшие десять дней я искал Уильяма Баккли МакКензи от одного края округа до другого. Я нашел людей, которые знали его, но никто не видел его после Аламанса. Некоторые говорят, что он, возможно, вообще покинул колонию. Очень многие регуляторы так и сделали; говорят, Хасбанд увез семью в Мэриленд. Но что касается Уильяма МакКензи, человек вместе с семьей исчез, как змея в крысиной норе.

«Вчера ночью я видела сон, что я и Роджер лежали под большой рябиной. Был прекрасный летний день, и мы вели одну из тех бесед, где говорили о вещах, которых нам не хватает. И оказывалось, что вещи, о которых мы говорили, лежали на траве между нами.

Я сказала, что продала бы душу за шоколадку Херши с миндалем, и она была там. Я сняла внешнюю обертку и почувствовала запах шоколада, потом я развернула внутреннюю обертку и принялась есть шоколад. Но мы говорили о бумаге.

Роджер подобрал обертку и сказал, что больше всего ему не хватает туалетной бумаги. Обертка слишком жесткая, чтобы подтирать ею задницу. Я рассмеялась и сказала, что нет ничего сложного; даже сейчас люди могли бы делать ее, если бы захотели. И вот на земле лежит рулон туалетной бумаги, я показала на него, и тут подлетел большой шмель, схватил один конец бумаги и полетел, разматывая ее. Она, колышась, летела между ветвями дерева.

Тогда Роджер сказал, что это святотатство подтираться здесь бумагой. Мама делает свои заметки на крошечных листочках, а когда па пишет в Шотландию, он использует обе стороны листа, а потом разворачивает лист и пишет вдоль, так что письмо похоже на решетку.

И тут я увидела, что па сидит на земле и пишет письмо тете Дженни на туалетной бумаге. Письмо становилось все длиннее и длиннее, когда шмель разматывал бумагу, направляясь в Шотландию.

Я использую больше бумаги, чем кто-либо еще. Тетя Джокаста дала мне несколько альбомов для рисования и стопку бумаги для акварелей, но я чувствую себя виноватой, когда рисую на них, потому что знаю, какая она дорогая. Но я должна рисовать. Лучшее в том, что я рисую портрет миссис Шерстон — это то, что поскольку я зарабатываю деньги, я могу использовать бумагу.

Потом сон изменился, и я рисовала Джемми желтым карандашом 2В. [265]На нем черными буквами было написано „Тикондерога“, [266]как на карандашах, которыми мы пользовались в школе. Но я рисовала на туалетной бумаге, и карандаш рвал ее. Я разозлилась и скомкала ее.

Потом начался один из скучных и неприятных снов, когда вы блуждаете в поисках туалета и не можете найти, а потом просыпаетесь и понимаете, что вам действительно нужно в туалет.

Я не могу решить, что бы я предпочла: шоколадку Херши, туалетную бумагу или карандаш. Все же думаю, что карандаш. Я прямо-таки чувствую запах оструганного дерева и ощущаю его между пальцами и на зубах. Когда я была маленькой, я грызла карандаши, так что они всегда выглядели так, словно над ними поработал бобер.

Я думала об этом днем. И даже взгрустнула, что у Джема не будет нового желтого карандаша или коробки для завтрака с Бэтманом на крышке, когда он пойдет в школу. Если он вообще пойдет в школу.

Руки Роджера все еще не могут держать перо.

И теперь я знаю, что мне не нужны ни карандаш, ни шоколад, ни туалетная бумага. Я хочу, чтобы Роджер снова говорил со мной.»

Глава 75 Скажи мое имя

Наше путешествие во Фрейзерс-Ридж протекало гораздо быстрее, чем поездка к Аламансу, несмотря на то, что двигаться приходилось в горы. Был конец мая, и в полях вокруг Хиллсборо высокие стебли кукурузы уже пускали золотую пыльцу по ветру. В горах зерно только всходило, и недавно появившееся потомство: телята, жеребята и ягнята нуждались в защите от волков и медведей. Распущенная милиция быстро рассеялась, возвращаясь к своим полям и фермам.

В результате наш караван состоял только из двух фургонов. С нами путешествовали несколько мужчин, проживающих вблизи Риджа, и два мальчика Финдли; наш путь проходил мимо фермы их матери.

Я бросала незаметные взгляды на Финдли, которые помогали разгружать фургон и разбивать наш маленький лагерь. Хорошие мальчики, хотя очень тихие. Они были почтительны или скорее испытывали благоговейный страх перед Джейми, но к Роджеру питали искреннюю и теплую симпатию, возникшую во время недолгой военной кампании и продолжавшуюся по настоящее время.

Они оба приходили навестить его в Хиллсборо и стояли, алые от смущения и практически бессловесные, зарывшись пальцами голых ног в турецкий ковер Фиби Шерстон. Они принесли Роджеру три ранних яблока, маленьких зеленых и твердых, очевидно, украденных по пути в чьем-то саду.

Он широко улыбнулся им в знак благодарности взял одно из яблок и героически надкусил, прежде чем я смогла вмешаться. Он не ел ничего кроме бульона в течение недели и почти задохнулся, глотая кусок. Однако протолкнул его, усиленно работая гортанью и задыхаясь, а потом все трое сидели, молча улыбаясь друг другу, и слезы стояли в их глазах.

Во время путешествия Финдли обычно находились поблизости от Роджера, были всегда внимательны и бросались ему на помощь, если он не мог с чем-либо справиться своими травмированными руками. Джейми рассказывал мне об их дяде Иэне Мхоре; без сомнения, они имели большой опыт в угадывании невысказанных потребностей.

Молодой и сильный, Роджер выздоровел быстро, и переломы были не слишком серьезные, но двух недель было недостаточно, чтобы кости хорошо срослись. Я предпочла бы не снимать повязки еще неделю, но они раздражали его, и я неохотно убрала импровизированные шины с его пальцев, предупредив беречь руки.

— Не смей, — произнесла я, схватив его руку, когда он потянулся к тяжелому мешку на фургоне. Он посмотрел на меня, приподняв бровь, и, добродушно пожав плечами, отступил; мешок тут же взял и утащил Хью Финдли. Роджер указал на камни, которые собирал Иэн Финдли для ограждения костра, потом на окружающий лес. Может ли он собирать дрова?

— Конечно же, нет, — твердо сказала я. Он изобразил пантомимой, как будто пьет воду. Принести воды?

— Нет, — снова сказала я. — Стоит только ведру соскользнуть в руке и…

Я огляделась вокруг, пытаясь найти для него занятие, но вся работа по лагерю требовала физических усилий. В то же время я понимала, что он раздражается, стоя в стороне и чувствуя себя бесполезным. Он чертовски устал от того, что с ним обращаются, как с инвалидом, и я могла видеть бунтарский блеск, разгорающийся в его глазах. Еще одно «нет», и он назло мне, вероятно, попытается поднять фургон.

— Он может писать, сассенах? — Джейми остановился возле фургона, увидев, что я попала в тупик.

— Писать? Что? — удивленно спросила я, но он уже протиснулся мимо меня и достал потрепанную портативную конторку, которую брал с собой в путешествия.

— Любовные письма? — Джейми усмехнулся мне. — Или, может быть, сонеты? — он бросил конторку в сторону Роджера, который поймал ее, прежде чем я протестующе вскрикнула. — Но, может быть, прежде чем сочинять эпос в честь Уильяма Трайона, Роджер Мак, ты напишешь, как вышло, что наш обоюдный родственник попытался убить тебя, а?

Роджер стоял неподвижно некоторое время, сжимая ящичек, потом криво улыбнулся Джейми и кивнул головой.

Он начал писать, пока устраивался лагерь, сделал перерыв, чтобы съесть ужин, и продолжил после него. Это была утомительная и очень медленная работа; переломы почти срослись, но его руки оставались распухшими и неуклюжими. Он ронял перо дюжину раз. Суставы моих пальцев болели при взгляде на его мучения.

— Перестань сейчас же!

Я подняла голову от горшка, который чистила камышом и горсткой песка, и увидела, что Брианна воевала с сыном, который, выгнувшись на ее руках назад, как лук, пинался, извивался и вообще делал все, что заставляет даже любящих родителей на мгновение подумать о детоубийстве. Я заметила, что плечи Роджера напряглись от этого шума, но он продолжал упорно писать.

— Что с тобой? — сердито вскричала Брианна. Она стояла на коленях и пыталась уложить Джемми, чтобы сменить подгузник на ночь.

Подгузник нуждался в срочной замене, так как был мокрым, грязным и болтался возле колен мальчика. Джем проспал большую часть дня в фургоне и проснулся утомленный жарой, раздраженный и не склонный к шуткам, не говоря уже о том, чтобы менять подгузники и ложиться спать.

— Может быть, он еще не устал, — предположила я. — Он поел, да?

Вопрос был риторическим; лицо Джемми было измазано заварным пудингом, а в волосах застряли кусочки гренок.

— Да, — Бри провела по своим волосам, которые были более чистыми, но не менее растрепанными. Джемми был не единственным рассерженным в семье МакКензи. — Может быть, он не устал, но я выбилась из сил.

Она шла пешком большую часть дня, чтобы облегчить нагрузку на лошадей на крутых склонах. Я тоже.

— Почему бы тебе не оставить его и не пойти умыться? — сказала я, благородно подавляя зевок. Я взяла большую деревянную ложку и заманчиво повертела ей перед Джемми, который испускал ужасные скулящие звуки. Увидев ложку, он замолчал и подозрительно уставился на нее.

Я добавила к приманке пустую оловянную кружку, положив их на землю рядом с ним. Он тут же уселся и, схватив ложку обеими руками, принялся вколачивать кружку в землю.

Бри кинула не меня взгляд искренней благодарности, встала и исчезла в лесу, направляясь вниз к маленькому ручью. Быстрое ополаскивание в холодной воде давало не такое роскошное расслабление, как ароматная ванна с пеной и при свечах, но главным словом здесь было «расслабление». Немного одиночества творит чудеса для уставшей матери, как я знала из своего опыта. И если чистота — это еще не все, но чистые ноги, лицо и руки определенно улучшают отношение к миру, особенно после дня с потом, грязью и мокрыми вонючими подгузниками.

Я критически осмотрела свои руки — с управлением лошадьми, разведением костра, готовкой пищи и чисткой горшков, моему собственному отношению к миру требовалось немного позитива.

Однако вода — не единственная жидкость, способная поднять чей-либо дух. Джейми нагнулся через мое плечо и, вручив мне чашку, уселся рядом.

— Slàinte, mo nighean donn, [267]— произнес он мягко и улыбнулся мне, поднимая свою чашку в приветственном жесте.

— Ммм, — я закрыла глаза, вдыхая аромат. — Правильно ли говорить «Slàinte», если пьешь не виски?

Жидкость в чашке была вином и притом очень хорошим, терпким, но с богатым благоуханием виноградных листьев и солнца.

— Почему бы нет, — сказал Джейми. — Это только пожелание здоровья, в конце концов.

— Правильно, но я полагаю, что пожелание здоровья в случае с виски имеет вовсе не фигуральное значение. Я имею в виду — говоря так, вы надеетесь, что человек, пьющий виски, выживет.

Он рассмеялся, и от уголков его глаз разбежались морщины.

— Я еще никого не убил своим виски, сассенах.

— Я не имела в виду твой виски, — уверила я его, сделав паузу для глотка. — О, как хорошо. Я вспомнила о трех милиционерах из отряда полковника Эша.

Трое упомянутых мужчин были обнаружены караульным в мертвецки пьяном состоянии, после того как употребили бутылку так называемого виски, бог весть, где добытого.

Поскольку в отряде Эша не было своего хирурга, а мы располагались рядом с ними, меня вызвали среди ночи откачивать их, и я сделал все, что могла. Все трое выжили, но один мужчина ослеп на один глаз, а другой получил незначительное повреждение головного мозга, хотя про себя я сомневалась, был ли он достаточно умен до этого.

Джейми пожал плечами. Пьянство было одной из реалий жизни, а некачественное самогоноварение — другой.

— Thig seo, chuisle! [268]— крикнул он, увидев, что Джемми, потерявший интерес к ложке и чашке, на четвереньках подбирался к кофейнику, который стоял возле огня, чтобы кофе оставался горячим. Джемми проигнорировал приказ, но был спасен Иэном Финдли, который аккуратно подхватил его поперек тела и принес, брыкающегося, к Джейми.

— Сиди, — твердо сказал Джейми, усадил его на землю и вручил тряпичный мяч. Джемми взял его, хитро поглядывая на костер.

— Попробуй бросить его в огонь, chuisle, и я отшлепаю тебя по заду, — сообщил ему Джейми весело. Джемми поднял брови и выпятил дрожащую нижнюю губу, но мяч в огонь все же не бросил.

— Chuisle? — спросила я, старательно выговаривая звуки. — Это новое слово? Что оно означает?

— О, — Джейми потер переносицу, размышляя. — Это означает «моя кровь».

— Я думала, что это «mo fuil».

— Да, но эта та кровь, которая течет из раны. Chuisle означает скорее… тех, в чьих жилах течет моя кровь. Так называют маленьких детей, если они, конечно, родственны вам по крови.

— Как мило, — я поставила пустую чашку на землю и прислонилась к плечу Джейми. Я все еще чувствовала себя уставшей, но волшебство вина сгладило остроту усталости, и я была приятно расслаблена.

— Ты назвал бы так же Германа или Джоан? Или обязательно родство по крови?

— Я склонен называть Германа un petit emmerdeur, [269]— произнес он с веселым фырканьем, — но Джоан, да, я назвал бы малышку chuisle. Это кровь сердца, не только тела, понимаешь?

Джемми бросил тряпичный мяч на землю и зачаровано с открытым ртом смотрел на светлячков, которые замерцали в траве с наступлением темноты. С наполненными животами и предвкушением отдыха все почувствовали успокоительное действие ночи.

Мужчины растянулись на траве под платаном, передавая по кругу бутылку с вином и ведя легкий несвязный разговор, обычный для мужчин хорошо знающих друг друга. Мальчики Финдли играли на дороге, единственно свободном месте среди леса, перебрасываясь чем-то и пропуская половину бросков из-за темноты, что сопровождалось веселыми оскорбительными выкриками.

Громко зашелестев кустарником, появилась Брианна, мокрая, но повеселевшая. Она остановилась возле Роджера, положив руку на его спину, и заглянула в его опус. Он поглядел на нее, пожал плечами и, собрав листки, вручил ей. Она встала рядом с ним на колени и принялась читать, откидывая назад влажные волосы и прищуриваясь, чтобы разобрать написанное.

Светлячок уселся на рубашку Джейми, пылая зеленным светом в складках его рубашки. Я потрогала его пальцем, и он улетел, поднявшись над костром, словно вылетевшая оттуда искра.

— Это была хорошая идея заставить Роджера писать, — сказала я, смотря на него с одобрением через огонь. — Я в нетерпении узнать, что же точно с ним случилось.

— Я тоже, — согласился Джейми. — Но поскольку Уильям Баккли исчез, может быть, то, что произошло с Роджером Маком, не столь важно, как то, что будет с ним дальше.

Мне не нужно было спрашивать, что он подразумевал под этим. Больше, чем кто-либо другой, он знал, что значит, когда земля выбита из-под твоих ног, и сколько требуется сил, чтобы снова подняться. Под прикрытием темноты я погладила его искалеченные пальцы, прослеживая утолщения шрамов.

— Значит, для тебя не имеет значения, является ли твой кузен хладнокровным убийцей? — легкомысленно спросила я, прикрывая более серьезный разговор, который вели наши руки.

Он издал негромкий хриплый звук, который, возможно, был смехом. Его пальцы обхватили мои и пожали в ответ.

— Он МакКензи, сассенах, МакКензи из Леоха.

— Гмм.

Фрейзеры упрямы, как камни, сказали мне. А сам Джейми описывал МакКензи из Леоха так: красноречивы, как жаворонки в поле, и вместе с тем хитры, как лисы. Это было верно по отношению к его дядьям: Колуму и Дугалу. Я не слышала ничего указывающее на то, что его мать, Эллен, обладала этой семейной чертой, но Джейми было всего восемь лет, когда она умерла. А его тетя Джокаста? Далеко не дура, но с гораздо меньшей склонностью к заговорам и интригам, чем ее братья — я так думаю.

— Ты, что?! — восклицание Брианны привлекло мое внимание к другой стороне костра. Она смотрела на Роджера со смесью веселья и тревоги на лице. Я не могла видеть лицо Роджера, он был повернут к ней. Однако он поднял руку предупредительным жестом и повернул голову в сторону мужчин, чтобы убедиться, что никто не обратил внимания на ее восклицание.

Я увидела свет от огня, играющий на его лице, и внезапно выражение предупреждения на нем сменилось на открытый страх. Он вскочил на ноги с открытым ртом.

— Штой! — проревел он.

Это был ужасный крик, громкий и резкий, но какой-то задушенный, словно он кричал сквозь кулак, засунутый в глотку. Он заставил замереть всех вокруг, включая и Джемми, который, потеряв интерес к светлячкам, потихоньку направлялся к кофейнику. Он уставился на своего отца с рукой в шести дюймах от горячего металла. Потом лицо его сморщилось, и он испуганно завопил.

Роджер обежал костер и подхватил мальчика на руки, тот плакал, пинался и извивался, пытаясь убежать от ужасного незнакомца. Бри торопливо забрала сына, прижав его к груди и спрятав его лицо на своем плече. Ее собственное лицо было бледным от шока.

Роджер тоже выглядел потрясенным. Он приложил руку к горлу, осторожно, как если бы был не уверен, что прикасается к собственной плоти. Вздутый шрам от веревки под его челюстью все еще был темным; я могла видеть его даже в неровном свете костра, так же как и более аккуратную линию моего разреза.

Первоначальный шок от его крика немного прошел, и мужчины подошли ближе, выбравшись из-под дерева. Финдли, примчавшиеся с дороги, собрались вокруг Роджера, удивлено восклицая и поздравляя его. Роджер кивал, пока ему жали руку и похлопывали по спине, и выглядел так, словно ему страшно хотелось оказаться в другом месте.

— Скажи еще что-нибудь, — уговаривал его Хью Финдли.

— Да, сэр, вы можете, — присоединился к нему Иэн с круглым сияющим от радости лицом. — Скажите… скажите: «Карл у Клары украл кораллы».

Это предложение было освистано и заменено градом других. Роджер начинал выглядеть довольно отчаявшимся, и его челюсти сжались. Джейми и я встали на ноги; я почувствовала, что Джейми собирается вмешаться.

Тут сквозь толпу пробралась Брианна, держа на бедре Джемми, недоверчиво посматривающего на окружающих. Она взяла Роджера за руку свободной рукой и улыбнулась ему, немного дрожащей улыбкой.

— Ты можешь сказать мое имя? — спросила она.

Улыбка Роджера была такой же дрожащей. Я услышала шорох воздуха в его горле, когда он вздохнул.

На этот раз он говорил тихо, очень тихо, но все замолкли, наклонившись вперед, чтобы слышать. Это был рваный шепот, хриплый и болезненный, первый слог был произнесен с силой, чтобы пройти через травмированные голосовые связки, последний был едва слышен.

— Брриа…нах, — произнес он, и она разрыдалась.

Глава 76 Проклятые деньги

Фрейзер-Ридж

Июнь 1771

Я сидела в кресле посетителя в кабинете Джейми, перетирая корни лапчатки, в то время как он трудолюбиво корпел над квартальным отчетом. Обе работы были медленными и утомительными, но мы могли пользоваться одной свечой и наслаждаться компанией друг друга, и кроме того я могла испытывать удовольствие от богатства его замечаний, адресованных бумаге под его пером.

— Яйцесосущий сын дикобраза! — бормотал он. — Только погляди на это, сассенах. Этот человек — настоящий грабитель. Два шиллинга и три пенса за две головы сахара и палочку индиго!

Я сочувственно прищелкнула языком, воздержавшись от замечания, что два шиллинга кажутся разумной ценой за товар, произведенный в Вест-Индии, доставленный на судне до Чарльстона, а оттуда транспортируемый на фургонах и пирогах, верхом на лошадях, а то и просто на ногах несколько сотен миль по суше, чтобы, наконец, появиться у нашего порога за плечами странствующего коробейника, который мог получить оплату за него только через три месяца при своем следующем визите, и даже в таком случае он вряд ли получит деньги, а скорее шесть банок крыжовенного джема или копченый окорок оленины.

— Ты только посмотри! — риторически приговаривал Джейми, ведя пальцем вниз по колонке цифр и с сердцем ткнув в низ листа. — Бочонок бренди за двенадцать шиллингов, две штуки муслина по три десять за каждую, скобяные изделия — что за противоестественные дела могут быть у молодого Роджера с торговцем скобяных изделий, он, что, собирается играть на мотыге? — скобяные изделия десять и шесть!

— Полагаю, это был лемех для плуга, — сказала я миролюбиво. — Это не для нас. Роджер купил его для Джорди Чизхолма.

Лемехи действительно были довольно дороги. Поскольку они импортировались из Англии, то их редко можно было увидеть в колонии у мелких фермеров, многие из которых обходились деревянными колами и лопатами, топором и иногда железными мотыгами для возделывания земли.

Джейми злобно прищурился на цифры, вороша свои волосы.

— Да, — произнес он. — Только у Джорди нет ни пенни и не будет до продажи следующего урожая. Таким образом, я плачу эти десять шиллингов и шесть пенсов, не так ли? — не ожидая ответа, он снова погрузился в подсчеты, пробормотав себе под нос. — Дерьмоед, сын черепахи, — не уточняя относится ли это к Роджеру, Джорди или лемеху.

Я закончила тереть корень и бросила огрызок в кувшин на столе. Лапчатку, по-латыни Sanguinaria, называют кровавым корнем совершенно справедливо; его сок красный, резкий и липкий. Миска на моих коленях была полна влажной стружки, а мои руки выглядели так, словно я потрошила мелких животных.

— У меня есть шесть бутылок вишневого ликера, — предложила я, взяв другой корень. Словно он не знал об этом; целую неделю весь дом пахнул, как микстура от кашля. — Фергюс может отвезти их в Салем и продать там.

Джейми рассеянно кивнул.

— Да, я рассчитываю на них, чтобы купить зерно для посева. У нас есть еще что-нибудь для продажи в Салеме? Свечи? Мед?

Я кинула на него острый взгляд, но увидела только закручивающийся вихор на макушке головы, склоненной над цифрами. Свечи и мед были болезненным предметом.

— Я думаю, что смогу выделить десять галлонов меда, — произнесла я сдержанно, — и возможно десять — ну, ладно, хорошо — двенадцать дюжин свечей.

Он почесал кончик носа концом пера, оставив на нем чернильное пятнышко.

— Я думал, что у тебя был хороший урожай в ульях? — мягко произнес он.

Да, наш единственный первый рой размножился; и теперь девять колод с пчелами стояли по периметру моего огорода. Я собрала почти пятьдесят галлонов меда и воск в количестве, достаточном для изготовления тридцати дюжин свечей. С другой стороны, я имела свои виды на их использование.

— Мне нужен мед для хирургии, — сказала я. — Он является хорошим антибактериальным покрытием для ран.

Он приподнял одну бровь, хотя не поднял глаз от каракулей, которые царапал на бумаге.

— Я полагаю, он будет притягивать на раны мух, — сказал он, — если не медведей, — он пристукнул пером, отбрасывая эту мысль. — Но сколько же тебе нужно меда? Я не думаю, что у тебя так много раненных, чтобы потребовалось сорок галлонов меда, даже если ты будешь намазывать им людей с головы до ног.

Я рассмеялась, несмотря на свою настороженность.

— Нет, два-три галлона меда достаточно, или лучше пять, чтобы готовить электролитические растворы.

Он поглядел на меня, теперь приподняв обе брови.

— Электрические? — он взглянул на дрожащее пламя свечи, потом на меня. — Брианна, кажется, говорила, что это имеет какое-то отношение к свету, да? Или к молнии?

— Нет, электролитические, — подчеркнула я. — Сладкая вода. Когда человек в шоке или слишком болен, чтобы есть, или у него диарея, то электролитическая жидкость поддерживает тело, возвращая важные ионы, которые оно потеряло с кровью или поносом — различные соли, сахар и другие вещества, которые в свою очередь насыщают кровь водой и поддерживают кровяное давление. Ты видел, я использовала ее прежде.

— О, вот как она работает? — его лицо загорелось интересом, и, казалось, он хотел попросить дальнейших разъяснений, но тут его взор упал на груду счетов и корреспонденции на столе. Он вздохнул и снова взялся за перо.

— Ладно, — уступил он, — оставляй мед. А мыло я могу продать?

Я, довольная его согласием, кивнула головой. После длительного и тщательного экспериментирования я, наконец, преуспела в производстве мыла, которое не пахло, как дохлая свинья, вымоченная в щелоке, и не сдирало слои эпидермиса. Для этого потребовалось подсолнечное или оливковое масло вместо почечного сала, хотя, надо, сказать, что оба ингредиента были очень дорогие.

Я планировала поменять излишки меда у чероки на подсолнечное масло, чтобы изготовить больше мыла и шампуня. Они, в свою очередь, могли быть проданы за приличную цену хоть где — Кросс-Крике, Уилмингтоне, Нью-Берне и даже Чарльстоне, если мы рискнем забраться так далеко. Или, по крайней мере, я так считала. Я не была уверена, согласится ли Джейми на такое предприятие, ведь потребуется несколько месяцев, чтобы осуществить мой план, а за мед он мог получить прибыль немедленно. Но если он поймет, что мыло принесет намного больший доход, чем простой мед, то проблем с задуманным не возникнет.

Прежде чем я смогла расписать перспективы моего плана, мы услышали легкие шаги в зале и тихий стук в двери.

— Войдите, — крикнул Джейми, распрямляясь. Мистер Вемисс просунул голову в двери, но колебался, не решаясь войти при виде моих окровавленных рук. Джейми махнул ему пером, приглашая.

— Да, Джозеф?

— Могу я переговорить с вами, сэр?

Мистер Вемисс был одет в повседневную одежду, но пригладил свои светлые волосы, спрыснув их водой, что указывало на некую официальность ситуации.

Я приподнялась на стуле и потянулась собрать свою работу, но мистер Вемисс остановил меня коротким жестом.

— О нет, мэм. Если вы не возражаете, я хотел бы, чтобы вы остались. Это касается Лиззи, и мне нужно мнение женщины по этому вопросу.

— Конечно, — я откинулась на спинку стула, с любопытством приподняв брови.

— Лиззи? Значит, ты нашел мужа для девчушки, Джозеф? — Джейми опустил перо в чернильницу и заинтересованно наклонился вперед, указав на свободный табурет.

Мистер Вемисс кивнул; пламя свечи четко выделило кости его тонкого лица. Он уселся с некоторым достоинством, весьма отличающимся от его обычного смущенного вида.

— Полагаю, что так, мистер Фрейзер. Робин МакДжилливрей приезжал сегодня утром, сговориться отдать мою Лиззи за его парня Манфреда.

Мои брови приподнялись еще выше. Насколько я знала, Манфред МакДжилливрей видел Лиззи не более полудюжины раз и не разговаривал с ней вообще, кроме кратких приветствий при встрече. Хотя нельзя считать невероятным, что она может нравиться ему: Лиззи превратилась в изящную симпатичную девушку, и хотя все еще оставалась застенчивой, обладала прекрасными манерами. Однако это еще не казалось достаточным основанием для брака.

Когда мужчина изложил суть разговора с Робином, дело прояснилось. Джейми обещал Лиззи приданое в виде куска хорошей земли, и мистер Вемисс вместе с освобождением от своего положения слуги по контракту также получил надел в размере пятидесяти акров, наследницей которых была Лиззи. Земли Вемиссов граничили с участком МакДжилливреев, и соединенные вместе представляли значительное хозяйство. Очевидно, выдав замуж или удачно помолвив трех дочерей, Юта МакДжилливрей считала следующим шагом в своем генеральном плане устройство брака Манфреда. Рассмотрев всех подходящих девушек в пределах двадцати миль вокруг Риджа, она остановилась на Лиззи, как лучшей кандидатуре, и прислала Робина провести переговоры.

— Ну что ж, МакДжилливреи — почтенная семья, — задумчиво произнес Джейми. Он макнул палец в миску с кровавым корнем и рассеянно потыкал им в лист промокательной бумаги, оставляя на нем цепочку красных пятен. — У них не так много земли, но Робин достаточно преуспевает в своем деле, а Манфред, как я слышал, хороший работник.

Робин был оружейным мастером и имел небольшую лавку в Кросс-Крике. Манфред был учеником у другого оружейного мастера в Хиллсборо, но теперь стал подмастерьем.

— Он увезет ее в Хиллсборо? — спросила я. Это было плохо для Джозефа Вемисса. И хотя он сделает все, чтобы обеспечить ее будущее, расставание с ней станет для него ударом.

Он покачал головой. Его волосы высохли и теперь топорщились его обычными белокурыми пучками.

— Робин говорит — нет. Он говорит, что парень планирует открыть свое дело в Вулламс-Крике; он может завести там маленький магазинчик. Но жить они станут на ферме, — он бросил взгляд на Джейми и поспешно отвел его, покраснев своей светлой кожей.

Джейми опустил голову, и я увидела, что уголок его рта приподнялся. Значит, вот какая ему отводится роль. Вуламс-Крик было маленькое, но растущее поселение у подножия Фрейзерс-Риджа. И в то время как Вуламам, местной квакерской семье, принадлежали мельница и земля на дальней стороне ручья, Джейми принадлежала вся земля со стороны Риджа.

Он уже обеспечил землей, инструментами и материалами Ронни Синклера, Тео Фрайя и Боба О'Нила для постройки бондарной мастерской, кузницы — все еще в процессе строительства — и небольшой универсальной лавки на условиях того, что они должны выделять нам часть прибыли, после того как станут на ноги.

Так же, как Джейми и я, Юта МакДжилливрей строила свои планы на будущее. Она, конечно, знала, что Лиззи и ее отец занимали особое положение в глазах Джейми, и что он сделает для нее все возможное. И об этом же очень деликатно сейчас просил Джозеф Вемисс. Мог бы Джейми предоставить Манфреду помещение в Вуламс-Крике в качестве части брачного соглашения?

Джейми украдкой взглянул на меня. Я слегка приподняла плечо, имитируя пожатие и в то же время задаваясь вопросом, принимала ли в расчет Юта МакДжилливрей деликатное физическое состояние Лиззи. Ведь было множество девушек крепче ее, которые более подходили для материнства. Хотя, если Лиззи умрет, рожая ребенка, МакДжилливреи станут богаче как за счет ее приданного, так и собственности в Вуламс-Крике, а найти новую жену им не составит труда.

— Полагаю, кое-что можно сделать, — осторожно сказал Джейми. Я видела, как его взгляд скользнул по открытой бухгалтерской книге с ее нерадостными колонками цифр, потом вопросительно уставился на меня. Земля не была проблемой; но без наличных денег и небольшого кредита проблемой являлись инструменты и материалы. Я сжала губы и вернула ему взгляд: нет, он не получит мой мед!

Он вздохнул и откинулся назад, слегка постукивая красноватыми кончиками пальцев по промокательной бумаге.

— Я сделаю, — сказал он. — А что говорит девушка? Она согласна на Манфреда?

Мистер Вемисс выглядел немного сомневающимся.

— Она говорит, что согласна. Он приличный парень, хотя его мать… прекрасная женщина, — добавил он поспешно, — совершенно прекрасная. Только немножко… гм. Но… — он развернулся ко мне, нахмурив узкий лоб. — Я не уверен, что Элизабет знает, чего хочет, если сказать по правде, мэм. Она знает, что это приличный брак, и что она будет недалеко от меня… — его выражение смягчилось при этой мысли, но потом снова стало строгим. — Но я не хотел бы, чтобы она согласилась на этот брак только потому, что думает, что я одобряю его.

Он смущенно взглянул на Джейми потом на меня.

— Я так сильно любил ее мать, — порывисто выговорил он, словно признавался в какой-то позорной тайне, и ярко покраснел, не поднимая глаз с тонких рук, которые он сжимал на своих коленях.

— Понимаю, — тактично произнесла я, отводя свой взгляд, и смахивая несколько крошек корня лапчатки со стола. — Вы хотели бы, чтобы я поговорила с ней?

— О, я был бы вам очень благодарен, мэм! — посветлев от облегчения, он живо вскочил на ноги. Он пылко потряс руку Джейми, несколько раз поклонился мне и, наконец, вышел, кивая головой и бормоча благодарности.

Когда дверь за ним закрылась, Джейми вздохнул и покачал головой.

— Христос знает: выдавать замуж дочерей, которые знают, чего хотят — большое беспокойство, — мрачно сказал он, явно думая о Брианне и Марсали. — Вероятно, лучше, если они не знают.

Свеча замерцала, бросая пляшущие тени на стены. Я встала и подошла к полке за новой свечой. К моему удивлению, Джейми тоже встал и подошел ко мне. Он потянулся мимо ряда полусгоревших и новых свечей и достал приземистую часовую свечу, [270]которая находилась сзади, скрываясь в тени.

Он поставил ее на стол и использовал одну из тонких свечей, чтобы зажечь ее. Свечной фитиль был черен: ее уже зажигали, хотя до конца еще было далеко. Он посмотрел на меня, и я бесшумно пошла закрыть дверь.

— Ты думаешь, настала пора? — спросила я тихо, вернувшись к нему.

Джейми кивнул головой, но не ответил. Он откинулся на спинку стула, сложив руки на коленях, и наблюдал, как свеча разгорелась, пока пламя не стало устойчивым и ярким.

Тогда он вздохнул и протянул руку, чтобы развернуть бухгалтерскую книгу ко мне. Я могла видеть состояние наших дел в черных цифрах, таких же мрачных, как наше положение с наличными деньгами.

В Колонии очень мало расчетов производилось с помощью денег, к западу же от Ашвилла они фактически не использовались. Среди горных жителей все сделки совершались бартером, и для нас это было не плохо. У нас для обмена были молоко, масло и сыр, картофель и зерно, свинина и оленина, свежие овощи и сушеные плоды, немного вина из дикого винограда осенью. У нас было сено и древесина — хотя это было у всех — и мой мед и воск. И главнее всего, у нас был виски Джейми.

Хотя это был ограниченный ресурс. Мы имели пятнадцать акров земли, засаженной ячменем, который, если не будет града, лесных пожаров и других стихийных бедствий, превратится в сто бочонков виски, которые можно продать или выгодно обменять, несмотря на то, что напиток не обработан и не выдержан. Однако ячмень все еще зеленел в поле, а виски вырисовывался где-то в перспективе.

Тем временем мы использовали или продали почти весь имеющийся запас этого напитка. Правда, оставалось еще четырнадцать бочонков, которые хранились в маленькой пещере над «ручьем виски», но их нельзя было использовать. От каждой перегонки Джейми откладывал два бочонка, которые оставлялись для выдержки. Самый старший бочонок был заложен два года назад, и еще через десять лет он, с Божьей помощью, превратится в жидкое золото, почти равный по цене своей твердой разновидности.

Но острая необходимость в финансовых средствах не собиралась ждать десять лет. Кроме лавки для Манфреда МакДжилливрея и скромного приданого для Лиззи, существовали и обычные хозяйственные расходы, уход за домашним скотом и честолюбивые планы обеспечить лемехами для плугов каждого арендатора, большинство из которых вскапывали землю вручную.

И кроме наших собственных нужд, было еще одно обременительное обязательство. Проклятая Лаогера МакКензи лопни-ее-глаза Фрейзер.

Нельзя сказать, что она была экс-женой Джейми, но и сказать наоборот тоже было нельзя. Думая, что я ушла навсегда, Джейми, подталкиваемый своей сестрой Дженни, женился на ней. Вскоре выяснилось, что брак этот был ошибкой, а когда я появилась снова, он был аннулирован к взаимному удовлетворению — большему или меньшему — всех сторон.

Щедрый до глупости, Джейми согласился платить ей большое ежегодное содержание, плюс обеспечить приданым каждую из ее дочерей. Приданое Марсали выплачивалось постепенно землей и виски, о замужестве Джоан пока ничего не было слышно. Но выплата на содержание Лаогеры наступила, а денег у нас не было.

Я поглядела на Джейми, который размышлял, полузакрыв глаза. Я не стала произносить предложение, вертевшееся на моем языке — позволить Лаогере получить значок нищенствующего бродяги и пойти по приходу просить милостыню. Независимо от того, что он лично думал об этой женщине, он считал себя ответственным за нее, и это было все.

Я так же полагала, что плата бочками соленой рыбы и щелочным мылом не являлась подходящей альтернативой. Таким образом, у нас оставалось три выбора. Мы могли продать виски из тайного хранилища, хотя в дальнейшем это станет существенной потерей. Мы могли занять деньги у Джокасты, что было возможно, но неприятно. Или мы могли продать что-нибудь еще. Несколько лошадей, например, или несколько свиней. Или драгоценный камень.

Вокруг ярко горящего фитиля таял воск. Рассматривая ясную лужицу растопленного воска, я могла видеть их: три драгоценных камня, темных в серо-золотистом свете; их яркие цвета поблекли в луже воска, но все еще сияли. Изумруд, топаз и черный алмаз.

Джейми не трогал их, но смотрел, сосредоточено нахмурив густые рыжие брови.

Продажа драгоценного камня в Северной Каролине являлась нелегким делом; вероятно, пришлось бы поехать в Чарльстон или Ричмонд. Но это можно было сделать; такая продажа принесет достаточно денег, чтобы заплатить Лаогере ее проклятые деньги, а также покрыть все хозяйственные расходы. Однако у драгоценных камней была иная ценность, кроме денежной — они были валютой, оплачивающей путешествие сквозь камни, являясь защитой жизни путешественника.

То немногое, что мы знали об этом опасном путешествие, базировалось на том, что написала или рассказала мне Джейлис Дункан. Это она утверждала, что драгоценные камни не только дают защиту от хаоса в ужасном месте между слоями времени, но и позволяют выбрать время, в которое путешественник хочет направиться.

Охваченная внезапным побуждением, я вернулась к полке и, привстав на цыпочки, нащупала сверток, скрытый в тени. Он тяжело лег в мою руку, и я, аккуратно развернув его, положила овальный камень на стол возле свечи. Это был большой опал, его внутренний огонь прорывался сквозь унылую поверхность через резьбу, представляющую собой спираль — примитивный рисунок змеи, пожирающей свой хвост.

Опал принадлежал другому путешественнику во времени — таинственному индейцу по имени Зуб Выдры. Индеец, в черепе которого были зубы с серебряными пломбами, индеец, который, кажется, когда-то разговаривал на английском языке. Он называл этот камень своим «билетом назад», и значит, Джейли Дункан не была единственной, кто полагал, что драгоценные камни могут как-то воздействовать на это страшную зону вне времени.

— Пять, сказала ведьма, — задумчиво произнес Джейми. — Она сказала, что нужно пять камней.

— Она так считала.

Вечер был теплый, но волоски на моей шее приподнялись при мысли о Джейли, о камнях и индейце, которого я встретила в темноте на склоне, и лицо которого было раскрашено черной краской для смерти. Это его череп с серебряными пломбами в зубах мы похоронили?

— Обязательно, чтобы камни были отшлифованы или огранены?

— Не знаю. Я помню, она говорила, что ограненные камни лучше, но я не знаю так ли это, и была ли она права.

Единственное что мы знали наверняка, что один из камней должен быть рубином.

Он произвел негромкий «ммфм» звук и медленно потер переносицу суставом пальца.

— Хорошо, у нас есть три камня и рубин моего отца. Всего четыре, и все они отшлифованы и огранены. А твой маленький полупенс, — он взглянул на опал, — и камень в твоем амулете не огранены.

Дело в том, что ограненный камень мог стоить гораздо больше, чем грубый опал или необработанный сапфир в моей медицинской сумке. И все же, можем ли мы рисковать лишиться камня, который однажды может стать выбором между жизнью и смертью для Бри и Роджера?

— Это маловероятно, — произнесла я, отвечая скорее на его мысли, чем на слова. — Бри, конечно, останется, пока Джемми не вырастет и, может быть, навсегда.

В конце концов, кто сможет оставить своего ребенка? Но я сделала это. Я рассеянно потерла гладкий металл моего кольца.

— Да. А парень? — он взглянул на меня, изогнув одну бровь; свет мерцал в его глазах, синих, как отшлифованные и ограненные сапфиры.

— Он не уйдет, — сказала я. — Он не оставит Бри и Джемми.

Я говорила уверенно, но в моем сердце жил червячок сомнения, и это отразилось в моем голосе.

— Не сейчас, — спокойно произнес Джейми.

Я глубоко вздохнула, но не ответила. Я очень хорошо понимала, что он имел в виду. Погруженный в молчание, Роджер, казалось, уходил все дальше день за днем.

Его пальцы уже зажили, и я намекнула Брианне, что он, возможно, найдет утешение в игре на бойране. Она кивнула с сомневающимся видом. Я не знала, говорила ли она ему или нет, но бойран продолжал висеть на стене их хижины, молчаливый, как его владелец.

Он улыбался и играл с Джемми и неизменно был внимателен к Брианне, но тень в его глазах никогда не исчезала, и когда он не требовался для какой-нибудь хозяйственной работы, Роджер исчезал на многие часы, иногда и на целый день, возвращаясь после наступления темноты, вымотанный, весь в грязи и молчащий.

— Он не спит с ней, не так ли? С тех пор как это случилось?

Я вздохнула, убрав прядь волос со своего лба.

— Несколько раз. Я спрашивала. Но думаю, ни разу за последнее время.

Бри прилагала все усилия, чтобы держать его ближе к себе, вытащить его из депрессии, но было ясно мне, а также и Джейми, что она терпела поражение и осознавала это. Она также стала молчаливой, и в ее глазах появились тени.

— Если он вернется… назад… может он вернуть свой голос? Там в вашем времени? — Джейми водил пальцем по опалу, следя глазами за движением пальца по спирали.

Я снова вздохнула и села.

— Я не знаю. Возможно, может помочь хирургия и, конечно, логопедия. Я не могу сказать, как сильно это поможет; никто не может. Дело в том… что он может вернуть свой голос естественным путем, работая над ним. Но он не собирается делать этого. И, конечно, — заставила меня добавить честность, — голос может и не вернуться, как бы тяжело Роджер не работал.

Джейми молча кивнул. Даже если не принимать во внимание возможность медицинского лечения, не останется ничего, что могло удержать его здесь, если брак между Роджером и Брианной потерпит крах. И захочет ли он в таком случае вернуться…

Джейми выпрямился на стуле и задул свечу.

— Еще нет, — сказал он в темноте твердым голосом. — У нас есть несколько недель, прежде чем нужно будет отправить деньги в Шотландию; я посмотрю, что еще можно сделать. А пока мы не станем трогать камни.

«Вчера ночью я видела сон, что пекла хлеб. Или, по крайней мере, я пыталась печь. Я стала заводить тесто и внезапно поняла, что у меня совсем нет муки. Потом я положила тесто в форму и поставила его в духовку, и тут поняла, что оно не поднялось. Я вытащила его и стала месить. Я месила и месила его, потом пошла искать теплое место, где оно могло подняться. Я ходила и ходила с тестом в миске, покрытой платком, и не могла найти, куда его поставить. Я почти обезумела от того, что не могу найти теплое место; всюду дул холодный ветер, а миска в моих руках была тяжелая и сколькая, и я думала, что уроню ее. Мои руки и ноги замерзли и оцепенели.

Потом я проснулась, и мне действительно было холодно. Роджер стащил с меня все одеяла и завернулся в них, а из-под двери дул ужасный сквозняк. Я толкнула его и стала дергать одеяло, но не могла освободить даже его кончик. Не желая поднимать шум и разбудить Джемми, я встала и взяла с колышка плащ, в который завернулась.

Роджер проснулся утром раньше меня и ушел; я думаю, он даже не заметил, что заставил меня мерзнуть.»

Глава 77 Посылка из Лондона

Посылка прибыла в августе благодаря Джетро Уэнрайту, одному из странствующих торговцев, который имел достаточно смелости и предприимчивости, чтобы пробраться по крутым горным тропинкам к Риджу. Раскрасневшийся и запыхавшийся от подъема и распаковки груза, навьюченного на осла, мистер Уэнрайт вручил мне посылку и с благодарным поклоном в ответ на мое приглашение отправился на кухню, оставив животное щипать траву во дворе.

Посылка представляла собой небольшую коробку, тщательно завернутую в непромокаемую ткань и перевязанную бечевкой. Она была довольно тяжелая. Я встряхнула ее; раздался негромкий глухой звук, словно то, что находилось внутри, было хорошо завернуто. На этикетке было написано: «Мистеру Джеймсу Фрейзеру, эсквайру, Фрейзерс-Ридж, Каролина».

— Ну, как ты думаешь, что в ней? — спросила я осла. Это был риторический вопрос, но осел, любезная скотинка, оторвался от травы и издал в ответ громкий рев.

Его крик вызвало целую серию ответных ржаний от Кларенса и других лошадей, и через несколько секунд со стороны сарая появились привлеченные шумом Джейми и Роджер; Брианна вышла из будки над ручьем, а мистер Баг поднялся с кучи навоза, в своей рубашке с широкими рукавами напоминающий стервятника, взлетевшего с трупа.

— Спасибо, — сказала я ослу, и тот, скромно дернув ушами, вернулся к своей траве.

— Что это? — Брианна приподнялась на цыпочки, чтобы заглянуть через плечо Джейми, когда тот взял у меня коробку. — Это не из Лаллиброха, нет?

— Нет, это почерк не Иэна… и не моей сестры, — ответил Джейми после едва заметной заминки, хотя я видела, что он дважды посмотрел на надпись, чтобы удостовериться. — Но прибыло издалека. На корабле?

Он с молчаливым вопросом сунул коробку мне под нос. Я понюхала и кивнула головой.

— Да, чувствуется запах смолы. И никаких сопроводительных писем?

Он перевернул посылку и покачал головой.

— Здесь была печать, но она искрошилась.

Сероватые комочки воска зацепились за бечевку, но печать, которая, возможно, могла прояснить вопрос об отправителе, разрушилась в превратностях путешествия.

— Хмм, — мистер Баг покачал головой, с сомнением прищурившись на коробку. — Не мотыга.

— Нет, не мотыга, — согласился Джейми, оценивающе взвешивая ее на ладони. — И не книга, и не пачка бумаги. А я больше ничего не заказывал. Это могут быть семена, как ты думаешь, сассенах? Ведь мистер Стэнхоуп обещал послать тебе семена от своего друга, не так ли?

— О, может быть!

Это была захватывающая мысль. У друга мистера Стэнхоупа, мистера Кроссли, был обширный декоративный сад с большим количеством экзотических растений, и Стэнхоуп обещал попросить Кроссли обменять семена и черенки некоторых европейских и азиатских растений из его коллекции на семена и клубни из моей «горной твердыни», как он называл мой огород.

Роджер и Брианна обменялись быстрыми взглядами. Семена казались им менее интересными, чем газеты или книги. Однако открывать посылку никто не спешил; всем хотелось получить как можно больше удовольствия, гадая, что же в ней находится.

В конечном счете, посылка не была открыта до окончания ужина, пока все не использовали возможность взвесить ее на руке, потыкать и потрясти, понюхать и высказать свои соображения о ее содержимом. Отодвинув пустую тарелку, Джейми, наконец, с важным видом взял коробку, еще раз встряхнул и вручил мне.

— Такой узел только для рук хирурга, сассенах, — произнес он с усмешкой. Хотя узел был не морской, тот, кто его завязывал, сделал это добросовестно. Я провозилась несколько минут, но, наконец, развязала его и, свернув бечевку, уложила ее в карман.

Джейми кончиком дирка аккуратно распорол шов и к удивлению присутствующих вытащил маленькую деревянную шкатулку. Она была проста по дизайну, но изящно сделана из темного полированного дерева с медными шарнирами и засовом, а также с небольшой медной пластинкой на крышке.

— Мастерская «Холлибартон и Холлибартон», 14 Портман-Сквер, Лондон, — прочитала Брианна, наклонившись над столом и вытягивая шею. — Кто такие эти Норман и Грин? [271]

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Джейми. Он приподнял засов одним пальцем и аккуратно откинул крышку. Внутри был мешочек из темно-красного бархата. Он вытащил его, растянул шнурок и медленно вытащил… нечто.

Это был золотой диск примерно четырех дюймов в диаметре. Удивленно вытаращив на него глаза, я увидела, что по краю он был немного приподнят, так что напоминал тарелку, и по ободку были выгравированы крошечные символы. В центре диска торчало какое-то устройство, сделанное из серебристого металла. Оно состояло из маленькой окружности, похожей на циферблат часов, и было снабжено тремя стрелками, идущими от его оправы к центру большого золотого диска.

Маленький серебряный круг также был изукрашен таинственными знаками, тонкие линии которых были едва видны, и присоединен к лироподобной фигуре, которая, в свою очередь, покоилась на длинном плоском серебряном угре, вьющемся по внутренней оправе золотого диска. Над всем этим возвышалась золотая планка, которая сужалась на концах, как стрелка очень большого компаса. Стрелка была насажена на ось, проходящую через центр большого круга, которая позволяла ей вращаться. На планке с завитушками было выгравировано «Джеймс Фрейзер».

— Во имя Святой девы, что это такое? — миссис Баг, конечно, первая оправилась от изумления.

— Это планисферная астролябия, — ответил Джейми, который уже преодолел свое удивление, и его голос звучал почти безразлично.

— О, конечно, — пробормотала я. — Естественно!

Он перевернул вещь, показывая плоскую поверхность с выгравированными на ней несколькими концентрическими кругами, которые, в свою очередь, были разделены сотнями рисок и знаков. На этой стороне была вращающаяся планка такая же, как и стрелка компаса на другой, но прямоугольной формы и с загнутыми вверх концами, в которых были сделаны прорези.

Бри почтительно потрогала пальцем мерцающую поверхность.

— Мой Бог, — сказала она. — Она действительно золотая?

— Да, — Джейми осторожно положил объект в ее протянутую руку. — И я хотел бы знать почему?

— Почему золотая или почему астролябия? — спросила я.

— Почему золотая? — ответил он, глядя на вещь немного хмуро. — Я искал этот инструмент давно, но не нашел нигде между Олбани и Чарльстоном. Лорд Грэй обещал отправить ее из Лондона, и очевидно это она и есть. Но почему, во имя Христа…

Общее внимание все еще было приковано к астролябии, но Джейми отвернулся и взял ящичек, в который она была упакована. Конечно же, на его дне лежала записка, свернутая и запечатанная синим воском. Однако печать не принадлежала лорду Грэю с ее обычными улыбающимся полумесяцем и звездами; она была незнакомой с изображением рыбы с кольцом во рту.

Джейми глядел на письмо, нахмурившись, потом сломал печать и развернул листок.

«Мистеру Джеймсу Фрейзеру, эсквайру

Фрейзерс-Ридж, Королевская колония Северная Каролина

Мой дорогой сэр,

Я имею честь послать Вам вложенное сюда с наилучшими пожеланиями от моего отца, лорда Грэя. При моем отъезде в Лондон он дал мне поручение найти самый лучший инструмент, и, зная, как глубоко он ценит Вашу дружбу, я постарался изо всех сил. Надеюсь, он Вам понравится.

Ваш покорный слуга,

Уильям Рэнсом, лорд Элсмир,

Капитан 9-ого полка.»

— Уильям Рэнсом? — Брианна встала, чтобы прочесть записку из-за плеча Джейми. Она, вопросительно, поглядела на меня. — Он пишет, что его отец Джон, но сын лорда Джона — маленький мальчик, да?

— Ему пятнадцать лет, — в голосе Джейми прозвучала странная нотка, и я увидела, что Роджер резко поднял голову от астролябии, и его зеленные глаза внезапно стали внимательными. Его пристальный взгляд переместился на меня с тем особым выражением, который развился у него в последнее время, словно он слышал то, чего никто слышать не мог. Я отвела глаза.

— …не Грэй, — говорила Брианна.

— Нет, — Джейми все еще глядел на записку в руках и казался немного рассеянным. Он коротко покачал головой, словно отгоняя какую-то мысль, и обратился к вопросу Брианны.

— Нет, — повторил он более твердо. — Парень — пасынок Грэя, его отцом был лорд Элсмир, так что мальчик — девятый граф Элсмир. Рэнсом — их фамилия.

Я не поднимала глаз, усердно уставившись на стол и пустую шкатулку, боясь поднять голову из опасения, что мое прозрачное лицо может выдать тайну.

Отцом Уильяма Рэнсома в действительности был не восьмой граф Элсмир, а Джеймс Фрейзер, и я могла чувствовать напряжение в ноге Джейми, которой он касался моей ноги под столом, хотя его лицо выражало лишь умеренное раздражение.

— Очевидно, парень купил комиссию, — произнес он, аккуратно складывая записку и кладя ее назад в шкатулку. — Значит, он поехал в Лондон и купил там инструмент по просьбе Джона. Полагаю, что для человека его происхождения «самый лучший» означает золотой!

Он протянул руку и мистер Уэнрайт, который восхищался своим отражением в блестящей золотой поверхности, неохотно отдал ему астролябию.

Джейми критически рассмотрел ее, вращая серебряного угря указательным пальцем.

— Ну, в общем, — неохотно признал он, — что касается его изготовления, это очень хороший инструмент.

— Красивый, — мистер Баг одобрительно кивнул и взял миску с горячим рагу, которое предлагала миссис Баг. — Для землемерных работ?

— Да, правильно.

— Для землемерных работ? — Брианна взяла две картофельные клецки и села возле Роджера, машинально передав ему одну из них.

— В том числе, — Джейми перевернул астролябию и легонько толкнул планку, заставив ее крутиться. — Вот эти прорези образуют меридиан. Ты знаешь, что это?

Брианна с заинтересованным видом кивнула головой.

— Конечно. Я знаю различные виды съемок, только мы использовали…

Я увидела, как Роджер поморщился, глотая рагу; кусочки мяса застряли в его горле. Я потянулась за кувшином с водой, но он поймал мой взгляд и почти незаметно покачал головой. Он снова глотнул, на этот раз более легко и кашлянул.

— Я помню, ты говорила, что можешь делать такие работы, — Джейми с одобрением взглянул на свою дочь. — Именно для этого мне нужна астролябия, — он поднял руку с инструментом, — хотя я имел в виду что-нибудь менее роскошное. Оловянная больше бы подошла для работы. Но поскольку я не должен платить за нее…

— Дай мне посмотреть, — Брианна протянула руку и, взяв астролябию, стала сосредоточенно вращать внутренний диск.

— Ты знаешь, как ее использовать? — с сомнением спросила я.

— Я знаю, — вмешался Джейми с несколько самодовольным видом. — Нас учили этому во Франции.

Он встал и указал подбородком на дверь.

— Выноси ее наружу, девочка. Я покажу, как определить время.

— …да, вот сюда, — Джейми наклонился через плечо Бри, указывая на место на внешнем диске. Она тщательно прокрутила внутренний диск, чтобы подогнать к метке, взглянула на солнце и сдвинула указатель на часть дюйма.

— Пять тридцать! — воскликнула она, покраснев от восхищения.

— Пять тридцать пять, — поправил ее Джейми, широко ухмыльнувшись. — Видишь здесь? — он указал на один из крошечных знаков на оправе, которая для меня показалась не больше мушиного пятнышка.

— Пять тридцать пять, — повторила миссис Баг благоговейным тоном. — Подумать только, Арч! Да я не знала точного времени с тех пор… с тех пор как…

— С Эдинбурга, — подсказал ее муж, кивнув головой.

— Да, верно! У моей кузины Джейн были часы в футляре. Прекрасная вещь; они звонили, как церковный колокол, на циферблате были медные цифры, и пара крошечных херувимов летали…

— Я первый раз узнала время до минуты после дома Шерстонов, — Бри не обращала внимания ни на восторг миссис Баг, ни на инструмент в ее руках. Я видела, как она встретилась взглядом с Роджером и улыбнулась ему. После нескольких мгновений он кривовато улыбнулся ей в ответ. А когда он в последний раз знал точное время?

Все, прищурившись, смотрели на садящееся солнце и, отмахиваясь от полчищ гнуса, обсуждали, как давно они видели часы. «Очень странно, — думала я с некоторым развлечением. — Откуда такая озабоченность измерением времени?» Однако я тоже разделяла всеобщее увлечение.

Я попыталась вспомнить, когда видела часы в последний раз. На свадьбе Джокасты? Нет, на поле возле Аламанса перед сражением. У полковника Аша были карманные часы, и… Нет, это было после сражения. И, вероятно, для Роджера это тоже был последний случай, если он был в состоянии услышать, как один из армейских хирургов заявил, что сейчас четыре часа, и высказал мнение о том, что Роджер не доживет до пяти часов.

— Что еще можно с ней делать, па?

Бри осторожно вручила астролябию Джейми, который сразу же стал стирать с нее отпечатки пальцев полой рубашки.

— О множество вещей. Можно определить свое местоположение на земле или море, определить время, найти любую звезду на небе…

— Очень полезная вещь, — заметила я. — Хотя не такая удобная, как часы. Но полагаю, что определение времени — не главное твое намерение?

— Нет, — покачал он головой, аккуратно укладывая астролябию в бархатный мешочек. — Мне необходимо провести землемерную съемку двух земель, предоставленных губернатором, и как можно быстрее.

— Почему быстрее? — Бри, собравшаяся уйти, обернулась, вопросительно изогнув бровь.

— Потому что время поджимает, — Джейми поглядел на нее, и удовольствие от нового приобретения на его лице сменилось серьезным выражением. Он оглянулся, но возле порога не осталось никого, кроме его самого, меня, Брианны и Роджера.

Мистер Уэнрайт, равнодушный к научным чудесам, потащил свой тюк в дом, ему помогал мистер Баг, и им обоим своими комментариями мешала миссис Баг. Завтра все в Ридже узнают, что к нам приехал торговец, и придут с утра, чтобы купить, продать или просто услышать последние новости.

— Вы оба знаете, что произойдет, — Джейми перевел взгляд от Бри к Роджеру. — Короля можно свергнуть, но земля останется. И если мы хотим сохранить ее, нам нужно обмерить ее и должным образом зарегистрировать. Когда наступят трудные времена, и люди будут вынуждены бежать со своей земли, или ее у них отберут, будет дьявольски трудно вернуть ее назад, но вполне возможно, если иметь надлежащие документы, подтверждающие, что когда-то она была ваша.

Солнце засияло золотом и огнем в его волосах, когда он поднял голову и кивнул на темную линию гор, вырисовывающуюся на великолепном фоне розовых и золотых облаков, но по отстраненному выражению в его глазах я поняла, что он видел нечто гораздо более удаленное.

— Мы спасли Лаллиброх благодаря дарственной. И молодой Саймон, сын Ловата, боролся и вернул себе большую часть земли после Каллодена, но только потому, что у него были документы, доказывающие, что земля принадлежала ему. Вот так.

Он откинул крышку ящичка и осторожно уложил в него бархатный мешочек.

— У меня будут бумаги. И этот ли Георг или другой будут управлять страной, земля останется нашей. И вашей, — добавил он мягко, поднимая глаза на Брианну, — и ваших детей после вас.

Я положила свою руку на его ладонь, лежащую на шкатулке. Его кожа было горячей от работы и дневного жара, и он пах чистым потом. Волосы на его руках сияли золотым и рыжим на солнце, и я поняла в этот момент, почему мужчины измеряют время. Они хотят зафиксировать момент в тщетной надежде, что это сможет остановить его течение.

Глава 78 Не простое дело

Брианна пришла в большой дом за книгой. Она оставила Джемми на кухне с миссис Баг и через холл прошла в кабинет отца. Джейми там не было, хотя в пустой комнате сохранялся его слабый запах — некоторый неопределенный мужской аромат, состоящий из запахов кожи, опилок, пота, виски, навоза… и чернил.

Ноздри ее вздрогнули; она потерла пальцем под носом и улыбнулась. Роджер пах похоже, но имел и свой собственный особый запах. «Какой?» — задалась она вопросом. Его руки обычно пахли лакировкой и металлом, когда он играл на гитаре. Но это было давно и далеко отсюда.

Отодвинув мысль подальше, она обратила внимание на полку с книгами. Из последней поездки в Уилмингтон Фергюс привез три свежих книги: собрание эссе Мишеля де Монтеня на французском языке, и потому не годящееся для чтения, потрепанный томик Даниэля Дефо «Молл Фландерс», и тоненькую в мягкой обложке книжку Б. Франклина «Средства и способы достижения добродетели».

«Никакого выбора» — подумала она, вытаскивая «Молл Фландерс». С книгой плохо обращались; ее корешок был сломан, и некоторые страницы выпали из переплета. Ей оставалось только надеяться, что они не пропали. Мало хорошего, когда достигнув интересного места, вдруг обнаруживаешь, что следующие двадцать страниц отсутствуют. Она тщательно пролистала книгу, проверяя, но, казалось, все страницы находились на месте, хотя и были иногда помяты или заляпаны едой. От книги исходил довольно специфический запах жира.

Неожиданный грохот из хирургического кабинета матери оторвал ее от книги. Она инстинктивно оглянулась в поисках Джемми, но его здесь не было. Торопливо пихнув книгу назад на полку, она выскочила из кабинета и увидела свою мать, которая быстро бежала по холлу из кухни.

Через мгновение она догнала Клэр возле двери кабинета.

— Джем!

Дверца большого шкафа была открыта, и в воздухе стоял сильный запах меда. Разбитый глиняный кувшин валялся на полу, окруженный липкой золотистой лужей, а в середине ее сидел Джемми, весь измазанный в меде, и с абсолютно круглыми глазами от виноватого потрясения.

Кровь бросилась ей в лицо. Игнорирую клейкую массу, она схватила сына за руки и вздернула на ноги.

— Джеремия Александер МакКензи, — произнесла Брианна страшным голосом, — ты плохой мальчик!

Она торопливо проверила нет ли крови и других ран и, не найдя ничего такого, шлепнула его по попе так сильно, что почувствовала боль в своей ладони.

Раздавшийся визг заставил ее на мгновение растеряться и почувствовать себя виноватой. Потом она увидела, во что превратилась остальная часть помещения, и подавила импульс шлепнуть его еще раз.

— Джеремия!

Пучки высушенного розмарина, тысячелистника и тимьяна были вытащены с полок и раскрошены. Одна из подвешенных марлевых сеток была разорвана, и ее содержимое вывалилось на пол. Бутылки и фляжки из буфета лежали опрокинутые на полу; из некоторых были вытащены пробки, и на пол высыпались и вылились разноцветные порошки и жидкости. Большая льняная сумка с крупной молотой солью была раскрыта, и горстка солевых гранул, брошенных со всей силы, далеко рассыпалась по полу.

Хуже всего, амулет ее матери, небольшой кожаный мешочек, лежал на полу плоской тряпицей; он был порван, открыт и пуст. Вокруг валялись крошки засушенных растений, маленькие косточки и другие предметы.

— Мама, я так сожалею. Он ушел… я не смотрела… я не должна была спускать с него глаз, — ей пришлось почти кричать свои извинения, чтобы их было слышно за завываниями Джемми.

Клэр, слегка сощурившись от шума, оглядывала свой кабинет, производя поспешную инспекцию. Потом она наклонилась и взяла Джемми на руки, не обращая внимания на мед.

— Шшш, — сказала она, слегка прикрывая ему рот своей ладонью. Увидев, что это не помогло, она похлопала его по губам, произведя звук «ва-ва-ва-ва-ва», который заставил Джемми тотчас замолчать. Он сунул большой палец в рот и зачмокал, привалившись грязной щекой к плечу Клэр.

— Они все проходят через это, — сказала она Бри, выглядя скорее позабавленной, чем расстроенной. — Не волнуйся, дорогая, это просто беспорядок. Слава богу, он не смог достать ножи, а яды я положила достаточно высоко.

Брианна почувствовала, что ее сердце замедляет стук, но ее рука, в которой, пульсируя, билась кровь, все еще горела.

— Но твой амулет… — она указала не него и заметила, как тень пробежала по лицу матери.

— О, — Клэр глубоко вздохнула и, погладив спину Джемми, посадила его на пол. Прикусив нижнюю губу, она наклонилась и подняла мягкий мешочек с испачканными перьями.

— Я сожалею, — беспомощно повторила Брианна.

Она видела усилие, с которым ее мать сделала легкий пренебрежительный жест, прежде чем присесть, чтобы собрать остатки с пола. Ее вьющиеся распущенные волосы упали вперед, скрывая выражение лица.

— Меня всегда интересовало, что же находится внутри него, — сказала Клэр. Она бережно собрала крошечные кости в ладонь. — Чьи они, как ты думаешь? Землеройка?

— Я не знаю, — не спуская настороженных глаз с Джемми, Брианна присела на корточки и стала собирать другие предметы. — Я думаю, может быть, мышиные или летучей мыши.

Мать удивленно взглянула на нее.

— Какая ты умница. Смотри, — она подхватила маленький коричневый кусочек с пола и протянула ей. Наклонившись ближе, Брианна увидела, что, казавшийся высушенным кусочком листа, он оказался фрагментов крыла летучей мыши. Его хрупкая кожа была высушена до прозрачности, а тонкая, как игла, косточка проходила через середину.

— «Глаз медянки, хвост ужиный, шерсть кожана, зуб собачий», [272]— процитировала Клэр. Она высыпала косточки на стойку, зачаровано глядя на них. — Интересно, что она имела в виду?

— Она?

— Найавене, женщина, которая дала мне этот мешочек.

Присев, Клэр смела крошки листьев — по крайней мере, Брианна надеялась, что это были листья — в свою ладонь и понюхала. В воздухе лаборатории было множество запахов, не говоря уже о перекрывающем все сладковатом аромате меда, но более чувствительный нюх ее матери не испытывал затруднений в их определении.

— Восковница, пихта бальзамическая, дикий имбирь и водяной перец, — сказала она, принюхиваясь, как собака, ищущая трюфеля. — И немного шалфея, я думаю.

Джемми, уже забывший про нагоняй, подобрал хирургический зажим и вертел его в руках, очевидно, решая, съедобен ли он. Бринна раздумывала — забрать ли у него зажим, но зная, что мать всегда стерилизовала свои инструменты, решила оставить, тем более он не имел острых краев.

Оставив его с Клэр, она отправилась на кухню, чтобы взять горячей воды и тряпок. Миссис Баг была там, но крепко спала, слегка похрапывая и сложив руки на круглом животе; ее керчь сполз на одно ухо.

Вернувшись назад с ведром и тряпками, она увидела, что большая часть мусора была уже убрана, а ее мать ползала на коленях, заглядывая под шкаф.

— Ты что-нибудь потеряла? — она взглянула на нижнюю полку шкафа, но увидела, что там отсутствовал только кувшин с медом. Остальные емкости были аккуратно закупорены и поставлены на место.

— Да, — Клэр наклонилась еще ниже, заглядывая под стол. — Камень. Вот такой большой, — она показала большим и указательным пальцами кружок размером с маленькую монету, — серовато-синего цвета. Полупрозрачный с пятнышками. Необработанный сапфир.

— Он был в шкафу? Может быть, миссис Баг убрала его в другое место?

Клэр присела на пятки, качая головой.

— Нет, она ничего здесь не трогает. Кроме того, он был не в шкафу, а в нем, — она кивнула на стол, где среди осколков костей и трав лежал пустой мешочек.

Быстрый поиск, потом более медленный по всему хирургическому кабинету не выявил никаких признаков камня.

— Ты знаешь, — Клэр провела рукой по своим волосам, задумчиво глядя на Джемми — мне не хочется так думать, но не кажется ли тебе…?

— Чер… я имею в виду, крысы, — произнесла Брианна с опасением, перерастающим в умеренную тревогу. Она наклонилась к Джемми, который надменно игнорировал ее, сосредоточившись на задаче затолкать зажим в свою левую ноздрю. Определенно, вокруг его рта были крошки высушенных растений, прилипшие к меду, но это были только розмарин и тимьян.

Оскорбленный ее бесцеремонным рассматриванием, Джемми попытался ударить ее зажимом, но она твердо перехватила его руку, забирая инструмент другой рукой.

— Не бей маму, — сказала она машинально, — это не хорошо. Джем, ты проглотил бабушкин камень?

— Нет, — ответил он, хватаясь за зажим. — Мой!

Она принюхалась к его рту, заставив его отклониться назад под опасным углом, но не могла определиться с запахами. Все-таки она не была уверена, что это розмарин.

— Подойди, пожалуйста, и понюхай, — попросила она мать, вставая на ноги. — Я не могу понять.

Клэр наклонилась, чтобы понюхать, и Джемми издал восторженно-испуганное хихиканье, приготовившись к игре «Съешь меня». Он почувствовал разочарование, когда его бабушка просто вздохнула и произнесла определенно: «Дикий имбирь», потом взяла тряпку и вытерла мед с его мордашки, не обращая внимания на протестующие крики.

— Видишь, — Клэр указала на нежную кожу вокруг его рта. Брианна теперь ясно увидела два или три крошечных, как зернышки, пузырька.

— Джеремия, — строго сказала она, пытаясь смотреть ему прямо в глаза. — Скажи маме, ты съел бабушкин камень?

Джеремия, избегая ее взгляда, пополз прочь, прикрывая попку рукой.

— Не бить, — сказал он. — Не холосо!

— Я не собираюсь бить тебя, — уверила она, хватая его за ногу. — Я только хочу знать. Ты сглотнул вот такой камень? — она показала большим и указательным пальцем размер. Джемми захихикал.

— Голячий, — сказал он. Это было его новое любимое слово, которое он использовал для всего, что ему нравилось.

Брианна прикрыла глаза и раздраженно вздохнула, потом открыла их и посмотрела на мать.

— Боюсь, что это так? Ему будет больно?

— Не думаю, — Клэр задумчиво глядела на внука, приложив палец к губе. Потом она подошла к одному из высоких шкафов и достала большую коричневую стеклянную бутылку.

— Касторовое масло, — объяснила она, роясь в ящике в поисках ложки. — Не такое вкусное, как мед, — добавила она, сверля Джемми взглядом, — но очень эффективное.

Касторовое масло, может быть, и было эффективным, но для проявления его действия требовалось время. Внимательно наблюдая за Джемми, который сидел на полу, играя с деревянными кубиками из корзины, Брианна и Клэр воспользовались ожиданием, чтобы привести хирургический кабинет в порядок, а потом взялись за мирную, но длительную работу по составлению лекарств. Некоторое время у Клэр не было возможности заняться этим, и накопилось множество листьев, корней и семян, которые нужно было измельчить, растолочь, прокипятить в воде, залить маслом или спиртом, процедить через марлю, перемешать с воском или медвежьим жиром, смешать с размельченным тальком или скатать в шарики, а потом засыпать или разлить в кувшины и бутылки, или уложить в мешочки для хранения.

Это был уютный теплый день, и они оставили окна открытыми для ветерка, несмотря на то, что приходилось гонять мух и комаров и вытаскивать случайного шмеля, попавшего в кипящий раствор.

— Осторожнее, милый! — Брианна торопливо согнала пчелу с одного из кубиков Джемми, к которому тот потянулся. — Плохая пчела! Кыш!

— Они чувствуют запах меда, — сказала Клэр, отгоняя другую. — Нужно их немного отвлечь, — она поставила миску с подслащенной медом водой на подоконник, и через мгновение по ее краю сидело множество пчел, жадно прильнувших к сладкой жидкости.

— Целеустремленные существа, не так ли? — Брианна отерла пот, бегущий между грудями.

— Ну, целеустремленность далеко ведет, — рассеянно пробормотала Клэр, с сосредоточенным видом размешивая раствор в миске над спиртовой горелкой. — Не кажется ли тебе, что он готов?

— Тебе лучше знать, — однако Брианна послушно наклонилась и понюхала. — Думаю, пахнет довольно сильно

Клэр обмакнула палец в миску и внимательно осмотрела его.

— Ммм, думаю, что да, — убрав миску с пламени, она процедила темную зеленоватую жидкость через марлю в бутылку. Несколько высоких стеклянных бутылок уже стояли на подоконнике, и солнечный свет просвечивал сквозь них, отчего их содержимое сверкало, как красные, зеленые и желтые драгоценные камни.

— Ты всегда знала, что твое предназначение — быть врачом? — с любопытством спросила Брианна. Мать покачала головой, ловко кроша кизиловую кору острым ножом.

— Когда я была маленькой, эта мысль никогда не приходила мне в голову. Девочки, конечно, не думают об этом. Я мечтала, что вырасту, выйду замуж, заведу детей, дом… Лиззи выглядит в порядке, как ты думаешь? Мне кажется, вчера вечером у нее было немного желтое лицо, но возможно это от недостатка освещения.

— Думаю, она в порядке. Как ты считаешь, она действительно любит Манфреда?

Вчера вечером они праздновали помолвку Лиззи с Манфредом МакДжиллевреем, который прибыл со всей семьей на щедрый ужин. Миссис Баг, которая любила Лиззи, расстаралась вовсю, неудивительно, что сейчас она спала.

— Нет, — сказала Клэр правдиво. — Но пока она еще ни в кого не влюблена, ничего страшного. Он хороший парень и довольно красивый. И Лиззи нравится его мать, что в данных обстоятельствах очень хорошо.

Она улыбнулась при мысли о Юте МакДжилливрей, которая взяла Лиззи под свое просторное материнское крыло, выбирая для нее самые лакомые кусочки и настойчиво толкая их ей, как малиновка, кормящая своего птенца.

— Я думаю, миссис МакДжилливрей ей нравится больше, чем Манфред. Она была совсем маленькой, когда умерла ее мать. И она словно обрела ее заново, — Брианна взглянула на мать уголком глаз. Она слишком хорошо помнила это чувство, когда лишаешься матери, и то чистое счастье, когда обретаешь ее снова. Инстинктивно, она взглянула на Джемми, который вел оживленный, но не разборчивый разговор с котенком Адсо.

Клэр кивнула, засыпая измельченную кору в маленькую круглую флягу со спиртом.

— Да. И все же я думаю, это хорошо, что они могут немного подождать и привыкнуть друг к другу, я имею в виду Лиззи и Манфреда, — на семейном совете было решено, что их свадьба состоится следующим летом, когда Манфред построит свою лавку в Вуламс-Крике. — Я надеюсь, это будет работать.

— Что?

— Кизиловая кора, — Клэр закупорила бутылку и поставила ее в шкаф. — В журнале доктора Роллингса написано, что ее можно использовать вместо хины. И ее легче достать, не говоря уже о том, что она гораздо дешевле.

— Здорово. Надеюсь, она поможет.

Малярия Лиззи не проявляла себя уже несколько месяцев, но всегда существовала угроза приступа, а хинная кора была ужасной дорогой.

Предыдущий предмет их разговора оставался в ее голове, и она вернулась к нему, когда взяла новую горсть листьев шалфея, затолкала их в ступу и тщательно растолкла, прежде чем поместить в раствор.

— Ты сказала, что не планировала стать врачом, когда была девочкой. Но позже ты казалась довольно настойчивой в достижении своей цели.

У нее были отрывочные, но яркие воспоминания об обучении Клэр в медицинском колледже. Он еще помнила запахи больницы, застрявшие в волосах и одежде матери, и могла ощущать прохладное прикосновение ее зеленой хирургической куртки, в которой она иногда приходила, чтобы поцеловать ее на ночь.

Клэр ответила не сразу, сосредоточившись на переборке высушенных пестиков кукурузы, подбирая и выбрасывая испорченные кусочки в открытое окно.

— Ну, — произнесла она, наконец, не отрывая взгляда от своей работы. — Люди, и не только женщины, если они знают, чего хотят, всегда найдут возможность. Твой отец… я имею в виду, Фрэнк… — она сгребла пестики и ссыпала их в плетеную корзинку, оставив на стойке крошки. — Он был хорошим историком. Ему нравился предмет, и у него был талант дисциплины и концентрации, который привел его к успеху, но история не являлась… э… его призванием. Он сам сказал мне, что мог заниматься чем-нибудь другим и с таким же успехом. Это не имело для него значения. Но для некоторых людей одно занятие может значить очень многое. И если это так… Да, медицина много значила для меня. И когда я поняла, что мне предназначено заниматься ею… — она пожала плечами, отряхнула руки и накрыла корзинку чистой тряпицей, обвязав ее веревочкой.

— Да… но не всегда есть возможность заниматься тем, для чего ты предназначен, не так ли? — произнесла Брианна, думая о неровном шраме на горле Роджера.

— Ну, жизнь действительно вносит свои коррективы, — пробормотала ее мать. Она подняла голову, встретила взгляд Брианна, и ее рот слегка дернулся в кривоватой улыбке. — Для большинства людей жизнь, которую они ведут, является единственно возможной. Марсали, например. Я не думаю, что ей когда-либо приходило в голову, что она может заниматься чем-то другим. Ее мать вела дом и воспитывала детей, и она сама не видит причин, почему она должна делать что-то иное. И все же… — Клэр приподняла одно плечо в пожатии и потянулась через стол за другой ступкой. — У нее была большая страсть к Фергюсу, и это стало достаточным, чтобы выбить ее жизнь из привычной колеи.

— Чтобы перевести ее в другую, точно такую же?

Клэр, не глядя, слегка кивнула головой.

— Точно такую же, за исключением того, что она ведет ее в Америке, а не в Шотландии. И у нее есть Фергюс.

— Как у тебя — Джейми? — она редко использовала его имя, и Клэр удивлено взглянула на нее.

— Да, — ответила она. — Джейми — часть меня, и ты тоже, — она коснулась лица Бри быстрым легким касанием и отвернулась, потянувшись за пучком майорана, свисавшим вместе с множеством сушеных трав с потолочной балки. — Но ни один из вас не заполняет меня полностью, — сказала она, не оборачиваясь. — Я та, кто я есть. Доктор, медсестра, целитель, ведьма, как бы меня не называли; имя не имеет значения. Я родилась, чтобы быть врачом, и я буду им, пока жива. Если я должна буду потерять тебя или Джейми, я перестану быть целым человеком, но у меня останется мое призвание. Какое-то время, — продолжила она настолько тихо, что Брианне пришлось напрячься, чтобы услышать ее, — когда я вернулась назад… пока не родилась ты… у меня было только оно, мое призвание.

Клэр накрошила майоран в ступку и взяла пестик. Звук тяжелых башмаков донесся снаружи, и потом раздался голос Джейми, незлобиво прогоняющего курицу с дороги.

А для нее достаточно любить Роджера, любить Джемми? Конечно, должно быть. Только у нее возникло ужасное опустошающее чувство, что, возможно, этого было недостаточно, и она быстро заговорила, прежде чем мысль оформилась в слова.

— А как па?

— Что па?

— Он знает, кто он есть, как ты думаешь?

Руки Клэр остановились, и звук пестика смолк.

— О, да, — сказала она, — он знает.

— Лэрд? Ты так назовешь его призвание?

Ее мать задумалась, колеблясь.

— Нет, — наконец, произнесла она и начала толочь снова. Аромат сушеного майорана заполнил комнату, как ладан. — Он мужчина, — сказала она, — а быть им совсем не простое дело.

Глава 79 Так одиноко

Брианна закрыла книгу со смешанными чувствами облегчения и предчувствия чего-то дурного. По просьбе Джейми она преподавала азы грамотности девочкам из Риджа. Уроки на несколько часов заполняли их хижину веселым шумом, а Джемми наслаждался вниманием, которым его баловали полдюжины маленьких мам.

Однако она не была рождена учительницей и в конце занятий всегда испытывала большое облегчение, за которым по пятам следовало некое неприятное и неловкое чувство. Обычно девочек приводили и забирали старшие сестры, но Энн и Кейт Хендерсонов, которые жили в двух милях от Риджа, сопровождал их старший брат Обадия.

Она не помнила, когда это началось. Возможно, с первого дня, когда он посмотрел ей прямо в глаза с легкой улыбкой на губах и надолго задержал свой взгляд, прежде чем, погладив сестренок по голове, оставил их ее заботе. Однако он ничего не делал, против чего она могла открыто возражать. Ни тогда, ни в другие дни после этого. И все же…

Она честно призналась себе, что Обадия Хендерсон приводил ее в содрогание. Он был высоким парнем двадцати лет, неплохо выглядел, имел каштановые волосы и голубые глаза. Но было в нем что-то тревожащее, выражение какой-то жестокости в очертании рта, нечто дикое в глубоко посаженных глазах. И было что-то очень неприятное в том, как он смотрел на нее.

Ей очень не хотелось выходить во двор после занятий. Девочки разбегутся, хихикая и мелькая юбками… а Обадия будет ждать, прислонившись к дереву, сидя на бортике колодца и однажды даже развалившись на скамье возле их хижины.

Постоянная неуверенность в том, где он будет находиться, при уверенности, что он все равно где-нибудь будет, действовали ей на нервы почти так же, как его вечная полуулыбка и молчаливая ухмылка, с которой он уходил, едва не подмигивая ей, словно знал про нее какую-то маленькую грязную тайну, но пока держал ее при себе.

Ей внезапно пришла в голову несколько парадоксальная мысль, что дискомфорт, который она испытывала возле Обадии, частично был связан с Роджером. С мужем она привыкла слышать то, о чем не говорилось вслух.

Обадия ничего не говорил ей, не совершал по отношению к ней ничего непристойного. Могла ли она сказать ему, чтобы он не смотрел на нее? Это было нелепо. Нелепым было так же то, что, когда она открывала двери, ее сердце подскакивало к горлу, а в подмышках щипало от пота.

Собравшись с духом, она открыла двери девочкам и попрощалась с ними, потом огляделась вокруг. Его не было. Ни у колодца, ни у дерева, ни на скамье… нигде.

Энн и Кейт, не оглядываясь, бежали через полянку вместе с Дженни Камерон; все трое держались за руки.

— Энни! — позвала она. — Где ваш брат?

Энни, взмахнув косичками, повернула голову.

— Он уехал в Салем, мисс, — крикнула она. — Мы сегодня идем ужинать к Джейн!

Не ожидая разрешения, девочки улетели прочь, словно три разноцветных шара.

Она сделала долгий вдох, и напряжение в ее шее и плечах медленно растаяло. На мгновение она почувствовала себя растерянной, словно не знала, что делать, потом взяла себя в руки и отряхнула помятый передник. Джемми спал, убаюканный алфавитной песенкой девочек. Она может воспользоваться этим и пойти принести пахты из будки над ручьем. Роджеру нравятся булочки из пахты, она сделает их с ветчиной на ужин.

В будочке было прохладно и темно; вода, бегущая по каменной кладке на полу, успокоительно журчала. Ей нравилось входить сюда и ждать, пока глаза не приспособятся к темноте, и она сможет восхититься темно-зеленными плетями водорослей, цепляющимися за камни в потоке воды. Джейми как-то упомянул, что в будке поселилось семейство летучих мышей, и сейчас они были здесь — четыре маленьких кокона висели в самом темном углу, каждый длиной не более двух дюймов, похожие на греческую долму, завернутую в виноградные листья. Она улыбнулась этому сравнению, хотя оно сопровождалось острой болью.

Они с Роджером ели долму в греческом ресторане в Бостоне. Она не слишком любила греческую еду, но это было памятью об их собственном времени. Однако если сейчас она расскажет ему о летучих мышах, похожих на долму, он только улыбнется, но улыбка не коснется его зеленых глаз, и ей остается лишь вспоминать в одиночестве.

Она вышла из домика, неся в одной руке ведерко с пахтой, в другой кусок сыра. Омлет с сыром составит великолепный обед; он легко готовится, и Джем обожает его. Он крошил ложкой свой кусок омлета, а потом ел его обеими руками, весь перемазавшись, но все-таки накормив себя.

Она все еще улыбалась, когда взглянула вперед и увидела, что Обадия Хендерсон сидит на скамье возле их хижины.

— Что вы здесь делаете? — ее голос был резок, но несколько визглив. — Девочки сказали, что вы уехали в Салем.

— Да, я уезжал, — он встал и подошел к ней со своей знающей полуулыбкой на губах. — Я вернулся.

Она еле сдержалась, чтобы не отступить назад. Это был ее дом, и проклятие, если он заставит ее повернуться спиной к собственной двери.

— Девочки уже ушли, — сказала она так холодно, как могла. — Они у Камеронов.

Ее сердце сильно билось, но она прошла мимо него, чтобы поставить ведерко на крыльцо.

Когда она нагнулась, он положил руку на ее поясницу. На мгновение она замерла. Он не двигал рукой, не пытался погладить или нажать, но вес его ладони лежал на ее спине, как мертвая змея. Она резко выпрямилась и развернулась, сделав шаг назад, забыв о своем намерении не дать ему себя запугать. Он уже сделал это.

— Я привез вам что-то, — сказал он, — из Салема.

Улыбка все еще была на его губах, но она, казалось, совсем не соответствовала выражению в его глазах.

— Мне ничего не нужно, — произнесла. — Конечно, спасибо, но… Это неправильно, мой муж не одобрит такой поступок.

— Ему не обязательно знать об этом, — он шагнул к ней, и она сделала шаг назад. Его улыбка стала более широкой.

— Я слышал, что ваш муж почти не бывает дома в эти дни, — сказал он тихо. — Это так одиноко.

Он протянул руку к ее лицу. Тут раздался негромкий чавкающий звук, и его глаза потрясенно расширились.

Она мгновение смотрела на него, абсолютно не способная понять, что же произошло. Потом он перевел выпученные глаза на свою руку, и она увидела, что в его предплечье торчит небольшой нож, а рукав вокруг него медленно окашивается в красный цвет.

— Уходи отсюда, — голос Джейми был негромок, но отчетлив. Он выступил из-за деревьев, направив на Хендерсона враждебный взгляд. В три шага он оказался рядом с ними и, протянув руку, выдернул нож из руки Обадии. Тот негромко вскрикнул где-то глубоко в горле, словно раненное животное.

— Уходи, — повторил Джейми, — и никогда больше здесь не появляйся.

Кровь текла из руки Обадии, капая с его пальцев. Несколько капель упали в пахту — темно- красные пятна на насыщенной желтой поверхности. Немного ошеломленная, она должна была признать неприятную красоту этого зрелища — словно рубиновые четки в золоте.

Парень сделал шаг другой и побежал, зажав здоровой рукой рану и спотыкаясь. Он исчез за деревьями, и в палисаднике некоторое время стояла тишина.

— Тебе было обязательно делать это? — первое, что она могла сказать. Она чувствовала ошеломление, словно стукнули ее саму. Пятна крови на пахте стали расплываться, и она подумала, что ее надо вылить.

— Я должен был ждать? — отец схватил ее за руку и усадил на крыльцо.

— Нет, но ты мог бы… сказать ему, — ее губы оцепенели, и на периферии ее зрения мерцали искры. Она поняла, что собирается упасть в обморок, и наклонилась вперед, опустив голову между коленями и спрятав лицо в переднике.

— Я сказал. Я сказал ему уйти, — крыльцо заскрипел, когда Джейми сел рядом с ней.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — ее голос, приглушенный складками ткани, показался странным ей самой. Она медленно распрямилась; большая красная ель возле дома немного заколебалась в поле ее зрения, потом замерла. — Что это было? Выходка? Как ты мог рассчитывать попасть ножом с такого расстояния? И что это был за нож, для заточки перьев?

— Да. Это все что у меня было в кармане. И я не хотел попасть в него, — признался Джейми. — Я хотел воткнуть нож в стену хижины, и когда он отвлечется, ударить его сзади. Но он двинулся.

Она закрыла глаза и глубоко дышала через нос, пытаясь успокоить свой желудок.

— Ты в порядке, muirninn? [273]— спросил он мягко и положил руку на ее спину, чуть выше того места, где лежала рука Обадии. Ладонь была большая, теплая и утешительная.

— Все хорошо, — сказала она, открывая глаза. Он выглядел встревоженным, и она приложила усилие, чтобы улыбнуться ему. — Все прекрасно.

Он немного расслабился, и беспокойство в глазах уменьшилось, хотя он все еще пристально смотрел на нее.

— Значит, — сказал он, — это не первый раз, да? Как давно этот мерзавец пристает к тебе?

Она сделала еще один вдох и заставила свои кулаки разжаться. Движимая чувством вины — она должна была найти способ остановить его — она хотела представить ситуацию, как несерьезную, но встретившись с синим пристальным взглядом, не смогла солгать.

— С первой недели, — сказала она.

Его глаза расширились.

— Так долго? И ты не рассказала своему мужу об этом? — недоверчиво спросил он.

Она замешкалась с ответом.

— Я… ну… я не думала… Я имею в виду, это не его проблема, — она услышала резкий вдох, без сомнения, предшествующий нелестному замечанию о Роджере, и поторопилась на защиту мужа.

— Фактически он ничего не делал. Только глядел и… улыбался. Как я могла пожаловаться Роджеру, что он смотрит на меня? Я не хотела выглядеть слабой или беспомощной.

Хотя она знала, что была и слабой, и беспомощной. Осознание этого горело на ее коже, как укусы муравьев.

— Я не хотела… не должна была просить, чтобы он защитил меня.

Он уставился на нее с удивленным от непонимания лицом и медленно покачивал головой, не сводя с нее взгляда.

— Ради Бога, для чего же тогда нужен муж? — наконец, спросил он. Он говорил спокойно, но голосом, полным глубокого замешательства. — Ты хочешь держать его за домашнюю зверюшку? Комнатную собачку? Или птичку в клетке?

— Ты не понимаешь!

— Да? — он коротко выдохнул, что, возможно, было сардоническим смешком. — Я женат около тридцати лет, а ты замужем меньше двух лет. И чего же, по-твоему, я не понимаю, девочка?

— Это… не то же самое. У вас с мамой по-другому, чем у нас с Роджером, — вспыхнула она.

— Да, по-другому, — согласился он ровным голосом. — Твоя мать уважает мою гордость, а я — ее. Или ты считаешь ее трусихой, которая не ведет собственные битвы?

— Я… нет, — она сглотнула, чувствуя подступающие слезы, но решила не поддаваться им. — Но, па… это другое. Мы из другого места и другого времени.

— Я прекрасно это знаю, — сказал он, и она увидела, как уголок его рта приподнялся в кривоватой полуулыбке. Его голос смягчился. — Но я не думаю, что мужчины и женщины сильно отличаются и в том времени.

— Возможно, нет, — она снова глотнула, заставив голос звучать без дрожи. — Но Роджер, возможно, изменился. После Аламанса.

Джейми вобрал воздух, словно собираясь заговорить, но потом медленно выдохнул, не произнеся ни слова. Он убрал руку, и она почувствовала сожаление. Он откинулся назад, глядя на палисадник, и его пальцы слегка барабанили по доскам крыльца между ними.

— Да, — наконец, спокойно произнес он, — наверное, это так.

Она услышал приглушенный стук в хижине, потом другой. Джем проснулся и выбрасывал игрушки из своей колыбели. Через секунду он начнет звать ее, требуя, чтобы она подняла их. Она резко встала и одернула платье.

— Джем. Мне нужно идти.

Джейми тоже встал и, взяв ведро, выплеснул пахту широкой желтой струей в траву.

— Я принесу тебе еще, — сказал он и ушел, прежде чем она могла сказать ему не беспокоиться.

Джем стоял, держась за бортик, и с готовностью бросился ей в руки, едва она наклонилась к колыбели. Он стал довольно тяжелым, но она крепко прижала его к себе, уткнувшись лицом во влажную от пота головку. Ее сердце тяжело и болезненно билось в груди.

«Это так одиноко», — сказал Обадия Хендерсон. Он был прав.

Глава 80 Творог со сметаной

Джейми отодвинулся от стола с переполненным желудком и тяжело вздохнул. Но когда он начал вставать, миссис Баг подскочила со своего места, предостерегающе размахивая рукой.

— Нет, сэр, нет, вы никуда не уйдете, а то имбирный пряник и свежий творог пропадут зря!

— Ох, миссис Баг, я, наверное, лопну, однако умру счастливым человеком, — сообщил ей Джейми. — Несите их, а мне пока нужно кое-что взять.

С удивительным проворством для человека, который только что съел фунт или два сосисок с жареными яблоками и картофелем, он встал со стула и исчез в своем кабинете.

Я удовлетворенно вздохнула, довольная тем, что вовремя учуяла запах выпекающегося имбирного пряника, и сняла корсет, прежде чем сесть за стол.

— Хочу тволог! — завопил Джемми и застучал руками по столу, скандируя. — Тво-лог, тво-лог!

Роджер с легкой улыбкой взглянул на Брианну, и я была рада увидеть, как она, поймав его взгляд, улыбнулась в ответ, потом зажала руки Джемми в своей ладони и принялась вытирать с его лица остатки обеда.

Джейми вернулся как раз в тот момент, когда имбирный пряник и творог, намешанный с сахаром и сметаной, были выставлены на стол. Он протянул руку над плечом Роджера и положил перед ним бухгалтерскую книгу, а на нее маленькую деревянную шкатулку с астролябией.

— Погода продержится еще около двух месяцев, — произнес он небрежным тоном, садясь и макая пальцем в творог в своей тарелке. Он сунул палец в рот и блаженно прикрыл глаза.

— Да? — слово прозвучало глухо и еле слышно, но этого было достаточно, чтобы Джемми перестал лепетать и, открыв рот, уставился на отца. Мне пришло в голову: не в первый ли раз Роджер заговорил сегодня.

Джейми открыл глаза и взял ложку с видом человека, намеренного умереть, но съесть все.

— Перед первым снегом Фергюс отправится к побережью, и если он сможет отвезти в Нью-Берн результаты землемерной съемки, будет хорошо, не так ли?

Он деловито откусил пряник, не поднимая глаз.

Установилась тишина, заполненная дыханием и стуком ложек по деревянным тарелкам. Потом Роджер, который даже не взял ложку, произнес:

— Я могу… сделать это.

Может быть, это было только усилие, которое ему потребовалось, чтобы протолкнуть воздух через травмированное горло, но последние слова прозвучали резко, отчего Брианна мигнула. Почти незаметно, но я увидела, и Роджер тоже. Он взглянул на нее, потом опустил взгляд на свою тарелку, и ресницы легли темной дугой на его щеки. Его челюсть напряглась, и он взял свою ложку.

— Хорошо, — произнес Джейми еще более небрежным тоном. — Я покажу тебе, как это делается. Через неделю, я думаю, ты можешь приступать.

«Прошлой ночью мне приснилось, что Роджер готовится уехать. Я видела этот сон всю неделю после того, как па предложил ему произвести съемку земель. Ха, предложил! Он изрек это, как Моисей свои десять заповедей с горы Синай.

Во сне Роджер упаковывал вещи в большой мешок, а я мыла полы шваброй. Он стоял на моем пути, а я сдвигала шваброй его мешок. Пол был грязный в каких-то пятнах липкой бурды, и повсюду валялись мелкие кости, как будто Адсо съел здесь какую-то маленькую зверюшку.

Я не хочу, чтобы он уезжал, но в то же время хочу. Я слышу все, что он не говорит; его мысли эхом отзываются в моей голове. Я думаю, когда он уедет, в ней станет тихо.»

Она резко перешла от сна к бодрствованию. Только что наступил рассвет, и она была одна. В лесу пели птицы. Одна из них звонким мелодичным голосом распевала прямо возле хижины. «Это дрозд?» — подумала она.

Она знала, что он уехал, но подняла голову, чтобы убедиться. Рюкзак возле двери исчез так же, как и мешок с едой, и бутыль сидра, которые она приготовила для него вечером. Бойран все еще висел на своем месте на стене, и казалось, что он был подвешен прямо в сероватом неземном свете.

После Аламанса она пыталась заставить его играть, надеясь, что в ее голове будет звучать музыка, а не его голос. Но он сопротивлялся, и она, наконец, поняла, что раздражает его своей настойчивостью, и прекратила попытки. Он сделает это по собственной воле или вообще не станет делать.

Она поглядела на кроватку, но там все было тихо. Джемми крепко спал. Она откинулась на подушку и дотронулась до своей голой груди. Они были гладкими и круглыми, полными, как тыквы. Она мягко сжала сосок, и на нем появилась крошечная жемчужина молока, которая постепенно увеличилась и щекочущей капелькой скатилась вниз.

Они занимались любовью вчера перед сном. Сначала она не думала, что он ответит, но когда она подошла к нему и обняла за талию, он сильно прижал ее к себе и долго и медленно целовал, потом, наконец, отнес в кровать.

Она так хотела его, так желала убедить его в своей любви ртом, руками и всем телом, чтобы он вспоминал ее в дороге, что совсем забыла о себе и была изумлена, когда кульминация настигла ее. Она скользнула рукой между ног, вспоминая чувство, которое внезапно подхватило ее огромной волной и выбросило на берег, беспомощную и задыхающуюся. Она надеялась, что Роджер заметил это, но он ничего не сказал и не открыл глаз.

Он поцеловал ее на прощание перед рассветом, все так же ничего не говоря. Или нет? Она дотронулась рукой до рта, внезапно неуверенная в этом поцелуе, но никакой подсказки в гладкой прохладной плоти ее губ не было.

Он поцеловал ее на прощание? Или ей это только приснилось?

Глава 81 Убийца медведей

Август 1771

Лошади в загоне заржали, объявив о прибытии гостей. Я отложила очередной эксперимент и с любопытством выглянула в окно. Во дворе не было видно ни людей, ни лошадей, но животные в загоне продолжали фыркать и беспокоиться, как они всегда делали при появлении незнакомцев. Скорее всего, люди пришли пешком и обошли дом, направляясь к задней двери, как было принято в горах и считалось хорошими манерами.

Мое предположение было тут же подтверждено пронзительным воплем из дальнего конца дома. Я высунула голову в холл как раз, чтобы увидеть, как миссис Баг мчится со стороны кухни, словно пуля из ружья, и вопит что есть мочи.

Не заметив меня, она пробежала мимо и выскочила в переднюю дверь, не закрыв ее за собой. Это позволило мне увидеть, как она пересекла двор и скрылась в лесу, не снижая своей бешеной скорости. Когда я посмотрела в другую сторону, то увидела индейца, который с изумленным видом стоял в проеме кухонной двери.

Мы некоторое время с опаской смотрели друг на друга, и когда он увидел, что я не собираюсь кричать и убегать, то расслабился. Заметив, что он не был вооружен и не имел боевой раскраски или других признаков злобных намерений, я тоже расслабилась.

— Osiyo, — осторожно поприветствовала я его, увидев, что он был чероки, и наряд его предназначался для визитов. На нем были три ситцевые рубашки, надетые одна на другую, домотканые бриджи и странный головной убор в виде полуобернутого тюрбана со свисающим концом, плюс длинные серебряные сережки и красивая брошь в виде восходящего солнца.

Он ярко улыбнулся мне в ответ и произнес что-то, совершенно для меня непонятное. Я беспомощно пожала плечами, но улыбнулась ему, и мы некоторое время улыбались и кивали друг другу головами, пока джентльмен, подвигнутый вдохновением, не полез за ворот самой внутренней рубашки — очень модной вещицы с желтыми бриллиантами на синем фоне — и не вытащил кожаный шнурок, на который были нанизаны черные медвежьи когти.

Он приподнял ожерелье и легонько потряс им, вопросительно подняв брови и поглядывая в разные стороны, словно искал кого-то.

— О, — произнесла я, сразу же все поняв. — Вам нужен мой муж? — я изобразила человека, целящегося из винтовки. — Убийца медведей?

Ослепительная улыбка, показавшая превосходные зубы, наградила мою догадливость.

— Думаю, он скоро появится, — сказала я, махнув сначала в сторону окна в направлении, в котором скрылась миссис Баг — без сомнения, она помчалась, чтобы сообщить Самому о том, что в дом ворвались красные дикари, горящие жаждой убийства и осквернения ее чистых полов — а потом в сторону кухни. — Не выпьете ли чего-нибудь?

Он охотно последовал за мной; мы уселись за стол, дружески потягивая чай и обмениваясь дальнейшими улыбками и кивками, пока не явился Джейми, сопровождаемый не только миссис Баг, которая держалась поблизости от него и кидала на нашего гостя подозрительные взгляды, но и Питером Бьюли.

Наш гость был представлен как Цацави, брат индейской жены Питера. Он жил в небольшой деревне приблизительно в тридцати милях от Линии соглашения, но сейчас гостил в семье своей сестры.

— Мы вчера после ужина сидели и курили трубки, — начал объяснять Питер, — и Цацави рассказал жене о проблемах в их деревне, а она рассказала мне. Видите ли, он вообще не знает английский, а я только некоторые слова, но суть в том, что уже несколько месяцев у них бесчинствует медведь.

— Думаю, Цацави сам хорошо справляется с этим зверьем, — сказал Джейми, кивая на ожерелье из медвежьих когтей, и коснулся своей груди в знак уважения. Он улыбнулся Цацави, который, очевидно, понял комплимент и широко осклабился в ответ. Оба мужчины приподняли свои чашки с чаем, демонстрируя взаимное уважение.

— Да, — согласился Питер, слизывая капельки жидкости с уголков губ, и одобрительно причмокнул. — Он хороший охотник, и думаю, что он и его братья смогли бы справиться с обычным медведем. Но этот медведь особенный. Так что я сказал ему, что мы пойдем и скажем Мак Дубху, и, возможно, Сам найдет время разобраться с этим зверем.

Питер поглядел на своего шурина и кивнул на Джейми с видом собственнической гордости. «Видишь, — говорил его жест. — Я же сказал. Он может сделать это».

Я подавила улыбку. Джейми уловил мой взгляд, скромно кашлянул и поставил чашку на стол.

— Ну, я не могу отправиться прямо сейчас. Возможно, когда сено будет собрано… Ты не можешь сказать, что особенного в этом звере, Питер?

— О, да, — с готовностью откликнулся Питер. — Это призрак.

Я захлебнулась чаем. Джейми не выразил никакого удивления, но с сомнением потер подбородок.

— Ммфм. Что же он наделал?

Как оказалось, медведь проявил себя около года назад. Однако некоторое время его никто не видел. Происходили заурядные случаи воровства — связки сушеной рыбы, початки кукурузы, мясо из открытых пристроек, и вначале жители решили, что это просто медведь, правда, немного более умный, чем обычно.

— Понимаете, он приходил только по ночам, — пояснил Питер, — и не производил никакого шума. Народ утром просыпался и обнаруживал кражу, но ночью не было ни звука, который мог бы их разбудить.

Брианна, ставшая свидетельницей побега миссис Баг и пришедшая выяснить его причины, начала тихонько напевать: «Он спит до обеда, но до темноты все корзинки с едой в Йелоустоуне будут его». [274]Я прижала салфетку ко рту, притворяясь, что утираю остатки чая.

— Они с самого начала знали, что это был медведь, — пояснил Питер. — Следы.

Цацави знал это слово; он положил расставленные ладони на стол, большой палец к большому пальцу, демонстрирую размер следа, потом дотронулся до самого длинного когтя на ожерелье, кивнув со значительным видом.

Жители деревни, привычные к набегам медведей, предприняли простые меры предосторожности, убирая продукты в более защищенные места и выпуская вечером собак. В результате несколько собак так же беззвучно исчезли.

Потом или собаки стали осторожнее, или медведь — более голодный, но стали исчезать люди. Первой жертвой стал мужчина, убитый в лесу. Затем шесть месяцев назад погиб ребенок. Брианна резко прекратила напевать.

Ребенок был утащен вместе с плетеной колыбелькой, в которой лежал, с берега реки, где его мать на закате стирала одежду. Не было никакого звука и никакой улики, кроме следа большой когтистой лапы в грязи.

С тех пор было убито еще четыре жителя. Два ребенка собирали землянику ближе к вечеру. Тело одного из них было найдено со сломанной шеей, но в остальном целое. Другой ребенок исчез; следы показали, что он был утащен в лес. На своем поле была убита женщина и опять же перед закатом; ее труп был частично объеден. Последняя жертва, мужчина, сам охотился на медведя.

— От него ничего не нашли, кроме лука и нескольких кусочков окровавленной одежды, — сказал Питер. Я услышал громкий шлепок, когда миссис Баг резко упала на скамью.

— Значит, они охотились на него? — спросила я. — Или, лучше сказать, пытались?

Питер посмотрел на меня и серьезно кивнул.

— О, да, миссис Клэр. И только тогда они узнали, что он из себя представляет.

Маленькая группа охотников, вооруженная до зубов луками, копьями и двумя мушкетами, которые имелись в деревне, выступила на медведя. Они кружили вокруг деревни по расширяющейся спирали, полагая, что медведь вряд ли отойдет далеко от источника своего пропитания. Они искали его в течение четырех дней, время от времени натыкаясь на старый след, но самого медведя не нашли.

— Цацави был с ними, — сказал Питер, указывая на своего шурина. — Он и один из его товарищей караулили ночью, другие спали. Он говорил, что луна только что взошла, и он отошел отлить. Когда он вернулся к огню, то увидел, что его мертвого друга за шею утягивала эта тварь!

Цацави с пристальным вниманием следил за рассказом. На этом месте он кивнул и сделал жест, который, казалось, был черокским эквивалентом крестного знамения, некий краткий знак для защиты от злых сил. Потом начал говорить сам, водя руками, изображая произошедшие события.

Он, разумеется, закричал, будя товарищей, и бросился к медведю, надеясь испугать его, чтобы тот выронил свою добычу, хотя видел, что мужчина был уже мертв. Он резко согнул голову, показывая сломанную шею, и вывалил язык, так что при других обстоятельствах вид у него был бы уморительный.

Охотников сопровождали две собаки, которые с лаем налетели на медведя. Тот бросил свою добычу, но вместо того, чтобы убегать, побежал на индейца. Мужчина отскочил в сторону, и медведь, сбив с ног одну из собак, исчез в темноте леса, преследуемый оставшейся собакой, градом стрел и двумя мушкетными пулями, ни одна из которых его не коснулась.

Они бросились в лес за медведем с факелами, но так и не смогли найти его. Вторая собака с пристыженным видом вернулась под утро. Брианна издала негромкий шипящий звук при виде пантомимы Цацави, изображающего собаку. Расстроенные охотники вернулись к костру и, проведя остаток ночи без сна, возвратились в деревню. И потому — Цацави сделал изящный жест — он прибыл просить помощи у убийцы медведей.

— Но почему они решили, что он призрак? — Брианна наклонилась вперед; ее первоначальный ужас от рассказа сменился интересом.

Питер поглядел на нее, приподняв бровь.

— Ну, он не говорил, или я думаю, что говорил, но понять это трудно. Тварь гораздо больше обычного медведя, и он белого цвета, просто белоснежный. И он говорит, что, когда медведь повернулся к нему, его глаза горели красным огнем. Таким образом, они сразу поняли, что это призрак, и не удивились, что ни одна стрела его не задела.

Цацави снова вмешался, указав сначала на Джейми, потом постучав по своему ожерелью и, наконец — к моему удивлению — показав на меня.

— Я? — произнесла я. — Что я могу с этим сделать?

Чероки, услышав удивление в моем голосе, перегнулся через стол и, взяв мою руку, погладил ее — вовсе не в знак нежности, но просто показывая на ее кожу. Джейми негромко хмыкнул.

— Ты очень белая, сассенах. Возможно, медведь решит, что ты родственный ему дух.

Он усмехнулся мне, но Цацави, по-видимому, уловил смысл сказанного, потому что серьезно кивнул головой. Он выпустил мою руку и громко каркнул, изображая ворона.

— О, — произнесла я, чувствуя себя не совсем уютно. Я не знала языка чероки, но очевидно люди из деревни Цацави слышали о Белом вороне так же, как об Убийце медведей. Любое белое животное расценивалось, как нечто значительное — и чаще всего зловещее. Я не знала, полагали ли они, что я имею некоторую власть над медведем-призраком, или мне предназначалась роль приманки, но я была включена в приглашение.

И таким образом неделю спустя, благополучно собрав сено и подвесив четыре бока оленины в коптильню, мы отправились к Линии соглашения, изгонять злого духа.

Помимо Джейми и меня, компания состояла из Брианны с Джемми, двух близнецов Бердсли и Питера Бьюли, игравшего роль проводника. Его жена вместе с Цацави отбыли ранее. Брианна не жаждала отправиться в экспедицию, думаю, скорее из-за опасений за Джемми, чем из нежелания участвовать в охоте. Джейми, однако, настоял на ее участии, утверждая, что ее меткость в стрельбе будет неоценима. Не желая отнимать сына на груди, она была вынуждена взять его с собой, а он, казалось, вовсю наслаждался поездкой, сидя в седле впереди матери и счастливо тараторя или сонно посасывая большой палец.

Что касается Бердсли, то Джейми нужен был Джосайя.

— Парень убил, по крайней мере, двух медведей, — сказал он мне. — Я видел шкуры, которые он привозил на Сбор. А если его брат хочет ехать с нами, я не вижу тут ничего плохого.

— Я тоже, — согласилась я, — но зачем ты заставляешь ехать Бри? Разве вы с Джосайей не разберетесь с медведем сами?

— Возможно, — ответил он, протирая старой тряпкой ствол ружья, — но если две головы лучше, чем одна, то три будет еще лучше, не так ли? Особенно если она стреляет, как эта девочка.

— Да? — произнесла я скептически. — Что еще?

Он взглянул на меня и усмехнулся.

— Ты думаешь, у меня есть скрытые мотивы, сассенах?

— Нет, я не думаю — я знаю.

Он рассмеялся и наклонился к ружью. Тем не менее, после нескольких движений тряпкой по стволу он произнес, не глядя:

— Ладно. Мне кажется, что это неплохая идея, чтобы девочка заимела друзей среди чероки. На случай, если когда-нибудь ей будет нужно место, где скрываться.

Легкий тон его голоса не обманул меня.

— Когда-нибудь? Когда разразится революция, ты имеешь в виду?

— Да. Или… когда мы умрем. Когда бы это не случилось, — добавил он, поднимая ружье, и прищурился, оценивая результаты чистки.

Все еще было ясное бабье лето, но я почувствовала кусочки льда на своей спине. Большую часть времени мне удавалось не вспоминать этот обрывок газеты, в котором сообщалось о смерти в огне некоего Джеймса Фрейзера и его жены из Фрейзерс-Риджа. В некоторые дни я вспоминала о нем, но запихивала мысли о смерти на задворки сознания, отказываясь думать о них. Но время от времени я просыпалась по ночам, представляя яркие языки пламени по углам, и испуганно дрожала.

— В газете написано, что не оставили детей, — произнесла я с твердым намерением победить страх. — Ты думаешь, что Бри и Роджер… куда-нибудь уедут к этому времени? К чероки или к камням?

— Может быть, — его лицо было серьезным; глаза опущены на его работу. Никто из нас не был готов допустить другую возможность.

Отказывающаяся вначале ехать, Брианна теперь наслаждалась поездкой. Без Роджера и свободная от домашней работы, она казалась более раскованной, смеялась и шутила с Бердсли, поддразнивала Джейми, нянчилась с Джемми по вечерам у костра, прежде чем, обняв его, упасть и глубоко уснуть.

Бердсли тоже хорошо проводили время. Удаление инфекционных аденоидов и миндалин не вылечило глухоту Кезайи, но значительно улучшило его слух. Теперь он мог слышать достаточно громкую речь, особенно, когда смотрел вам в лицо, и вы говорили четким голосом. Хотя, казалось, он легко различал все, что говорил его близнец, каким бы тихим не был его голос. Наблюдая, с какими круглыми глазами он осматривался вокруг, когда мы ехали через густой лес, переправлялись через шумные потоки и пересекали еле заметные оленьи тропки, я поняла, что он никогда в своей жизни нигде не бывал, кроме окрестностей фермы Бердсли и Фрейзерс-Риджа.

Я задавалась вопросом, как он отнесется к чероки, и как чероки отнесутся к нему и его брату. Питер сказал Джейми, что они считают близнецов благословенным признаком; известие, что Бердсли присоединятся к охоте, очень обрадовало Цацави.

Джосайя, кажется, тоже весело проводил время, насколько я могла судить об этом; он был очень сдержанным юношей. Однако по мере приближения к деревне он становился все более беспокойным.

Я могла видеть, что Джейми тоже был несколько обеспокоен, хотя в данном случае я полагала, что знала этому причину. Он совсем не возражал помочь с охотой и был рад случаю нанести визит чероки. Но я думаю, его слава убийцы медведей, летящая, так сказать, впереди него, доставляла ему чувство дискомфорта.

Мое предположение подтвердилось, когда мы расположились лагерем на третью ночь нашей поездки. Мы находились не более десяти миль от деревни и могли легко достичь ее к полудню следующего дня.

Я видела, как он упорно размышлял дорогой, а когда мы сели ужинать возле потрескивающего костра, он внезапно расправил плечи и встал. Приблизившись к Питеру Бьюли, который сидел, задумчиво уставившись на огонь, он решительно обратился к нему:

— Я хочу кое-что сказать, Питер. Об этом медведе, которого мы собираемся искать.

Питер, выведенный из своего мечтательного состояния, ошеломленно взглянул на него, но, тем не менее, улыбнулся и отодвинулся, освобождая место для Джейми.

— Да, Мак Дубх?

Джейми сел и откашлялся.

— Ну, дело в том, что я в действительности мало что знаю о медведях; в Шотландии их уже нет много лет.

Брови Питера приподнялись.

— Но ведь говорят, что вы убили большого медведя одним лишь дирком!

Джейми потер нос с выражением, близким к раздражению.

— Да… я сделал это. Но я не охотился на него. Он напал на меня, так что мне ничего не оставалось делать, как защищаться. Я совсем не уверен, что от меня будет польза в поисках этого медведя-призрака. Ведь это необычайно умный медведь, не так ли? Чтобы шастать по деревне в течение многих месяцев, и чтобы никто его не заметил.

— Умнее обычного медведя, — согласилась Брианна, и ее рот немного дернулся. Джейми посмотрел на нее, сузив глаза, потом переключился на меня, когда я захлебнулась глотком пива.

— Что? — раздраженно спросил он.

— Ничего, — вымолвила я, откашливаясь. — Ничего особенного.

Сердито повернувшись к нам спиной, Джейми внезапно заметил Джосайю Бердсли, который хотя и не смеялся открыто, но подергивал уголками губ.

— Что? — рявкнул ему Джейми. — Они… просто невежды, — он ткнул большим пальцем в сторону Брианны и меня, — но с тобой-то что?

Джосайя немедленно стер улыбку с лица и попытался выглядеть серьезным, но уголок его рта продолжал дергаться, и краснота, заметная даже в свете костра, расползлась по его худым щекам. Джейми сузил глаза, и задушенный шум, который, возможно, являлся хихиканьем, вылетел изо рта Джосайи. Он прижал руку ко рту, выпучив глаза на Джейми.

— В чем дело? — вежливо спросил Джейми.

Кезайя, очевидно, заключив, что случилось что-то нехорошее, придвинулся к брату, предлагая свою молчаливую поддержку. Джосайя сделал неосознанное движение навстречу брату, но не отводил глаз от Джейми. Его лицо все еще было красным, но, казалось, он овладел собой.

— Полагаю, мне лучше все рассказать, сэр, — Джосайя глубоко вздохнул, решившись. — Это не всегда был медведь, иногда это был я.

Джейми на мгновение уставился на него. Потом уголки его рта начали подрагивать.

— О, да?

— Не всегда, — стал оправдываться Джосайя. Лишь иногда, когда скитания приводили его к какой-нибудь индейской деревне. — Только если я был голоден, сэр, — поспешно добавил он. Он скрывался в лесу поблизости, и с наступлением темноты прокрадывался в деревню, а потом скрывался со своей добычей. Он оставался на месте, пока его силы не восстанавливались, а мешок не наполнялся едой, потом шел дальше охотиться, пряча добычу в пещере, где устроил свой тайник.

Выражение Кезайи во время рассказа совсем не изменилось; я не знала, сколько он услышал, но он не казался удивленным. Его рука дотронулась до руки близнеца, а потом скользнула дальше к вертелу с мясом.

Смех Брианны пропал, и она слушала признания Джосайи, нахмурив брови.

— Но ведь ты… я имею в виду, я уверена, что ты не брал ребенка в колыбельке. И ты не убивал женщину, труп которой был частично объеден… да?

Джосайя изумленно моргнул.

— О, нет. Зачем мне было это делать? Вы же не думаете, что я съел их? — он улыбнулся. — Я бывал сильно голоден время от времени, — добавил он рассудительно, — но не достаточно, чтобы убивать людей для еды.

Брианна кашлянула с шумом, поразительно похожим на один из шотландских звуков Джейми.

— Нет, я не думаю, что ты съел их, — сухо сказала она. — Я только подумала, что если кто-то убил их, медведь мог прийти и погрызть их трупы.

Питер глубокомысленно кивнул головой, заинтересованный, но не обеспокоенный признанием.

— Да, медведи так поступают, — сказал он. — Они не особенно придирчивы в еде. Падаль им нравится.

Джейми кивнул, соглашаясь, но его внимание было сосредоточено на Джосайе.

— Да, я тоже слышал такое, но Цацави сказал, что сам видел, как медведь задрал его друга, значит, он действительно убивает людей, не так ли?

— Да, он убил этого человека, — согласился Джосайя, но в его голосе прозвучала странная нотка, и взгляд Джейми стал более острым. Он приподнял бровь, глядя на парня, который жевал губами, решаясь на что-то. Он взглянул на Кезайю, который улыбнулся ему. У Кеззи, заметила я, была ямочка на левой щеке, тогда как у Джосайи — на правой.

Потом Джосайя вздохнул и повернулся к Джейми.

— Я не собирался рассказывать об этом, — признался он честно, — но вы были добры к нам, сэр, и думаю, что будет неправильно, если я позволю вам идти на медведя, не зная, что еще можно от него ожидать.

Мне показалось, что волосы у меня на шее приподнялись, и я еле подавила импульс повернуться и оглядеться. Желание смеяться совсем оставило меня.

— Что еще? — Джейми опустил кусок хлебка, который собирался откусить. — И что вообще можно от него ожидать?

— Ну, я видел это только один раз, — предупредил его Джосайя. — И ночь была безлунная. Но я всю ночь провел в темноте, и мои глаза привыкли к звездному свете, вы же знаете, как это бывает, сэр.

Джейми кивнул с несколько удивленным видом.

— Да. И ты был там в это время?

Возле деревни, в которую мы направлялись. Джосайя бывал там прежде и знал, что и где находится. Его целью был дом на краю деревни; там под навесом висели початки кукурузы, и он надеялся, что может легко украсть их, если не разбудит деревенских собак. — Разбудишь одну, и целая стая будет на твоем хвосте, — сказал он, качая головой. — Было несколько часов до рассвета. Я потихоньку крался вдоль деревни и увидел одного типа, который спал возле облюбованного мной дома.

Затаившись в лесу, он увидел, что из дома вышел человек, и поскольку собаки не залаяли, было разумно предположить, что он в нем жил. Мужчина отлил, а потом, к ужасу Джосайи, взял лук и стрелы и пошел в лес прямо в том направлении, где он скрывался.

— Не думаю, что он отправился за мной, но я быстро, как рысь, и также тихо забрался на дерево, — продолжал он, ни мало не хвастая.

Мужчина, скорее всего, был охотником; он направился к дальнему ручью, куда рано поутру придут на водопой и енот, и олень. Не опасаясь ничего вблизи своей деревни, он шел по лесу бесшумно, но не таился.

Джосайя, затаив дыхание, съежился на своем дереве всего в нескольких футах над головой охотника. Мужчина прошел мимо и исчез в густом подлеске. Джосайя только что собрался спуститься вниз, как услышал внезапный удивленный вскрик, сопровождаемый звуками короткой драки, закончившейся отвратительным звуком «цанк!»

— Словно перезрелый кабачок, когда его раскалываешь камнем, — поведал он Джейми. — Дырка в моей заднице от этого звука сжалась, как кошелек, затянутый ремешком.

Тем не менее, это не остановило его любопытства, и он осторожно стал красться туда, откуда долетел звук. Он слышал шорохи, и когда вгляделся сквозь ветви кедра, то увидел одну фигуру, распростертую на земле, и другую, которая наклонилась над ней и, очевидно, пыталась что-то снять с тела лежащего человека.

— Он был мертв, — продолжил Джосайя спокойно. — Я чувствовал запах крови и дерьма. Похоже, маленький парень стукнул его камнем или дубинкой.

— Маленький парень? — Питер заинтересовано слушал историю. — Какого роста? Ты видел его лицо?

Джосайя покачал головой.

— Нет, я видел только тень. Было еще совсем темно, — он прищурился, вспоминая. — Похоже, он был ниже меня; возможно, вот такого роста, — он показал рукой высоту примерно в четыре с половиной фута от земли.

Убийцу все-таки оторвали от разграбления тела. Джосайя ничего не замечал, пока не раздался внезапный треск кустов и сопение принюхивающегося медведя.

— Вы не поверите, но маленький парень сбежал мгновенно, как только услышал это, — сказал он Джейми. — Он пробежал мимо меня не дальше, чем находитесь вы. И только тогда я немного рассмотрел его.

— Ну, не тяни, — сказала я, когда он остановился, чтобы глотнуть пива. — На кого он был похож?

Он с задумчивым видом вытер полоску пены с редких усиков над верхней губой.

— Ну, мэм, я был уверен, что это дьявол, только думаю, что дьявол будет немного покрупнее, — добавил он, сделав другой глоток.

Заявление, естественно, вызвало некоторое замешательство. Но дальнейшие выяснения показали, что Джосайя просто имел в виду, что таинственный «маленький парень» был темнокожим.

— Только когда я пришел на Сбор, я понял, что обычные люди тоже бывают черными, — пояснил он. — Раньше я никогда не видел и не слышал о них.

Кеззи серьезно кивнул.

— Дьявол из книги, — сказал он странным хриплым голосом.

«Книга», как оказалось, была старой библией, которую Аарон Бердсли где-то раздобыл и не смог продать. Мальчиков совсем не учили читать, но они с увлечением рассматривали в ней картинки, некоторые из которых изображали дьявола, как существо с черной кожей, совращающее людей.

— Я не видел раздвоенного хвоста, — сказал Джосайя, качая головой, — но он пробежал очень быстро, и я мог просто не заметить его в темноте.

Не желая привлекать внимание существа к себе, Джосайя затих и мог слышать, как медведь занялся несчастным жителем деревни.

— Как говорит мистер Питер, — продолжил он, кивая на Питера Бьюли. — медведи — не привередливые животные. Я сам его не видел, и не могу сказать, был ли он белым или нет, но он ел этого индейца. Я слышал, как он жевал и чавкал.

Юношу, казалось, это воспоминание не волновало, но я видела, как Брианна расширила ноздри.

Джейми обменялся взглядами с Питером, потом вернул свое внимание Джосайе и медленно потер указательным пальцем нос, раздумывая.

— Ладно, — произнес он, наконец. — Кажется, не все плохие дела в деревне твоего шурина творит медведь-призрак, да? Учитывая кражу еды Джосайей и маленьких черных дьяволов, убивающих людей. Как ты думаешь, Питер? Мог медведь тогда распробовать вкус человеческой плоти и начать охотиться на людей?

Питер с хмурым задумчивым лицом кивнул головой.

— Это может быть, Мак Дубх, — допустил он. — И если убийца шастает в лесу, трудно сказать, сколько людей убил медведь, а сколько этот черный дьявол.

— Но кто этот маленький черный дьявол? — спросила Бри. Мужчины переглянулись и почти в унисон пожали плечами.

— Это, должно быть, сбежавший раб, не так ли? — сказала я, глядя вопросительно на Джейми. — Иначе я не понимаю, зачем свободный негр в здравом уме будет шататься в дикой глуши один.

— Может быть, он не в здравом уме, — предположила Бри. — Независимо раб он или свободный, но если он сеет вокруг себя смерть…

Она бросила встревоженный взгляд вокруг и положила руку на Джемми, который, завернутый в одеяло, спал рядом с ней на земле.

Мужчины инстинктивно взглянули на свое оружие, и даже я потянулась к ножу, который носила под передником и использовала для рытья корений и копания в земле.

Лес внезапно показался зловещим и навевающим клаустрофобию. Слишком легко было предположить, что в тени кто-то скрывается, а постоянный мягкий шелест листьев приписать крадущимся шагам или трению шкуры о кусты.

Джейми кашлянул.

— Ваша жена ничего не упоминала о чернокожих дьяволах, Питер?

Бьюли покачал головой. Беспокойство, вызванное рассказом Джосайи, все еще отражалось на его морщинистом лице, но крошечная смешинка мерцала в его глазах.

— Нет, не могу сказать, чтобы упоминала. Единственное, что я могу вспомнить по этому поводу — это Черный человек с Запада.

— Кто это такой? — с любопытством спросил Джосайя.

Питер пожал плечами и поскреб в бороде.

— Вообще-то я не могу сказать, что это человек. Шаманы говорят, что в каждом из четырех направлений живет свой дух, и у каждого свой цвет. Они призывают Красного человека с востока помочь тому, за которого молятся, потому что красный — это цвет удачи и успеха. На севере — Синий человек, и его имя — беды и поражение, так что к нему обращаются, чтобы причинить немного зла врагу. На юге — Белый человек, это мир и счастье, ему молятся за женщин и детей и все такое.

Джейми выглядел заинтересованным и немного пораженным.

— Это очень похоже на четыре стороны мира в Шотландии, Питер, не так ли?

— Ну, в общем, да, — согласился Питер, кивнув головой. — Странно, правда? У чероки такая же вера, как у горцев?

— О, не так уж странно, — Джейми обвел рукой темный лес за пределами освещенного костром круга. — Они живут так же, как мы. Охотятся и живут в горах. Почему они не могут видеть то, что видим мы?

Питер медленно кивнул, но Джосайю этот философский вопрос не заинтересовал.

— А кто тогда этот Черный человек с запада? — нетерпеливо спросил он. И Джейми, и Питер, как один, повернули к нему головы. Эти мужчины совсем не походили друг на друга — Питер был коротким и приземистым человеком с густой бородой, Джейми высоким и элегантным, даже в его охотничьей одежде — и все-таки в их глазах было нечто одинаковое, что заставило меня почувствовать мурашки на спине.

— Запад — дом мертвых, — сказал Джейми тихо, и Питер серьезно кивнул.

— А черный человек с запада — сама смерть, — добавил он. — Или так считают чероки.

Джосайя пробормотал, что не особо верит в это, а Брианна верила еще меньше.

— Я не думаю, что злобный дух с запада бродит по лесу, колотя людей по голове, — заявила она решительно. — Джосайя видел человека. И это был чернокожий мужчина. Следовательно, это был свободный негр или сбежавший раб. И учитывая обстоятельства, я голосую за сбежавшего раба.

Я не была уверена, что это был вопрос для демократического волеизъявления, но согласилась с ней.

— Здесь другой вопрос, — сказала она, оглядываясь. — Что если этот маленький черный человек несет ответственность за съеденных людей? Ведь некоторые африканские рабы — каннибалы, не так ли?

Глаза Питера Бьюли широко распахнулись, так же как и глаза Бердсли. Кеззи бросил испуганный взгляд через плечо и придвинулся ближе к Джосайе.

Джейми, однако, это предложение позабавило.

— Ну, в Африке ты могла бы наткнуться на каннибалов, — согласился он. — Хотя я не могу сказать, что слышал о них среди рабов. Я не думаю, что они были бы желательными слугами в доме. Люди бы боялись повернуться к ним спиной из-за страха быть укушенными за зад.

Это замечание заставило всех рассмеяться и несколько уменьшило напряжение. Люди начали шевелиться и готовиться ложиться спать.

Мы озаботились укладыванием еды в две седельные сумки, которые Джейми повесил на дерево на приличном расстоянии от лагеря. Даже если призрак-медведь был менее могущественным, чем предполагалось вначале, все молча согласились, что рисковать не имело смысла.

По большей части мне удавалось не обращать внимания на тот факт, что мы жили в дикой местности. Хотя время от времени вещественные проявления этого факта происходили под моим носом: ночные визиты лис, опоссумов и енотов, или случайные нервирующие крики пантер, с их странным подобием плачу женщин или маленьких детей. Сейчас было тихо. Но находясь в центре ночных гор, погруженных в абсолютную темноту, слушая тайный ропот деревьев над головами, было невозможно притворяться, что находишься где угодно, но не во власти первобытного леса, или сомневаться, что дикая местность может поглотить нас, не оставив никакого намека на наше существование.

Несмотря на все свое логическое мышление, Брианна ни в коей мере не была нечувствительна к шепотам леса — не с маленьким ребенком, которого нужно охранять. Она не помогала с подготовкой лагеря ко сну, а сидела рядом с Джемми, заряжая свой мушкет.

Джейми после быстрого взгляда на дочь заявил, что он и она будут сторожить первые; Джосайя и я — следующие, а Питер и Кеззи — последние. Прежде мы не выставляли стражу, но никто не стал возражать.

Долгий день в седле — самое лучшее снотворное. Я легла на землю рядом с Джейми, страшно благодарная уже за то, что могла принять горизонтальное положение, которое компенсировало твердую постель. Джейми мягко положил руку мне на голову; я повернула лицо и поцеловала его ладонь, чувствуя себя в безопасности и защищенной.

Питер и близнецы Бердсли тут же заснули; я могла слышать их храп с обратной стороны костра. Я сама почти засыпала, убаюканная тихим разговором между Джейми и Бри, когда тон их беседы изменился.

— Ты тревожишься за своего мужа, nighean? [275]— спросил он мягко.

Она издала тихий несчастливый смешок.

— Я тревожусь с тех пор, как его повесили, — сказала она. — Теперь я еще и боюсь, — добавила она.

Джейми произвел низкий звук в горле, который он считал успокоительным.

— Он сейчас не в большей опасности, чем был в прошлую ночь, девочка, и в любую ночь с тех пор, как уехал.

— Верно, — ответила она сухо. — Но то, что я не знала о медведях-призраках и чернокожих убийцах, еще не означает, что там их нет.

— Я думаю точно также, — ответил он. — Но он не будет в большей безопасности от того, что ты боишься за него, не так ли?

— Нет. Ты думаешь, это успокоит мой страх?

В ответ раздался тихий грустный смешок.

— Я так не думаю.

Последовало короткое молчание, прежде чем Брианна заговорила снова.

— Я только думаю. Что я буду делать, если он действительно… не вернется? Днем со мной все в порядке, но ночью я не могу не думать…

— О, — произнес он тихо. Я видела, как он запрокинул голову, глядя на сверкающие вверху звезды. — Сколько ночей за двадцать лет, nighean, сколько часов я провел, думая, жива ли моя жена, и как ей живется. Она и мой ребенок…

Его рука нежно провела по моим волосам. Брианна ничего не сказала, но произвела тихий невнятный звук.

— Для этого есть Бог. Беспокойство не поможет, но молитвы могут помочь. Иногда, — добавил он честно.

— Да, — произнесла она, притворяясь спокойной, — но если…

— И если бы она не вернулась ко мне, — прервал он ее твердо, — если бы ты не появилась, если бы я никогда не узнал или узнал бы наверняка, что вы обе мертвы… — он повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и я почувствовала, как он пошевелился, убрав руку с моих волос и протянув другую, чтобы коснуться ее. — Тогда я все равно бы жил, nighean, и делал то, что нужно. Ты тоже.

Глава 82 Темное небо

Роджер обливался потом, с трудом пробираясь сквозь дерби ликвидамбра и болотного дуба. Он находился где-то рядом с водой; он еще не мог слышать ее шум, но ощущал свежий смолистый запах какого-то растения, которое обычно росло по берегам рек. Он не знал, как оно называется, но он узнал запах.

Ремешок его походного мешка зацепился за сук, и он дернул его, вызвав небольшой дождь из желтых листьев, которые запорхали вокруг него, как бабочки. Он был рад воде и не только оттого, что испытывал жажду. Хотя ночи были холодные, днем было достаточно жарко, и он опустошил флягу еще до полудня.

Однако больше, чем воды, он жаждал открытого пространства. Здесь в долине заросли кизила и магнолии были так обильны, что он едва видел небо, а там где солнце пробивалось сквозь листву, густая трава достигала колен, и колючие листья падуба цеплялись за одежду и волосы.

Он ехал на муле Кларенсе, который больше подходил для дикой местности, чем лошади, но некоторые места даже для него были непроходимы. Он оставил спутанного мула вместе со скаткой и седельными сумками на возвышенности и стал пробираться сквозь кусты, чтобы достигнуть следующего пункта для измерения.

Каролинка, громко хлопая крыльями, вылетела из ближнего куста и заставила его сердце практически остановиться. Он застыл на месте с отдающимися в ушах ударами сердца. На ветках сидела орда маленьких длиннохвостых попугаев, громко чирикая и разглядывая его с дружелюбным любопытством. Потом что-то их спугнуло, и они взлетели, как яркие стрелы, исчезнув среди деревьев.

Было жарко; он снял сюртук и обвязал его за рукава вокруг талии, потом вытер лицо рукавом рубашки и продолжил продираться сквозь поросль. Астролябия на ремешке болталась на его шее. С вершины горы он смог рассмотреть укутанные туманом долины и покрытые лесом горные хребты и получил удовольствие от мысли, что это принадлежит ему. Здесь же внизу в борьбе с плетями дикого винограда, куртинами лисохвоста и бамбукообразными зарослями тростника, возвышающимися над его головой, мысль о владении показалась ему смешной — кому нужно это гребаное дикое болото?

Единственное, к чему он стремился — это поскорее провести измерения и вернуться на возвышенность. Даже под сенью гигантских деревьев девственного леса для человека было достаточно воздуха. Огромные ветви тюльпанных деревьев и каштанов образовывали навес, который плохо пропускал солнечные лучи, так что лишь небольшие растения: маленькие дикие цветы, орхидеи и триллиумы — могли расти под ними, а опавшие листья образовывали толстый упругий матрац, в который ноги погружались на несколько дюймов.

Невозможно было представить, что это место может измениться, и все-таки оно изменилось, то есть оно изменится. Он знал это хорошо, даже больше чем знал — он, черт побери, видел это сам! Он водил автомобиль по трассам, проложенным в сердце мест, подобных этому. И все же, пробираясь через заросли сумаха и митчеллы, он знал еще лучше, что это место могло поглотить его в мгновение ока.

Однако абсолютная дикость местности приносила ему своеобразное успокоение. Среди гигантских деревьев и разгула дикой природы он нашел покой, отдохновение от запруды несказанных слов в голове, от молчаливого беспокойства в глазах Брианны, от оценивающих взглядов Джейми, не осуждающих, но висящих, как Дамоклов меч, над душой. Отдохновение от жалостливых и любопытных взглядов, от постоянных усилий, которые требуются, чтобы говорить, от памяти о способности петь.

Он скучал по ним всем, особенно по Бри и Джему. Он редко видел связные сны в отличие от Бри — что она сейчас пишет в своем дневнике? — но сегодня утром он проснулся от яркого ощущения, что Джем ползает по нему, как он обычно любил делать, с любопытством тыча пальцами ему в лицо, исследуя глаза, уши, нос и рот, словно ища потерянные слова.

Он совсем не говорил в первые несколько дней своей экспедиции, испытывая сильное облегчения от того, что не обязан это делать. Теперь он начал говорить снова, и хотя хриплые искореженные звуки, вылетающие из его горла, ему не нравились, его это не волновало, так как его все равно никто не слышал.

До него донеслось бульканье воды, и он, прорвавшись сквозь стену молодых деревцев ивы, увидел ручей с мерцающей от солнца водой. Встав на колени, он попил и умыл лицо, потом выбрал место на берегу, с которого можно было проводить измерения. Он достал толстый журнал, чернила и перо из висящей на плече кожаной сумки и вытащил из-под рубашки астролябию.

В его голове зазвучала песня. Песни прокрадывались туда, когда он терял бдительность, и их мелодии звучали в его внутреннем ухе, как сирены на скалах, готовых разнести его на куски.

Но не эта. Он улыбнулся, прицеливаясь сквозь меридиан астролябии на дерево на противоположном берегу. Это была детская песенка-считалка, которую Бри пела Джемми. Одна из тех ужасных песен, от которых, если они попали в голову, невозможно было избавиться. Когда он сделал измерения и записал их в журнал, он уже тихо напевал, игнорируя резкие немелодичные звуки.

— …му-равьи мар-шируют один за дру-гим…

«Пять тысяч акров. Что, черт возьми, он должен с ними делать?»

— Вниз на землю… прочь от дождя та-та-та-та…

Я поняла, почему мое присутствие было так важно для Цацави, сразу же, как узнала название деревни — Калануи или Воронья деревня. Я не видела воронов по дороге, но слышала хриплый крик одного из них с дерева.

Деревня располагалась в очаровательном месте, в узкой долине у подножия горы, и была окружена небольшими полями и садами. Вдоль долины бежала небольшая речка, которая после небольшого водопада исчезала в зарослях тростника, сияющего пыльным золотом в солнечном свете начала дня.

Нас встретили с большим энтузиазмом и сердечностью, щедро угостили и развлекали в течение дня и ночи. На второй день мы были приглашены на ритуал, который, как я поняла, являлся обращением к охотничьему богу индейцев-чероки с просьбой помочь экспедиции, которая должна была начаться на следующий день.

До встречи с Джексоном Джоли мне не приходило в голову, что индейские шаманы так же отличаются друг от друга, как христианские священники. К этому времени я сталкивалась с несколькими их представителями, но, не владея языком, не понимала, что быть шаманом еще не значит обладать личным магнетизмом, духовной силой или даром проповедника.

Наблюдая, как собравшимися в доме тестя Питера Бьюли людьми постепенно овладевает сонливость, я поняла, что независимо от того, обладает ли Джексон Джоли магнетизмом или даром общаться с духами, ему печально недоставало таланта красноречия.

Я обратила внимание на смиренное выражение на лицах его паствы, когда он занял свое место перед очагом, завернутый в шаль из красной фланели, и с маской в виде головы птицы. Когда он начал говорить нараспев громким гудящим голосом, женщина рядом со мной тяжело переступила и вздохнула.

Вздох был заразителен, но не так, как зевота. Через несколько минут половина людей вокруг меня зевала, и из их глаз слезы текли, как фонтаны. Мои челюстные мускулы болели от усилий держать рот закрытыми, и я видела, как Джейми мигал, как сова.

Исполняющий свою роль с большим энтузиазмом, шаман был также очень скучным. Единственным человеком, на которого его песнопения произвели впечатление, был Джемми, который сидел на руках Брианны и смотрел на шамана, испуганно открыв рот.

Молитва об удачной охоте была довольно монотонной с бесконечными повторениями «Хай! Хайюа’ханива, хайюа’ханива, хайюа’ханива…» Потом пошли небольшие вариации на эту тему с каждым стихом, заканчивающимся неожиданным и громким «Йохо!», как будто мы плыли на пиратском корабле с бутылкой рома.

Однако конгрегация и в этой части молитвы не выказала большого энтузиазма, и я подумала, что дело было не в самом шамане. Медведь-призрак изводил деревню в течение многих месяцев, и они, должно быть, проводили эту церемонию несколько раз, хотя и без особого успеха. Дело не в том, что Джексон Джоли был плохим проповедником, просто его паства потеряла веру.

После окончания молитвы, Джолли что-то сказал, подчеркивая свою речь топаньем ноги, потом достал волшебную палочку из мешочка, поджег ее, сунув в огонь, и замаршировал по комнате, дымя на людей. Толпа вежливо раздалась, когда он приблизился к Джейми и обошел его и близнецов Бердсли несколько раз, что-то распевая и окуривая их ароматным дымом.

Джемми посчитал это очень забавным. Также считала его мать, которая стояла с другой стороны от меня, сотрясаясь от подавленного смеха. Джейми стоял высокий и прямой, выглядя очень торжественно, когда Джоли — мужчина весьма низенького роста — прыгал вокруг него, как лягушка, а потом поднял полу его сюртука, чтобы окурить ему зад. Я не смела взглянуть на Брианну.

Закончив эту фазу церемонии, Джоли занял свою позицию возле очага и начал снова петь. Женщина рядом со мной закрыла глаза и немного скривила лицо.

Моя спина начинала болеть. Наконец, шаман завершил свои действия громким криком. Он снял маску и вытер трудовой пот со лба, выглядя весьма довольным собой. Глава деревни поднялся для речи, и люди зашевелились.

Я как можно незаметнее потянулась и задалась вопросом, что же будет на ужин. Отвлеченная этими мыслями, я не заметила сначала, что движение вокруг меня стало более интенсивным. Потом женщина рядом со мной внезапно выпрямилась и что-то произнесла громким голосом. Она склонила голову набок, прислушиваясь.

Вождь сразу же прекратил говорить, и все стали смотреть вверх. Тела напряглись, а глаза широко раскрылись. Я услышала это тоже, и гусиная кожа покрыла мои плечи. Воздух был полон звуками хлопающих крыльев.

— Что это? — спросила Брианна, глядя вверх, как и все остальные. — Схождение Святого духа?

Я не имела понятия, но звуки становились все громче и громче. Воздух начал вибрировать, а шум уже напоминал непрерывный раскат грома.

— Циква! — крикнул один мужчина, и началось массовое бегство к двери.

Выбежав из дома, я сначала решила, что внезапно налетела буря. Небо было темным, воздух наполнен гулом, странный тусклый свет мерцал повсюду. Но в воздухе не ощущалось влажности, а мой нос заполнил специфический запах — не дождя. Определенно не дождя.

— Птицы, Боже мой, это птицы! — услышала я голос Брианны посреди хора изумленных криков. Все стояли на улице, глядя вверх. Несколько детей, напуганных шумом и темнотой, принялись плакать.

Это было пугающее зрелище. Я никогда не видела ничего подобного так же, как и большинство чероки, если судить по их реакции. Казалось, земля дрожала, а воздух вибрировал от взмаха крыльев, как барабан, по которому били обезумевшие руки. Я чувствовала его пульс на свое коже, а мой платок рвался в воздух, словно хотел улететь.

Растерянность толпы длилась недолго. Тут и там раздались крики, и люди резко помчались к домам, выбегая оттуда уже с луками. В течение нескольких секунд град стрел взмыл в облако из птиц, и пернатые тела, пронзенные стрелами, упали на землю окровавленными каплями.

Тела не были единственными предметами, падающими с неба. Сочная капля ударила меня по плечу, и я увидела целый дождь ядовитых осадков, которые поднимали маленькие облачка пыли, падая на землю. Перья плавали в воздухе, как парашютики одуванчика, и временами большие перья из хвоста или крыльев летели вниз, как маленькие ланцеты, вращаясь от ветра. Я торопливо бросилась в убежище под свисающий край крыши, где уже укрылись Брианна с Джемми.

Мы с изумлением смотрели, как индейцы, толкая друг друга, стреляли так быстро, как могли, посылая одну стрелу за другой. Джейми, Питер Бьюли и Джосайя тоже сбегали за ружьями и теперь стреляли, даже не давая себе труд прицелиться. В этом не было необходимости, промахнуться было невозможно. Дети, вымазанные птичьими экскрементами, ныряли среди толпы, подбирая и складывая тушки птиц возле домов.

Это длилось где-то около получаса. Мы присели под навесом, полуоглушенные шумом и загипнотизированные зрелищем. После первого испуга Джемми прекратил плакать, но прижимался к матери, пряча голову под ее платком.

Выделить отдельных птиц в этом необъятном потоке было невозможно. Это была река из перьев, заполнившая небо от края до края. За хлопаньем крыльев я могла слышать крики птиц — непрерывный шум, словно ураганный ветер мчался через лес.

Наконец, стая улетела, и ее рваный край, состоящий из отставших птиц, скрылся за горой.

Все в деревне вздохнули, как один. Я видела, как люди терли уши, пытаясь избавиться от шума крыльев. Посреди толпы с сияющим видом и горящими глазами стоял Джексон Джоли, весь в перьях и зеленоватых подтеках и, раскинув руки, что-то говорил. Стоящие рядом люди бормотали в ответ.

— Мы благословлены, — перевела для меня потрясенная сестра Цацави. Она кивнула на Джейми и близнецов Бердсли. — Древний Белый послал нам добрый знак. Они найдут злого медведя.

Я кивнула, все еще чувствуя себя ошеломленной. Брианна возле меня наклонилась и подняла мертвую птицу, держа за пронзившую ее стрелу. Это была красивая птичка с изящной дымчато- голубой головкой и темно-желтыми перьями на грудке; оперение крыльев было красновато- коричневое.

— Это он? — спросила она тихо.

— Думаю, да, — ответила я также тихо. Я протянула палец и осторожно коснулась гладкого оперения. Я никогда не видела его прежде, но была совершенно уверена, что птица, которой я касаюсь, являлась странствующим голубем.

Охотники ушли на рассвете следующего дня. Брианна с неохотой рассталась с Джемми, но запрыгнула в седло с такой легкостью, что я подумала: она не станет скучать по нему во время охоты. Что касается Джемми, то он был слишком занят, роясь в корзинках под нарами, и не обратил внимания на отъезд матери.

Женщины провели весь день, ощипывая, жаря, коптя и обваливая голубей древесным пеплом; воздух был полон дыма и аромата жареной голубиной печени. Я тоже помогала с голубями, перемежая работу интересными разговорами и взаимовыгодным бартером, прерываясь время от времени, чтобы взглянуть на горы, куда ушли охотники, и возносила краткую молчаливую молитву за них и за Роджера.

Я привезла с собой двадцать пять галлонов меда, а также ряд европейских трав и семян из Уилмингтона. Торговля шла бойко, и к вечеру я выменяла свои запасы семян на некоторое количество дикого женьшеня, клопогон и настоящую редкость — чагу. Этот огромный бородавчатый гриб, растущий на старых березах, использовался, как мне сказали, для лечения рака, туберкулеза и язв. «Полезная вещь для любого врача», — решила я.

Мед я обменяла на те же двадцать пять галлонов подсолнечного масла. Оно было разлито в кожаные бурдюки, которые лежали под навесом, как маленькая кучка ядер. Я останавливалась, с удовлетворением посматривая на них, каждый раз, когда выходила наружу, и воображала ароматное мягкое мыло, которое можно сделать с его помощью. Больше никаких рук, воняющих жиром сдохшей свиньи! И если повезет, то я смогу продать большую его часть по достаточно хорошей цене, чтобы собрать деньги для проклятой Лаогеры, лопни ее глаза.

Следующий день был проведен в саду с другой сестрой Цацави, которую звали Сунджи. Она была высокой женщиной около тридцати лет, имела приятное лицо и знала несколько слов по- английски, тогда как мой чероки ограничивался словами: привет, хорошо и больше.

Несмотря на все укрепляющееся взаимопонимание с индейскими леди, я не могла точно определить, что означает имя «Сунджи». В зависимости от того, с кем я разговаривала, это слово означало «лук», «мята» или даже «норка». После длительных объяснений я пришла к выводу, что имя не означало ни одно из этих вещей, а скорее указывало на какой-то сильный аромат.

Яблони в саду были еще молодыми и тонкими, но на них было достаточное количество желто- зеленых фруктов, которые вряд ли произвели бы впечатление на Лютера Бербанка, [276]но имели прекрасную хрусткую мякоть и кисловатый вкус — великолепный антидот к сальному вкусу голубиной печени.

Сунджи определила двух своих дочерей присматривать за Джемми и, очевидно, проинструктировала их быть осторожными, указывая в сторону леса.

— Хорошо, приехал убийца медведей, — сообщила она, повернувшись ко мне и держа корзину с яблоками на бедре. — Этот медведь не говорит с нами.

— О, ага, — ответила я, глубокомысленно кивая головой. Одна из леди услужливо разъяснила, что дух медведя откликнется на призыв шамана, и охотники с ним встретятся. Учитывая цвет медведя и его злобный нрав, совершенно очевидно, что это не настоящий медведь, а некий недобрый дух, который решил проявить себя в форме медведя.

— Ага, — сказала я уже более разумно. — Джексон упоминал про Древнего Белого, он имел в виду медведя?

Другая женщина, которая назвалась английским именем Анна, удивленно рассмеялась.

— Нет, нет! Древний Белый — огонь.

С вмешательством других леди я, наконец, поняла, что огонь, будучи мощной стихией и оттого уважаемый, являлся также благословенной сущностью. Обычно к белым животным относились с уважением и рассматривали их как курьеров, несущих послание из другого мира — здесь одна или две женщины украдкой взглянули на меня — но поведение этого медведя было им непонятно.

Зная о медведе и «черном маленьком дьяволе» из рассказа Джосайи Бердсли, я могла понять их. Я не хотела вовлекать Джосайю, но осторожно упомянула, что слышала истории о чернокожем мужчине в лесу, который совершал разбойные нападения. Они слышали о нем?

«О, да», — уверили они меня, но я не должна беспокоиться. Небольшая группа черных жила «там» — кивок на противоположный конец деревни, в сторону невидимых отсюда зарослей тростника в долине. Возможно, эти люди были демонами особенно, если они прибыли с запада.

А возможно нет. Охотники из деревни обнаружили их и внимательно следили за ними в течение нескольких дней. Они сообщили, что черные люди живут бедно, одеты в обноски и не имеют хороших домов. Это не похоже на то, как должны жить уважающие себя демоны.

Однако их было слишком мало, они были слишком бедны, чтобы совершать набеги, и охотники сказали, что среди них только три женщины, довольно уродливые, которые могли быть демонами. «Черные люди никогда не подходили к деревне, — добавила одна леди, сморщив нос. — Собаки их учуяли бы». На этом беседа закончилась, и мы продолжили собирать зрелые яблоки с деревьев, а маленькие девочки подбирали с земли паданцы.

Домой мы вернулись после полудня, усталые, загорелые и пахнущие яблоками, и обнаружили, что охотники вернулись.

— Четыре опоссума, восемнадцать кроликов и девять белок, — сообщил Джейми, утирая влажной тряпкой лицо и руки. — Мы видели множество птиц, но не стреляли их, кроме ястреба, который был нужен Джорду Гисту для перьев.

Лицо Джейми обветрилось, нос покраснел от солнца, но он был очень весел.

— И Брианна, благослови ее Господь, убила прекрасного лося прямо на другой стороне ручья. Она попала в грудь и сама завалила его и перерезала горло, хотя это было рискованно, животное все еще дергалось.

— О, хорошо, — без особого воодушевления сказала я, представляя себе острые копыта и смертельные рога в непосредственной близости от моей дочери.

— Не беспокойся, сассенах, — сказал он, заметив мою тревогу. — Я ее хорошо научил. Она зашла сзади.

— О, хорошо, — произнесла я несколько желчно. — Полагаю, охотники были впечатлены.

— Очень, — жизнерадостно подтвердил он. — Ты знаешь, сассенах, что чероки разрешают женщинам воевать и охотиться? Не так уж часто, — добавил он, — но время от времени какая-нибудь дама становится, как они называют, «боевой женщиной». И тогда мужчины следуют за ней.

— Очень интересно, — произнесла я, пытаясь проигнорировать видение Брианны, возглавляющей военный набег чероки. — Врожденное, я полагаю.

— Что?

— Ничего, не обращай внимания. Вы встречали каких-либо медведей, или были слишком заняты обсуждением антропологических фактов.

Он сузил глаза, глядя на меня поверх полотенца, но ответил довольно спокойно.

— Мы нашли следы медведя. Джосайя видел их. Не только наваленные кучи дерьма, но и деревья, о которые он чесался; у них в коре застрял мех. Он сказал, что у медведя есть одно или два любимых дерева, к которым он будет возвращаться снова и снова, так что если хотите убить его, то нужно расположиться возле дерева и ждать.

— Вижу, в данный момент стратегия не сработала?

— Осмелюсь сказать, сработала бы, — ответил он с усмешкой, — только это был не тот медведь. Волосы на дереве были бурыми, а не белыми.

Однако экспедиция не стала провальной. Охотники сделали большой полукруг возле деревни, заходя далеко в лес, потом отправились вниз по реке. И на мягкой почве долины возле зарослей тростника обнаружили следы.

— Джосайя сказал, что эти следы отличаются от следов медведя, мех которого мы нашли, и Цацави думает, что они те же самые, как у медведя, который убил его друга.

Логический вывод всех присутствующих экспертов состоял в том, что медведь-призрак по всей вероятности устроил свое логово в зарослях тростника. Это место было темным и прохладным в жаркое лето и изобиловало птицами и прочей мелкой дичью. В жару там могли скрываться даже олени.

— Вы не сможете проехать там верхом, да? — спросила я. Он покачал головой, вычесывая пальцами листья из своих волос.

— Нет, но там и на ногах не пройти, такие густые заросли. Мы вообще не собираемся туда идти.

План состоял в том, чтобы поджечь тростник с одной стороны и выгнать медведя на плоскую равнину с другой стороны, где его можно было легко убить. Очевидно, это был обычный охотничий прием, особенно когда тростник высыхал и легко загорался. Однако пожар также выгонит из тростников большое количество дичи, и потому в соседнюю деревню, в двадцати милях отсюда, было отправлено приглашение присоединиться к охоте. При удаче может быть набито столько дичи, что ее хватит обеим деревням на зиму, а дополнительное число охотников станет гарантией, что медведь- призрак не удерет.

— Весьма эффективно, — сказала я с насмешкой. — Надеюсь, они не выкурят оттуда рабов.

— Что? — он прекратил приводить себя в порядок.

— Чернокожие дьяволы, — ответила я, — или что-то подобное, — и рассказала ему все, что узнала о поселении в тростниках, если оно являлось таковым, и сбежавших рабах, если они являлись ими.

— Не думаю, что это дьяволы, — равнодушно сказал он, садясь передо мной, чтобы я смогла заплести его волосы в косичку. — Но полагаю, опасность им не грозит. Они, должно быть, живут по ту сторону тростниковых зарослей. Но я все же спрошу. Время есть, охотники из Канугалуи прибудут через три-четыре дня.

— О, хорошо, — сказала я, аккуратно завязывая ремешок бантиком. — Вы успеете съесть все голубиные печени.

Следующие несколько дней прошли вполне приятно, но с возрастающим чувством ожидания, которое достигло своей кульминации в день, когда должны были прибыть охотники из Канугалуи, так называемой тернистой деревни. Я задавалась вопросом, были ли они приглашены, как эксперты в области охоты в непроходимых дебрях, но воздержалась от вопросов. Джейми обладал способностью подхватывать незнакомые слова, как вшей, но я не хотела утруждать его переводом игры слов.

Джемми, кажется, унаследовал способность деда к языкам, и к концу недели нашего пребывания среди индейцев его словарный запас увеличился вдвое, причем половину его составляли английские слов, а половину — слова на языке чероки, которые не понимал никто, кроме его матери. Мой собственный словарь расширился за счет добавления слов «вода», «огонь», «еда» и «помогите!». В остальном я зависела от милости англоговорящих чероки.

После соответствующих церемоний и большого радушного пира — копченая голубиная печень с жареными яблоками — большая группа охотников выступила на рассвете, вооруженная сосновыми факелами и горшками с горящими углями в дополнение к лукам и мушкетам. Проводив их подходящим завтраком из кукурузной муки, смешанной с голубиной печенью и свежими яблоками, те, кто не участвовал в охоте, вернулись в хижины проводить время за плетением, шитьем и разговорами.

День был жарким и душным. Ни ветерка не пролетало над полями, где сухие стебли собранной кукурузы и подсолнечника лежали, как раскиданные палочки для игры в бирюльки. Никакое движение воздуха не тревожило пыль на деревенской улице. «Хороший день для поджога», — подумала я. Сама же я предпочла найти убежище в прохладном полусумраке дома Сунджи.

Во время беседы мне пришло в голову выяснить значения компонентов, составляющих амулет Найавене. Хотя она была врачевателем народа тускарора, и верования могли отличаться, но меня очень интересовали летучие мыши.

— Про летучих мышей есть сказание, — начала Сунджи, и я спрятала улыбку. Чероки сильно походили на шотландцев, особенно, с точки зрения любви к различным историям. Мне довелось услышать немало историй за время пребывания в деревне.

— Животные и птицы решили играть в мяч, — сказала Анна, довольно бойко переводя за Сунджи. — В то время летучие мыши ходили на четырех ногах, как другие звери. Но когда они явились, другие звери сказали, что не возьмут их в игру, так как они слишком маленькие. Летучим мышам это очень не понравилось.

Сунджи состроила гримасу, изображая раздосадованную летучую мышь.

— Тогда летучие мыши отправились к птицам и предложили играть на их стороне. Птицы согласились, взяли листья и палочки и сделали для них крылья. Птицы выиграли, а летучим мышам так понравились крылья, что…

Сунджи резко замолчала, подняв голову и принюхиваясь. Все вокруг примолкли. Женщина поднялась, быстро пошла к выходу и выглянула наружу.

Я ощущала запах дыма уже в течение часа, как только задул ветерок, но сейчас запах стал значительно сильнее. Сунджи вышла на улицу, я и другие женщины последовали за ней; иглы беспокойства кололи мою кожу.

Небо начало темнеть от дождевых облаков, но дымное облако, черное пятно над дальними деревьями, было еще темнее. Налетел ветер, громоздясь на краю приближающегося шторма, и потоки сухих листьев покатились мимо нас со звуком множества бегущих маленьких ног.

В большинстве языков есть односложные слова, которые используются при внезапном возникновении тревожной ситуации; у чероки тоже. Сунджи произнесла что-то, незнакомое мне, но значение высказывания было ясно. Одна из молодых женщина облизала палец и подняла его вверх, но жест был совсем не нужен. Я чувствовала ветер на своем лице; он поднимал мои волосы и холодил шею. Он дул от дымного облака на деревню.

Анна потянула воздух, и я увидела, как она напряглась, готовая к действиям. И тут все женщины задвигались; они бросились вдоль улицы, зовя своих детей, останавливаясь временами, чтобы схватить с забора и бросить в поднятый подол юбки вяленое мясо, подхватить мимоходом косы лука и кабачки.

Я не знала, где был Джемми; одна из старших девочек взяла его с собой, и теперь в волнении я не могла вспомнить ее. Подобрав свои юбки, я бросилась вдоль улицы, заглядывая в каждый дом без разбора в поисках мальчика.

Нашла я его в пятом доме, где он крепко спал вместе с несколькими детьми различных возрастов на буйволовой шкуре. Я не смогла бы увидеть его, если бы не его яркие волосы, которые блестели, словно маяк, в темноте дома. Я, как можно мягче, разбудила детей и взяла на руки Джемми. Он тут же проснулся и стал оглядываться вокруг, сонно мигая.

— Иди к бабе, милый, — сказала я. — Мы идем на улицу.

— Идем к лошадке? — спросил он, оживляясь.

— Прекрасная мысль, — ответила я, пристраивая его на бедре. — Пойдем, посмотрим лошадку.

Запах дыма стал намного более сильным, когда мы вышли на улицу. Джемми закашлялся, а я при каждом вздохе чувствовала во рту резкую горечь. Эвакуация была в полном разгаре; люди — в основном, женщины — поспешно выходили из домов, подталкивая перед собой детей и неся свертки имущества. Однако ни паники, ни тревоги не ощущалось в этом торопливом уходе; все казались довольно спокойными. Мне пришло в голову, что деревня, находясь так близко к лесу, время от времени должна была подвергаться такому риску. Без сомнения, жители сталкивались с лесными пожарами прежде и знали, как себя вести.

Эта мысль немного успокоила меня, но тут я осознала, что постоянное шуршание сухих листьев на самом деле было потрескиванием приближающегося огня, и мое спокойствие мгновенно исчезло.

Большинство лошадей взяли с собой охотники. Когда я подошла к загону, там оставалось только три лошади. Старик-индеец сидел на одной и держал за поводья Иуду и другую лошадь. Иуда был оседлан, а к задней луке были привязаны седельные сумки. Увидев меня, индеец улыбнулся и что- то крикнул, указав на Иуду.

— Спасибо, — прокричала я в ответ. Мужчина наклонился и ловко подхватил Джемми из моих рук, а когда я уселась на коня и взяла поводья, он передал мальчика мне.

Лошади беспокоились, прядая ушами и ударяя копытами. Они так же, как мы, понимали, что значит огонь, и любили его даже меньше. Я твердо натянула узду одной рукой, другой крепко прижала Джемми.

— Спокойно, животное, — сказала я коню как можно более властным голосом. — Мы уже едем.

Иуда был полностью согласен со второй моей фразой; он резво бросился к отверстию в ограждении, как если бы это была финишная черта, и выскочил наружу, порвав мои юбки о сучки в изгороди. Мне удалось немного сдержать его, и старик с двумя лошадьми догнал нас.

Он что-то кричал мне, указывая на гору в сторону от огня. Порыв ветра бросил длинные седые волосы на его лицо, заглушая слова. Он отбросил их, но не стал повторять, а вместо этого направил своих лошадей к горе.

Я стукнула Иуду коленями и развернула его, чтобы следовать за мужчиной, но заколебалась и натянула узду. Я оглянулась назад на деревню и увидела, что небольшой поток людей тек в направлении, указанном стариком. Никто не бежал, хотя все шли очень энергично.

Бри прискачет за Джемми, как только поймет, что деревня в опасности. Я знала — она уверена, что я смогу спасти его, но никакая мать в подобных обстоятельствах не успокоится, пока не воссоединится с ребенком. Непосредственная опасность нам не угрожала, поэтому я, выжидая, сдерживала Иуду, несмотря на его усиливающееся беспокойство.

Ветер свистел между деревьями, неся лавины зеленых, красных и желтых листьев, которые прилипли к моей юбке и бокам Иуда осенним конфетти. Небо стало фиолетово-черным, и за свистом ветра и потрескиванием огня я услышала первые раскаты грома. Я ощутила сильный запах приближающегося дождя и почувствовала внезапную надежду. Хороший проливной дождь, вот что требовалось в данной ситуации, и чем скорее, тем лучше.

Джемми был дико возбужден атмосферными явлениями; он колотил толстыми ручками по луке и вопил свои личные воинственные кличи; что-то вроде:

— Угай-угай-угагай!

Иуде было наплевать на его поведение. Мне приходилось прилагать все больше усилий, чтобы удерживать коня; он дергался и приплясывал, совершая неровные круги. Повод, намотанный на мою руку, больно врезался в кожу; голые пятки Джемми выбивали дробь на моих бедрах.

Я уже решила сдаться и отпустить поводья, когда конь внезапно развернулся к деревне и, подняв голову, громко заржал.

Конечно же, там были другие лошади; я увидела, что из леса у противоположного края деревни выскочила группа всадников. Иуда, обрадованный видом других лошадей, с радостью бросился назад, несмотря на то, что нужно было бежать навстречу огню.

Я встретила Брианну и Джейми посредине деревни; у обоих были встревоженные лица. Джемми завопил от радости, увидев свою мать, и бросился ей в руке, едва не свалившись под копыта лошадей.

— Вы убили медведя? — крикнула я Джейми.

— Нет, — крикнул он в ответ, перекрывая рев усиливающегося ветра. — Уходим, сассенах!

Брианна уже была впереди, направляясь к лесу, где исчезали последние жители деревни. Освободившись от ответственности за Джемми, я вспомнила о своих приобретениях.

— Минутку! — крикнула я и соскользнула с седла, бросив поводья Джейми. Он потянулся, чтобы поймать их, и что-то закричал мне вслед, но я не разобрала что.

Мы были возле дома Сунджи, и я увидела кожаные бока бурдючков с подсолнечным маслом. Я кинула взгляд в направлении зарослей тростника. Огонь определенно был ближе; мимо меня пролетали завихрения дыма, и мне показалось, что среди деревьев мелькает пламя. Однако я была уверена, что верхом мы сможем обогнать огонь, а на земле валялась выручка годового урожая меда, и я не собиралась оставлять ее там.

Я заскочила в дом, игнорируя бешеный рев Джейми, и стала дико рыться среди разбросанных корзин, отчаянно надеясь, что Сунджи не взяла их… Они были здесь. Я схватила пучок ремней, сделанных из сыромятной кожи, и выскочила наружу.

Встав на колени среди пыли и дыма, я обернула ремень вокруг шеек двух бурдючков и связала его свободные концы, стягивая кожу так сильно, как могла. Подхватив тяжелую связку я, пошатываясь, бросилась назад к лошадям.

Джейми, увидев, что я делаю, собрал поводья обоих лошадей в одну руку, схватил мешки за импровизированную ручку и забросил на спину Гидеона так, что они свесились по бокам лошади.

— Уходим! — крикнул он.

— Еще один! — крикнула я в ответ, убегая к дому. Уголком глаза я увидела, как он боролся с лошадьми, которые фыркали и рвались прочь от огня. Он вопил что-то нелестное в мой адрес на гэльском, но я ощутила определенную нотку смирения в его голосе и не могла не улыбнуться, несмотря на то, что страх сжимал мою грудь.

Иуда фыркал и закатывал глаза, временами обнажая зубы, но Джейми притянул его голову, крепко держа за уздцы, и мне удалось забросить на коня вторую пару бурдюков с маслом и залезть в седло.

Как только железная хватка Джейми на поводе ослабла, Иуда рванул к подъему в гору. Поводья были в моих руках, но понимая их бесполезность, я просто изо всех сил цеплялась за луку; кожаные мешки больно били меня по ногам.

Шторм был намного ближе сейчас; ветер немного утих, но над головой раздался удар грома; Иуда присел на задние ноги и прыгнул вперед, как заяц. Он ненавидел гром. Помня, что случилось, когда я ехала на нем в грозу в последний раз, я распласталась на его спине, вцепившись, как колючка, с мрачной решимостью не позволить ему сбросить меня во время бешеной скачки.

Мы ворвались в лес, и уже лишенные листьев ветви хлестали меня, как кнуты. Я прижалась ниже к шее коня и зажмурила глаза, опасаясь за них. Иуда стал двигаться более медленно, но было ясно, что он все еще напуган; я чувствовала дрожание его задних ног и слышала дыхание, со свистом вылетающее из ноздрей.

Гром загремел снова, и он, поскользнувшись на мокрых листьях, пошел боком и врезался в плотную стену молодых деревьев. Упругие деревца спасли нас от больших повреждений, и мы, зашатавшись, удержались в вертикальном положении, продолжая двигаться вверх. Осторожно приоткрыв один глаз, я поняла, что каким-то образом Иуда нашел тропу; я могла видеть ее слабый след, петляющий среди густой растительности.

Потом деревья снова сомкнулись вокруг нас, и я видела только множество переплетенных стволов и ветвей с вкраплениями желтой жимолости и алыми вспышками лиан. Густая растительность еще больше замедлила бег лошади, и я смогла, наконец, глубоко вздохнуть и задаться вопросом, где же Джейми.

Гром загрохотал снова, и вслед за ним я услышала пронзительное ржание, но далеко позади. Да, Иуда ненавидел гром, но Гидеон не любил следовать за хвостом другой лошади. Он скоро догонит нас.

Тяжелые капли стукнули меня по лопаткам, и я услышала шелест начинающегося дождя, ударяющего по листьям, деревьям и почве под ногами. Резко запахло озоном, и, казалось, весь лес сделал зеленый вздох, открывая себя для дождя.

Я тоже глубоко вздохнула от облегчения.

Иуда сделал еще несколько шагов и, пошатываясь, остановился. Не ожидая следующего удара грома, я торопливо соскользнула на землю и негнущимися дрожащими пальцами привязала его за поводья к небольшому дереву.

Как раз вовремя. Гром ударил снова; звук был так силен, что я почувствовала его на своей коже. Иуда заржал и встал на дыбы, дергая поводья, но я обмотала их вокруг дерева. Я отскочила в сторону, спасаясь от его паники, и Джейми схватил меня сзади. Он начал что-то говорить, но новый раскат грома заглушил его.

Я повернулась и вцепилась в него, дрожа от запоздалого шока. Дождь полил во всю силу. Он поцеловал меня в лоб, потом потащил под нависающие ветви тсуги, которые задерживали дождь, и потому под ними образовалась прохладная сухая пещера.

Когда адреналин, несущийся по моим венам, начал убывать, я стала озираться вокруг и поняла, что мы были не единственными посетителями этого убежища.

— Смотри, — сказала я, указывая в тень. Следов было немного, но они были довольно очевидны; кто-то ел здесь, оставив аккуратную кучку костей. Животные не были столь аккуратны. Животные также не сгребали опавшие иглы, чтобы сделать удобную подушку.

Джейми моргнул от следующего удара грома и кивнул.

— Да, это место убийцы людей, хотя думаю, что оно не использовалось в последнее время.

— Что?

— Убийца людей, — повторил он. Молния вспыхнула позади него, оставив отпечаток его силуэта на моей сетчатке. — Так они называют часовых, воинов, которые охраняют деревню и останавливают незнакомцев. Видишь?

— Я пока ничего не вижу, — я протянула руку, нащупала его рукава и вступила в убежище его рук. Закрыв глаза, я ждала, когда мое зрение восстановится, но даже за прикрытыми веками я видела вспышки молний.

Гром уходил или, по крайней мере, становился менее частым. Я мигнула и обнаружила, что снова могу видеть. Джейми отдвинулся в сторону, показывая рукой, и я увидела, что мы стояли на выступе, и за нами поднимался склон горы. Под нами, не заметная снизу из-за деревьев, была узкая полянка, очевидно искусственная, единственное открытое место в этих горах. Глядя сквозь ветви, я могла видеть захватывающее зрелище долины вместе с деревней.

Дождь замедлялся. С этого места было заметно, что шторм не образовывал единой массы, а разбивался на несколько грозовых туч; столбы темного дождя свисали с них, как завесы серого бархата, а молчаливые зигзаги молний пронзали темное небо над пиками гор, и вослед им рокотал гром.

Дым все еще поднимался из зарослей тростника короной бледно-серого цвета, почти белого на фоне черного неба. До нас донесся запах горения, смешанный с ароматом дождя. Тут и там пробивались язычки пламени, но было очевидно, что следующий порыв дождя погасит их окончательно. Я также видела людей, который возвращались в деревню, волоча свертки и детей.

Я поискала глазами всадников, но не увидела ни одного, не говоря уже о всаднице с рыжими волосами. Брианна и Джемми были в безопасности? Я внезапно задрожала; изменчивая горная погода менее чем за час сменилась от удушливой жары до промозглой сырости.

— Все в порядке, сассенах? — пальцы Джейми тепло легли на мою шею и мягко потерли позвоночник. Я глубоко вздохнула и расслабилась, насколько могла.

— Да. Как ты думаешь, безопасно сейчас спускаться вниз? — мое единственное впечатление от дороги сюда заключалось в том, что она была узкой и крутой, а теперь она еще и размокла и стала скользкой от грязи и упавших листьев.

— Нет, — ответил он, — но я не думаю… — он резко замолчал, нахмурившись от какой-то мысли, посмотрел на небо, потом на лошадей позади нас. Их силуэты едва виднелись возле дерева, где я привязала Иуду.

— Я хотел сказать, что оставаться здесь не совсем безопасно, — проговорил он, наконец. Его пальцы мягко выбили задумчивую дробь у меня на плече, словно простучали капли дождя.

— Вон та туча быстро приближается. Видишь, молнии бьют по горам, а гром…

Как раз в этот момент резкий раскат грома прокатился по долине. Я услышала пронзительное ржание одной из лошадей и треск ветвей, когда она дергала поводья. Джейми поглядел через плечо.

— Твой конь боится грома, сассенах.

— Да, я заметила это, — сказала я, прижимаясь к нему ближе в поисках тепла. Со следующей волной бури ветер поднялся снова.

— Скорее всего, он сломает себе шею и тебе тоже, если ты будешь иметь несчастье сидеть на нем, когда…

Другой удар грома заглушил его слова, но я поняла, что он имел в виду.

— Мы подождем, — заключил он.

Он поместил меня перед собой, обнял и вздохнул, положив подбородок на мою макушку. Мы стояли в нашем убежище под ветвями тсуги и ждали приближения следующего шторма.

Далеко внизу в тростниках огонь трещал и шипел, а налетевший ветер поднял в воздух дым пожара. На сей раз в сторону от деревни к реке. Я внезапно подумала о Роджере. Где он, нашел ли он себе безопасное убежище от бури?

— Интересно также, где сейчас медведь? — озвучила я вторую половину своей мысли. Грудь Джейми заколебалась от тихого смеха, но гром заглушил его ответ.

Глава 83 Пожар

Роджер проснулся от дыма, царапающего горло. Он откашлялся и снова задремал, представляя в полусне закопченный очаг и сгоревшую колбасу. Продираясь все утро сквозь непроходимые чащи кустов и тростника, он страшно устал и, съев скудный обед, лег на берегу реки отдохнуть в тени черной ивы.

Убаюканный журчанием воды, он, возможно, погрузился бы в глубокий сон, но отдаленный рев заставил его сесть прямо и прислушаться, дремотно помаргивая глазами. Вопль повторился, далекий, но довольно громкий. Мул!

Он вскочил и побежал в направлении крика, потом вспомнил о кожаной сумке, в которой хранились чернила, перья, половинная мерная цепь и драгоценные записи измерений, бросился назад, схватил ее и, разбрызгивая воду, помчался по отмели в направлении истеричного рева Кларенса. Астролябия, подвешенная на кожаном ремешке на шее, болталась на груди. Он затолкал ее под рубашку, чтобы она не цеплялась за кусты, и стал отчаянно искать путь, по которому пришел сюда.

Дым. Он действительно чувствовал запах дыма. Он закашлялся, почти задыхаясь, и горло обожгло такой жгучей болью, что ему показалось, что его шрам лопнул изнутри.

«Иду», — прошептал он мулу. Не было разницы, даже если бы он мог кричать и обладал голосом; ему не сравниться в этом с Кларенсом. Он спутал мула на травянистой полянке на краю зарослей тростника, и не успел далеко углубиться в них.

— Опять, — бормотал он, продираясь сквозь дебри молодого тростника. — Орет… опять… черт побери!

Небо потемнело. Ошеломленный после неожиданного пробуждения, он не соображал, где находится, и только крик Кларенса служил ему ориентиром.

Дерьмо. Что происходит? Запах дыма стал заметно сильнее, и когда его голова очистилась от сна и паники, он понял: что показалось ему неправильным. Птицы, обычно затихающие в середине дня, с паническими криками носились над его головой. Порывы ветра трепали листья тростника, и его лицо горело, но не от влажного и душного тепла, а от сухого жаркого прикосновения, которое задело его лица и породило парадоксальное ощущение холода в его спине. Святой Боже, пожар!

Он глубоко вздохнул, заставляя себя успокоиться. Горячий воздух двигался через заросли, треща сухими стеблями тростника и гоня перед собой стайки певчих птиц и попугайчиков, летевших как брошенные щедрой рукой яркие разноцветные конфетти. Дым набился в легкие, и каждый вздох доставлял ему боль.

— Кларенс! — закричал он так громко, как мог. Бесполезно. За шумом в зарослях тростника он едва мог слышать себя, не говоря уже о муле. Конечно же, глупое животное не дало себя зажарить. Скорее всего, он уже порвал тряпичные путы и ускакал в безопасное место.

Что-то коснулось его ноги, и, посмотрев вниз, он увидел голый чешуйчатый хвост опоссума, скользнувший в кусты. «Что ж, это направление так же хорошо, как и любое другое», — подумал он и нырнул следом в кусты цефалантуса.

Где-то рядом раздалось хрюканье; небольшая дикая свинья выскочила из порослей рвотного чая и перебежала ему дорогу, направляясь влево. Дикая свинья, опоссум — славились ли эти животные хорошим чувством направления? Он мгновение колебался, потом последовал за свиньей; она была достаточно большой, чтобы проложить заметный путь.

След был хорошо виден; маленькие участки вырванной травы и комья земли виднелись тут и там среди кочек. Дым становился гуще, ему пришлось остановиться и откашляться, согнувшись вдвое и схватившись за горло, словно он боялся, что оно может порваться. Смахнув слезы с глаз, он выпрямился и обнаружил, что след исчез. Острое чувство паники сжало его внутренности, когда он увидел струйку дыма, изящно струящуюся через подлесок.

Он сильно сжал кулаки, чувствуя вонзившиеся в ладони ногти и используя эту боль, чтобы сосредоточить свой ум. Он медленно поворачивал лицо, закрыв глаза для концентрации, и искал дуновение свежего воздуха или горячего потока, которые могут подсказать ему, в каком направлении двигаться.

Ничего. Дым был всюду, и его клубы низко стелились над землей. Теперь он мог слышать огонь; хриплое хихиканье, словно кто-то смеялся сквозь полузадушенное горло.

Ивы. Его ум уцепился за эту мысль. На некотором расстоянии Роджер мог видеть их верхушки над зарослями тростника. Ивы растут возле воды, значит там река.

Маленькая красно-черная змея скользнула через его ногу, когда он достиг воды, но он не обратил на нее внимания. Не было времени и не было никакого страха, кроме страха перед огнем. Он бросился в середину потока и упал на колени, наклоняясь лицом, как можно ближе к воде.

Воздух здесь был прохладнее, и он с жадностью глотнул его и снова закашлялся, сотрясаясь от мучительной боли. Куда бежать? В какую сторону? Вниз по потоку или вверх. Какой путь не приведет его прямо в середину пожара? Но не было ничего, кроме чернеющих облаков, и не было никакой подсказки.

Прижав руки к груди, чтобы задушить кашель, он почувствовал бугор кожаной сумки. Замеры. Проклятие; он может смириться с собственной смертью, но не с потерей результатов своего многодневного труда. Спотыкаясь, он подобрался к берегу и стал отчаянно рыться в мягкой почве, вырывая пучки длинной жесткой травы, потом сунул сумку в сделанную яму и забросал ее пригоршнями грязи, ощущая комфорт от ее влаги. Он должен был вспотеть, но пот высыхал, не успев выступить на поверхность кожи.

Камни. Ему нужны камни, чтобы отметить место; камни не горят. Он вернулся назад в воду и стал шарить по дну. О, Боже, вода была холодной, она была влажной. Он схватил большой булыжник, покрытый зеленоватой слизью, и выбросил его на берег. Потом еще рассыпь камней поменьше, потом плоский и еще один достаточно большой. Хватит, огонь уже приближался.

Он торопливо сложил из камней пирамидку и, вверив свою душу Господу, побежал по воде, спотыкаясь и скользя по каменистому дну. Он бежал, пока дым не схватил его за горло, не заполнил его нос, голову и грудь, и петля на шее не выжала из него весь воздух, оставив под веками только черноту с красными искрами огня.

Он боролся. Боролся с петлей, боролся с веревками на руках, боролся в первую очередь с черной пустотой, которая сдавила его грудь и запечатала ему горло, боролся за драгоценный глоток воздуха. Он резко выгнулся, собрав каждую унцию своей силы, и покатился по земле, размахивая освободившимися руками.

Его рука ударилась обо что-то мягкое, и оно удивленно взвизгнуло.

Потом чьи-то руки схватили его за плечи и ноги; его посадили, и он пытался и не мог сделать хотя бы один вдох. Что-то сильно ударило его между лопаток. Он закашлялся и смог протолкнуть достаточно воздуха внутрь, в обугленный центр, и сгусток черной мокроты, теплой и слизистой, как гнилая устрица, поднялся из груди к его языку.

Он выплюнул его, задохнувшись от боли, когда желчь поднялась по его кровоточащему горлу. Потом снова сплюнул и выпрямился, задыхаясь.

Он не обращал внимания ни на что, кроме чуда воздуха и возможности дышать. Ему смутно слышались голоса и мелькали размытые лица, но ничего не имело значения, только поток кислорода в его груди, насыщающий иссушенные клетки, как вода губку.

Влага коснулась его рта и он, моргая, попытался что-нибудь увидеть. Его глазные яблоки были высушены; свет и тень размазывались в однородное пятно, и ему пришлось сильно моргать, пока бальзам слез не оросил их и не пролился прохладой на его лицо. Кто-то держал чашку возле его губ. Женщина с почерневшим от сажи лицом. Нет, не сажа. Он мигнул, прищурился, мигнул еще раз. Она была чернокожей. Рабыня?

Он сделал маленький глоток, не желая прерывать дыхание даже ради удовольствия почувствовать прохладу в саднящем горле, но ощущение было превосходным. Подняв руки, он взялся за чашку и удивился. Вместо ожидаемой боли сломанных пальцев и онемевшей плоти он ощутил здоровые, послушные ему, руки. Он автоматически потянулся к отверстию в горле, ожидая нащупать янтарный мундштук, но нашел только цельную плоть. Он дышал, и воздух проходил через его нос и скользил по горлу. Мир вокруг него дернулся и выровнялся.

Он находился в какой-то хижине. Рядом стояли несколько людей. Большинство из них были черными; все были одеты в лохмотья и выглядели совсем недружелюбными.

Женщина, поившая его водой, казалась испуганной. Он попробовал улыбнуться ей и закашлялся. Она взглянула на него из-под рваной тряпки, повязанной на голове, и он увидел, что белки ее глаз были красными, а веки опухшими. Его глаза, наверное, выглядели так же, если судить по ощущениям. Воздух все еще бы полон дыма, и он мог слышать отдаленный треск лопавшегося от жара тростника — звуки умирающего огня.

Возле двери свистящим шепотом велся разговор. Разговаривающие, нет, спорившие мужчины поглядывали на него со страхом и недоверием. Снаружи полил дождь; Роджер не мог чувствовать его запах, но холодный воздух ударил ему в лицо, и он услышал скороговорку дождя, бьющего по крыше и по деревьям.

Он выпил остаток воды и протянул чашку женщине. Она испуганно отшатнулась, и он, кивнув ей, поставил чашку на землю, потом сильно прижал к своим векам запястья. Волосы на них опалились и осыпались пылью при движении.

Он напрягся, чтобы разобрать слова, но слышал лишь невнятное бормотанье. Мужчины говорили не на английском, не на французском и не на гэльском языках. Он слышал подобные хрипловатые звуки от рабов, которых привозили для продажи в Уилмингтон из Чарльстона. Какой-то африканский язык, или смесь нескольких.

На его коже местами лопнули пузыри, горячие и болезненные. Воздух в хижине был таким плотным и горячим, что пот бежал по его лицу вместе со слезами, но холод коснулся его спины, когда он осознал одну мысль. Он находился не на плантации. В горах плантаций не было, а одиночные хутора были слишком бедны, чтобы держать рабов. Индейцы иногда держали рабов, но не черных.

Существовал только один возможный ответ. Они были маронами, его похитители… его спасители? Сбежавшие рабы, тайно проживающие в зарослях тростника.

Их свобода и, возможно, их жизни зависели от скрытности. И вот он здесь — живая угроза для них. Его внутренности сжались, когда он понял, каким опасным было его положение. Они спасли его из огня? Если так, то они сожалели об этом, если судить по взглядам мужчин возле двери.

Один из спорящих отделился от группы, подошел и сел на корточки, убрав женщину с дороги. Узкие черные глаза пробежались по нему взглядом.

— Кто ты?

Роджер не думал, что мужчину интересовало его имя; скорее, он хотел знать его цели. Возможные ответы закружились в голове Роджера. Что поможет ему?

Не «охотник». Если они примут его за англичанина, охотящегося в одиночестве, они наверняка убьют его. Притвориться французом? Может быть, француз не покажется им таким опасным.

Он сильно моргнул, чтобы очистить зрение, и открыл рот, чтобы произнести: «Je suis Francais- un voyageur», [277]когда острая боль в груди заставила его со свистом вдохнуть воздух.

Под металлической астролябией, раскаленной при пожаре, вспухли и лопнули пузыри, приклеив ее к коже липкой жидкостью. Когда он двинулся, инструмент под своим весом оторвался вместе с прилипшими кусочками кожи, оставив на груди ободранный участок.

Он двумя пальцами вытащил астролябии за кожаный ремешок.

— Из-мере-ния, — прокаркал он, проталкивая слоги через сажу и шрам в горле.

— Хау!

Спрашивающий, выпучив глаза, уставился на золотой диск. Мужчины у двери подошли и, толкаясь, пытались лучше рассмотреть вещь.

Один их них схватил астролябию и потащил ремешок через его голову. Роджер не стал ее удерживать, но расслабился, используя их увлеченность яркой вещицей, чтобы медленно подтянуть под себя ноги. Он старался держать глаза открытыми, преодолевая нестерпимое желание закрыть их; даже приглушенный свет из дверей был болезненным для них.

Один из мужчин поглядел на него и что-то резко произнес. Два человека встали между ним и дверью, уставившись на него налитыми кровью глазами, словно василиски. Мужчина, держащий астролябию, позвал кого-то, и через толпу у дверей протиснулся человек. Точнее женщина.

Она была похожа на других; рваная мокрая от дождя рубашка и кусок ткани, повязанный на голове. Однако было одно существенное различие; тонкие руки и ноги, высовывающиеся из-под рубашки, были загорелыми, коричневыми ногами белого человека. Она не спускала глаз с Роджера, продвигаясь к центру хижины, и только вес астролябии, сунутой ей в руки, отвлек ее внимание.

Высокий костлявый мужчина выдвинулся вперед. Он ткнул пальцем в инструмент и произнес что-то, похожее на вопрос. Она медленно покачала головой, зачаровано проводя по маркировке пальцем, потом перевернула прибор.

Роджер увидел, как плечи ее напряглись, когда она заметила выгравированную надпись, и проблеск надежды вспыхнул в его груди. Она узнала имя Джеймса Фрейзера.

Женщина кинула на Роджера тяжелый взгляд и подошла медленно, но без видимого страха.

— Вы не Джеймш Фрейжер, — произнесла она, и он дернулся, пораженный звуком ее голоса, ясного, но шепелявого. Он мигнул, прищурился и затенил глаза рукой, чтобы рассмотреть ее на фоне света, льющегося из двери.

Она могла быть в любом возрасте от двадцати до шестидесяти, хотя на висках в светло- каштановых волосах седины не было. «Ее лицо состарено не возрастом, а трудностями и голодом», — подумал он. Он улыбнулся ей, и ее рот приоткрылся в рефлекторном ответе, быстрая гримаса, но достаточно долгая, чтобы он смог увидеть, что ее передние зубы были обломаны. Прищурившись, он увидел тонкий шрам, пересекающий одну бровь. Она был много худее, чем описывала Клэр, но это и неудивительно.

— Я не… Джеймс Фрейзер, — согласился он хрипло и закашлялся. Сплюнув сажу и слизь в сторону, он снова повернулся к ней. — Но вы Фанни Бердсли, не так ли?

Он не был уверен, несмотря на обломанные зубы, но выражение шока, пробежавшее по ее лицу, явилось однозначным подтверждением. Мужчинам это имя также было знакомо. Одноглазый раб сделал быстрый шаг вперед и схватил женщину за плечо; другие угрожающе придвинулись ближе.

— Джеймс Фрейзер — отец моей жены, — сказал он быстро, прежде чем они могли схватить его. — Вы хотите узнать… о ребенке?

Подозрение исчезло с ее лица. Она не шевелилась, но в ее глазах появилось какое-то голодное выражение, и ему захотелось отодвинуться.

— Фахни? — высокий мужчина все еще держал руку на ее плече. Его единственный глаз перебегал с женщины на Роджера и обратно.

Она что-то произнесла шепотом и положила ладонь на руку человека на ее плече. Его лицо вдруг стало неподвижным; она повернулась к нему и, смотря в его глаза, заговорила о чем-то низким настойчивым голосом.

Атмосфера в хижине изменилась, в ней появилось замешательство. Прогрохотал гром, но никто не обратил на него внимания. Мужчины смотрели друг на друга и на пару, ведущую тихий спор. Молния вырисовала силуэты людей возле двери. Еще удар грома.

Роджер стоял неподвижно, собирая силы. Его ноги были как резиновые, и каждый вдох обжигал легкие. Если он убежит, он не сможет далеко уйти.

Спор прекратился внезапно. Высокий человек повернулся и сделал резкий жест к выходу, что заставило других мужчин удивленно и сердито заворчать. Однако они пошли к двери.

Когда ветхая дверь за ними закрылась, женщина схватила Роджера за рукав.

— Шкажите мне.

— Не так быстро, — он снова кашлянул, отерев мокроту тыльной стороной ладони. — Вы выводите… меня отсюда… потом я говорю. Все, что я знаю.

— Шкажите мне!

Ее пальцы вцепились в его руку. Ее глаза были налиты кровью от дыма, а коричневые радужки пылали, как угли. Он покачал головой.

Высокий мужчина отодвинул женщину, схватив Роджера за грудки. Что-то замерцало перед глазами Роджера, и среди зловония гари он уловил сильный запах гниющих зубов.

— Ты говоришь ей, или я вырву твои кишки!

Роджер повернулся к мужчине плечом и с усилием отпихнул его.

— Нет, — сказал он упрямо. — Вы отпускаете меня… и я… Тогда я скажу.

Мужчина заколебался; лезвие его ножа слегка дрогнуло. Взгляд его единственного глаза метнулся к женщине.

— Он знает?

Женщина, не отводя глаз от Роджера, медленно кивнула.

— Он знает.

— Это была девочка, — Роджер твердо взглянул в ее глаза, борясь с желанием моргнуть. — Вы сами… это знаете.

— Она жива?

— Выведите меня…

Она не была высокой и большой женщиной, но ее настойчивость, казалось, наполняла хижину. Она буквально дрожала от переполнявших ее чувств. На долгую минуту она впилась взглядом в Роджера, потом развернулась к мужчине и стала что-то горячо говорить ему на странном африканском языке.

Он попытался спорить, но это было бесполезно; поток ее слов хлестал, как вода из пожарного шланга. Он вскинул руки в сердитом подчинении, потом стащил с ее головы платок. Развязав его, он свернул его в подобие повязки, что быстро бормоча.

Последнее, что увидел Роджер перед тем, как мужчина завязал ему глаза, была Фанни Бердсли. Волосы свисали на ее плечи множеством маленьких сальных косичек, а глаза все еще, уставившиеся на его, горели, как тлеющие угольки. Ее обломанные зубы были обнажены, и он подумал, что она укусила бы его, если бы могла.

Они не смогли уйти без спора; хор сердитых голосов следовал за ними некоторое время, и руки щипали его одежду и конечности. Но у одноглазого все еще был нож. Роджер услышал вскрик боли, голоса затихли, и руки больше к нему не прикасались.

Он шел, положив руки на плечи Фанни Бердсли. Он решил, что они были на небольшой поляне, по крайней мере, потребовалось не так много времени, чтобы он почувствовал вокруг себя деревья. Листья касались его лица, и смоляной запах стоял в горячем дымном воздухе. Дождь еще шел, но запах дыма был повсюду. Земля была неровной; ковер из листьев был усыпан камнями, пнями и упавшими ветками.

Под край повязки пробивался свет, и Роджер мог судить о времени суток. Он подумал, что они покинули хижину сразу после полудня, а когда они остановились, свет почти полностью исчез.

Он мигнул, когда повязка была снята. Были поздние сумерки, и они стояли в лощине, уже наполовину заполненной темнотой. Взглянув вверх, он увидел над горами небо, горящее оранжевым и темно-красным цветом; в разрыве облаков сияли ранние звезды.

Фанни Бердсли взглянула на него, выглядя еще меньше под сенью высокого каштана, но такая же решительная, как и в хижине.

У него было много времени, чтобы обдумать разговор. Должен ли он сказать, где находится ребенок? Если она узнает, предпримет ли она попытку забрать ее? И если так, то как это отразится на девочке, сбежавших рабах или на Джейми и Клэр Фрейзерах?

Ни один из них ничего не рассказал о произошедшем в доме Бердсли, кроме того, что он умер от удара. Но Роджер хорошо знал их обоих, чтобы сделать молчаливые выводы из обеспокоенного лица Клэр и преувеличенно безразличного выражения на лице Джейми. Он не знал, что произошло, но Фанни сделала что-то, о чем Фрейзеры предпочли умолчать. Если миссис Бердсли появится в Браунсвилле, чтобы забрать свою дочь, то, конечно, возникнут вопросы, и, возможно, ответы никому не принесут пользы.

Однако столкнувшись с голодом в горящих глазах, он мог сказать только правду.

— С вашей дочерью… все хорошо, — начал он твердо, и из ее горла вырвался тихий полузадушенный звук. К тому времени, когда он закончил говорить, слезы бежали по ее лицу, вымывая в саже бледные русла, но ее глаза оставались широко открытыми и закрепленными на нем, словно она боялась, что моргнув, может пропустить какое-нибудь жизненно важное слово.

Мужчина с настороженным видом стоял немного сзади. Его внимание, в основном, было направлено на женщину, но он иногда бросал взгляды на Роджера и в конце рассказа стоял уже рядом с Фанни, а его единственный взгляд так же блестел, как ее глаза.

— У нее есть деньги? — спросил он. У него были индейские переливы в голосе, а кожа была темной, как мед. Он был бы красив, если бы не лишился одного глаза, вместо которого остался кусок мертвенно бледной плоти под искривленным веком.

— Да, она… унаследовала всю… собственность Аарона… Бердсли, — заверил его Роджер хриплым от долгого разговора голосом. — Мистер Фрейзер… позаботился об этом.

Он вместе с Джейми ездили на слушание суда по делу об опеке над сиротой. Джейми свидетельствовал о личности девочки. Опекунство было передано Ричарду Брауну и его жене, так же как и ее собственность. Они назвали маленькую девочку — из сентиментальных чувств или от гнева — Алисией.

— Даже если она черная?

Он увидел, что взгляд раба метнулся к Фанни Бердсли, потом в сторону. Миссис Бердсли услышала нотку неуверенности в его голосе и развернулась к нему, как гадюка, готовая к удару.

— Она твоя! — прошипела она. — Она не могла быть его, не могла!

— Да, ты говорила, — ответил он с мрачным лицом. — Они дали деньги черной девочке?

Она топнула ногой по земле и стукнула его по лицу. Он выпрямился, отклоняя лицо, но не сделал других попыток избежать ее ярости.

— Ты думаешь, я бы оштавила ее, шмогла бы оштавить ее, ешли бы она была белой, ешли была бы вожможношть, что она белая? — закричала она. Она ударяла его кулаком по рукам и груди. — Это твоя вина, что я должна была оштавить ее, твоя! Ты и твои проклятые черные бока. Прокляни тебя Бог…

Именно Роджер схватил ее за запястья и держал их, позволив ей накричаться до хрипоты, прежде чем она разразилась слезами.

Раб, который смотрел на нее со смесью вины и гнева приподнял руки, словно собираясь протянуть их к ней, и этого маленького движения стало достаточно, чтобы она бросилась в объятия своего любимого, рыдая на его груди. Он неловко обнял ее и крепко прижал к себе, покачиваясь взад и вперед на голых пятках. Он выглядел смущенным и больше не сердитым.

Роджер откашлялся, гримасничая от боли. Раб посмотрел на него и кивнул головой.

— Ты уходишь, человек, — сказал он мягко. Но прежде чем Роджер повернулся, он сказал. — Подожди. Правда, с девочкой все хорошо?

Роджер кивнул, чувствуя невыразимую усталость. Несмотря на адреналин и чувство самосохранения, сил у него не осталось.

— С ней… все хорошо. Они хорошо… позаботятся о ней, — он сделал паузу, ища, что еще можно сказать. — Она красивая, — сказал он, наконец. — Красивая девочка.

На лице мужчины отразилась смесь замешательства и удовольствия.

— О, — произнес. — Это, конечно, от ее мамы, — и он очень нежно погладил ее по спине. Фанни Бердсли прекратила плакать, но стояла тихо, не отрывая лица от его груди. Была уже почти полная темнота, и в глубоком сумраке ее кожа казалась такой же темной, как у него.

На мужчине была изодранная рубашка, насквозь промокшая, и сквозь ее дыры мерцала черная кожа. Но на нем был пояс с подвешенной к нему холстяной сумкой. Он залез в нее одной рукой и, вытащив астролябию, отдал ее Роджеру.

— Вы не оставите ее себе? — спросил Роджер. Он чувствовал себя так, словно стоял на облаке; все выглядело далеким и туманным, и слова, казалось, доносились к нему сквозь вату.

Бывший раб покачал головой.

— Нет, что я буду с ней делать? И потом, — добавил он с кривой усмешкой, — может быть, никто не станет искать тебя, но за ней хозяин уж точно явится.

Роджер взял тяжелый диск и непослушными руками повесил его за ремешок на шею.

— Никто… не станет искать, — сказал он, потом развернулся и ушел, не представляя, куда идет. Сделав несколько шагов, он остановился и оглянулся, но ночь уже поглотила пару.

Глава 84 Сожженный дотла

Лошади немного успокоились, хотя все еще били копытами и дергали головами, когда в отдалении глухо ворчал гром. Джейми вздохнул, поцеловал мою макушку и двинулся к маленькой полянке, на которой они были привязаны.

— Если вам здесь не нравится, — услышала я его голос, — почему вы сюда забрались?

Он говорил успокаивающим голосом, и Гидеон коротко заржал от удовольствия видеть его. Я повернулась, чтобы пойти и помочь ему, но какое-то движение внизу задержало мой взгляд.

Я высунулась вперед с уступа, крепко держась за ветвь тсуги. «Лошадь, — подумала я, — но пришла не с той стороны, где скрывались беженцы». Я осторожно двинулась вдоль хвойных деревьев, поглядывая время от времени сквозь их ветви, и достигла, наконец, места почти на конце узкого выступа, откуда была хорошо видна долина внизу.

Не совсем лошадь, это был…

— Это Кларенс! — крикнула я.

— Кто? — голос Джейми донесся с дальнего края уступа, почти заглушенный шелестом ветвей. Ветер снова усиливался, влажный от дождя.

— Кларенс! Мул Роджера!

Не дожидаясь ответа, я нырнула под нависающие ветви и схватилась за выступающее скальное образование, удерживая сомнительное равновесие. Почти под моими ногами торчали верхушки деревьев, и мне не хотелось свалиться на них.

Без сомнения, это был Кларенс. Я не имела знаний и опыта, чтобы распознать любое четвероногое животное по его стати, но Кларенс перенес в молодости чесотку или другое кожное заболевание, отчего его шкура покрылась белыми пятнами, особенно, вокруг огузка.

Он мчался вприпрыжку по полю, покрытому кукурузной стерней, и очевидно был страшно рад присоединиться к компании. Он был оседлан и без всадника. Увидев это, я потихоньку выругалась.

— Он порвал путы и сбежал, — Джейми появился возле меня, вглядываясь вниз на маленькую фигурку мула. Он показал рукой. — Видишь?

Я увидела кусок веревки, которая болталась вокруг одной из его передних ног и которую я в тревоге не заметила.

— Это лучше, — сказала я. Мои руки вспотели, и я вытерла ладони о свои рукава, не способная отвести взгляд от мула. — Я имею в виду, если он порвал путы, стало быть, Роджер не сидел на нем и значит, не упал и не пострадал.

— А, нет, — Джейми выглядел заинтересованным, но не встревоженным. — Все что ему грозит — это длительная прогулка пешком.

Однако я увидела, как его взгляд переместился вниз по речной долине, заполненной дымом. Он слегка покачал головой и произнес что-то под нос, без сомнения, родственное моему ругательству.

— Интересно, Бог чувствует то же самое, — сказал он громко и искоса взглянул на меня, — когда видит, как люди совершают глупости, но ничего с этим не может поделать.

Прежде чем я смогла ответить, сверкнула молния, и следом бухнул такой громкий удар грома, что я подпрыгнула, отпустив скалу. Джейми схватил меня за руку и оттащил от края. Лошади забились в панике возле своей привязи, и он повернулся к ним, но внезапно замер, все еще держа меня за руку.

— Что? — я посмотрела в том же направлении, но увидела только стену утеса, покрытую небольшими скальными растениями.

Он отпустил мою руку и, не отвечая, пошел к утесу. Точнее, к сожженному огнем мертвому дереву, которое росло возле него. Очень осторожно он протянул руку и щипнул что-то на его коре. Я подошла к нему и увидела, что он держал в руке несколько длинных жестких волос. Белых.

Дождь полил снова, словно собрался промочить все до основания. Со стороны лошадей, которым не нравилось, что их оставили одних, раздалось пронзительное ржание.

Я смотрела на ствол дерева; белые волосы в изобилии застряли в трещинах коры. «У медведя есть любимые деревья для чесания, — вспомнила я слова Джосайи. — Он возвращается к нему снова и снова». Я тяжело сглотнула.

— Возможно, — задумчиво произнес Джейми, — лошадей беспокоит не только гром.

Возможно. Молния высветила деревья далеко вниз по склону, следом прогрохотал гром. Еще одна вспышка, и еще удар грома, словно под нами выстрелила зенитка. Лошади впали в истерику, и я была готова присоединиться к ним.

Я накинула плащ с капюшоном, когда покидала деревню, но и капюшон, и волосы теперь промокли, облепив мой череп, и дождь стучал по голове, как душ из гвоздей. Волосы Джейми также прилипли к его голове, и он гримасничал сквозь потоки дождя.

Он сделал жест «оставайся здесь», но я покачала головой и последовала за ним. Лошадьми овладела полная паника; их влажные гривы свисали над дико вращающимися глазами. Иуда почти вырвал из земли деревце, к которому я его привязала, а Гидеон прижал уши и периодически обнажал большие желтые зубы, словно собирался кого-то укусить.

Рот Джейми напрягся. Он оглянулся на дерево, где мы нашли следы медведя. Сверкнула молния, скалы содрогнулись от грома, и лошади заржали, рванувшись. Джейми покачал головой, принимая решение, и схватил Иуду за уздцы, принуждая того стоять. Очевидно, мы собирались спускаться, несмотря на скользкую тропу.

Я вскочила в седло, взмахнув мокрыми юбками, и, крепко ухватив поводья, пыталась успокоить Иуду, крича ему в ухо ласковые слова. Мы были опасно близко к краю уступа, и я, сильно наклонившись вбок, пыталась отвести его ближе к скале.

Внезапно по всему моему телу пробежало сильное покалывание, словно меня кусали тысячи крошечных муравьев. Я взглянула на свои руки и увидела, что они сияли синим светом. Капюшон слетел с моей головы, и волосы встали торчком, как если бы их подняла гигантская рука.

Воздух внезапно запах серой, и я в страхе оглянулась вокруг. Деревья, скалы и почва — все светилось синим светом. Крошечные змейки ослепительно белых разрядов скользили с шипением по поверхности скалы всего в нескольких ярдах от меня.

Я повернулась, окликая Джейми, и увидела его верхом на Гидеоне; он, повернувшись ко мне, что-то кричал, но слова терялись в вибрирующем воздухе.

Грива Гидеона начала подниматься, словно по волшебству. Волосы Джейми плавали в воздухе, пронизанные синими нитями. Лошадь и его всадник пылали адским огнем, обрисовывающим каждый мускул. Я почувствовал порыв воздуха на моей коже, и затем Джейми прыгнул с седла ко мне, бросая нас обоих в пустоту.

Молния ударила, прежде чем мы коснулись земли.

Я пришла в себя, чувствуя зловоние сожженной плоти и иссушающий горло запах озона. Я чувствовала себя так, словно меня вывернули наизнанку, выставив наружу внутренние органы.

Все еще шел дождь. Некоторое время я лежала неподвижно, позволяя дождю обмывать мое лицо, в то время как мои нейроны начали медленно оживать. Мой палец дергался сам по себе. Я попробовала согнуть его и с некоторым усилием сделала это. Однако прошло еще несколько минут, прежде чем моя нервная система заработала полностью, и я смогла сесть.

Джейми лежал возле меня, раскинувшись на спине в зарослях сумаха, словно тряпичная кукла. Я подползла к нему и увидела, что глаза его были открыты. Он моргнул и дернул мускулом в уголке рта в попытке улыбнуться.

Я не видела крови, и его разбросанные конечности не были согнуты под неестественными углами. Дождь налился в его глазницы, заливая глаза. Он яростно моргнул и повернул лицо, чтобы влага скатилась вниз. Я положила руку на его живот и ощутила его сильный брюшной пульс, медленный, но устойчивый.

Я не знала, сколько времени мы находились без сознания, но и этот шторм закончился. Зарница вспыхнула за отдаленными горами, высвечивая их острые пики.

— «Гром великолепен, — процитировала я, находясь еще в оцепенении, — гром внушителен, но работу делает молния». [278]

— Да, она сделала со мной хорошую работу. Как ты, сассенах?

— Великолепно, — ответила я, чувствуя себя приятно отстраненной. — А ты?

Он испытующе взглянул на меня, но, видимо, пришел к заключению, что со мной все в порядке. Он схватился за куст сумаха и с трудом встал на ноги.

— Я немного не чувствую пальцев ног, — ответил он мне, — но остальное в порядке. Однако лошади… — он взглянул вверх, и я увидела, как двинулось его горло, когда он сглотнул.

Лошади молчали.

Мы находились приблизительно в двадцати футах ниже уступа среди елей и бальзамов. Я была в состоянии двигаться, но не могла заставить себя сделать это и сидела, не шевелясь, в то время как Джейми встряхнулся и начал подниматься назад на сторожевой выступ.

Было очень тихо, я задалась вопросом, не была ли я оглушена ударом. Моя нога мерзла, я взглянула вниз и обнаружила, что мой левый башмак исчез, то ли сорванный молнией, то ли потерянный при падении, но поблизости его не было. Чулок тоже исчез, и возле щиколотки выделялся звездчатый узелок вен — наследство моей второй беременности. Я сидела, уставившись на него, словно в нем был ключ к тайнам вселенной.

Лошади, должно быть, мертвы. Почему мы остались живы? Я вдохнула вонь сгоревшей плоти, и глубоко во мне возникла мелкая дрожь. Остались ли мы живы только потому, что нам суждено умереть через четыре года? Когда придет наша очередь, будем ли мы лежать в руинах нашего сгоревшего дома оболочками обугленной смердящей плоти?

Сожженные до костей. Слезы, смешиваясь с дождем, бежали по моему лицу, но это были слезы по лошадям, по моей матери, но не по мне самой. Еще нет.

Сетка синих вен под моей кожей проступала более явственно, чем обычно. На тыльной стороне моих ладоней они напоминали дорожную карту; вдоль голени, подобно змее, тянулась разбухшая вена. Я нажала на нее пальцем; она утопилась в мягкой плоти и вернулась назад, как только я убрала палец.

Джейми вернулся со сбившимся от подъема дыханием. Я обратила внимание, что оба его башмак исчезли.

— Иуда мертв, — сказал он, садясь возле меня. Он взял мою онемевшую руку своей холодной рукой и сильно сжал ее.

— Бедняжка, — сказала я, и снова теплый поток моих слез смешался с холодным дождем. — Он предчувствовал это. Он всегда ненавидел гром и молнию.

Джейми обнял меня за плечи и прижал мою голову к своей груди, бормоча что-то ласковое и успокоительное.

— А Гидеон? — спросила я, наконец, поднимая голову и пытаясь утереть нос плащом. Джейми покачал головой с несколько изумленной улыбкой.

— Он жив, — ответил он. — У него обгорело правое плечо и передняя нога, а его грива сгорела полностью. — Он взял полу своего изодранного плаща и попытался вытереть мое лицо, но также без особого успеха. — Думаю, это сотворит чудо с его норовом, — добавил он в попытке пошутить.

— Полагаю, что так, — я слишком изнемогла и была потрясена, чтобы рассмеяться, но выдавила слабую улыбку, и она подбодрила меня. — Ты думаешь, ты сможешь свести его вниз? У меня… есть немного мази от ожогов.

— Да, — он дал мне руку и помог мне подняться. Я повернулась, чтобы отряхнуть мои юбки, и заметила его.

— Смотри, — произнесла я шепотом. — Джейми… смотри.

На расстоянии десяти футов от нас на склоне росла большая пихта; ее вершина была обломана и часть ветвей была сожжена и дымилась. Между одной из ветвей и стволом была втиснута огромная округлая туша. Наполовину она был черной из-за сгоревших тканей, но волосы на другой половине торчали мокрыми шипами цвета белых триллиумов.

Джейми смотрел на тушу медведя с открытым ртом, потом медленно закрыл его и покачал головой. Он повернулся ко мне и поглядел на отдаленные горы, где бесшумно блеснула молния.

— Говорят, — произнес он тихо, — что большая буря предвещает смерть короля.

Потом он очень мягко коснулся моего лица.

— Жди здесь, сассенах, я приведу коня. Мы едем домой.

Глава 85 Огонь очага

Фрейзерс- ридж

Октябрь, 1771

Время года изменилось. Она заснула прохладным вечером бабьего лета, а проснулась в середине ночи от острого холода поздней осени, замерзнув под единственным одеялом. И потом, хотя и сонная, она не могла заснуть, по крайней мере, без дополнительных одеял.

Почти не открывая глаз, шлепая босыми ногами по ледяному полу, она подошла к кроватке проверить, как там Джемми. Он спал, утонув в теплой перине, с одеялом, натянутым до маленьких розовых ушей. Она мягко положила руку на его спинку и стала ждать, когда она поднимется и опустится при дыхании. Один раз, два, еще раз.

Порывшись, она нашла дополнительное одеяло и растянула его на кровати, потом потянулась за чашкой с водой и с раздражением обнаружила, что та пуста. Ей страстно хотелось заползти в теплую постель и погрузиться в глубокий сон, но жажда была сильнее.

На крыльце должно быть ведро с колодезной водой. Зевая и гримасничая, она сняла щеколду и тихо опустила ее вниз, хотя Джемми спал крепко, и риск разбудить его был невелик.

Однако дверь она открыла осторожно и вышла, дрожа от холодного воздуха, забравшегося под рубашку. Она наклонилась и пощупала в темноте. Никакого ведра. Где…

Уголком глаза она уловила движение и резко развернулась. На мгновение ей показалось, что это был Обадия Хендерсон, который сидел на скамье, и сердце ее сжалось, как кулак, когда он встал. Потом она поняла, кто это был, и оказалась в руках Роджера, прежде чем смогла хорошенько рассмотреть его.

Безмолвно прижавшись к нему, она ощущала различные вещи: дугу его ключицы против ее лица, запах одежды, так долго носимой, что она уже пахла не потом, а лесом, через который он шел, землей, на которой он спал, и главным образом горьковатым дымом, который он вдыхал. Силу его рук на ней и колючую бороду на ее коже. Резко холодная кожа его обуви под ее босыми ногами и кости под ней.

— Это ты, — вскрикивала она. — Ты дома!

— Да, я дома, — шептал он ей на ухо. — Ты в порядке? С Джемми все хорошо?

Она ослабила свои объятия, и он улыбнулся ей незнакомой улыбкой, но знакомыми губами, видимыми в лунном свете среди зарослей густой черной бороды.

— У нас все хорошо? Как ты? — она шмыгнула носом, и глаза ее наполнились слезами. — Почему ты сидишь здесь, ради Бога? Почему ты не постучался?

— У меня все в порядке. Я не хотел пугать тебя. Подумал, что посплю здесь до утра. Почему ты плачешь?

Она поняла, что он шептал не потому, что боялся разбудить Джемми, у него был такой голос — шуршащий, деформированный, с придыханием. И все же он говорил ясно; слова звучали свободно, не так как раньше.

— Ты можешь говорить, — сказала она, торопливо вытирая глаза ладонью. — Я имею в виду, лучше.

Прежде она опасалась прикасаться к его горлу, боясь ранить его чувства, но сейчас инстинкт не позволял ей впустую потратить внезапную близость. Напряженность может возникнуть снова, и они снова могут стать чужими друг другу, но в это мгновение она могла сказать и сделать все, и потому она положила пальцы на его теплый неровный шрам, касаясь залеченного разреза, который спас его жизнь.

— Все еще больно говорить?

— Да, больно, — сказал он шероховатым каркающим голосом, и его глаза взглянули на нее, мягкие и темные в лунном свете. — Но я могу. Я буду… Брианна.

Она отстранилась, все еще держа его за руку, не желая ее отпускать.

— Заходи, — сказала она, — здесь холодно.

У меня могло быть множество возражений против огня в очаге, начиная от заноз под ногтями и ожогов на руках — иногда до пузырей — и кончая доводящим до бешенства упрямством не желающего разгораться пламени. Однако две вещи я могла сказать в его пользу: это, бесспорно, тепло и то, что в его тусклом свете любовный акт приобретал такую красоту, что о всяком стеснении можно было благополучно забыть.

Наши переплетенные тени плыли по стене, выявляя то колено, то изгиб спины или округлость бедра, словно части какого-то извивающегося животного. Голова Джейми запрокинулась; огромное существо с львиной гривой нависло надо мной, выгнувшись назад в экстазе.

Я провела пальцами по его пылающей коже и дрожащим мускулам, погладила поблескивающие волоски на руках и груди и зарыла пальцы в тепло его волос, чтобы притянуть его, задыхающегося, к темной пустоте в моей груди.

Не открывая глаз, я продолжала удерживать его ногами, не желая отпускать его тело и разрушить иллюзию единства — если это было иллюзией. Сколько раз я еще смогу держать его таким образом в зачарованном свете от очага?

Я изо всех сил цеплялась за него, за затихающую вибрацию моей плоти. Но радость достигнутая есть радость прошедшая, и через несколько мгновений я снова было только самой собой. Темная звездочка вен на моей лодыжке была ясно видна даже в тусклом свете камина.

Я ослабила хватку на его плечах и с нежностью коснулась жестких кудряшек его волос. Он повернул голову и поцеловал мою грудь, потом вздохнул и соскользнул с меня.

— А еще говорят, что у куриц нет зубов, — сказал он, осторожно касаясь пальцем глубокой ранки от укуса на одном плече.

Я невольно рассмеялась.

— Так же, как и члена у петуха, — я привстала на одном локте и посмотрела на очаг.

— Что там, моя курочка?

— Просто проверила, не загорится ли моя одежда.

В нетерпении страсти я не обратила внимания, куда он побросал предметы моей одежды, но, кажется, они были на безопасном расстоянии от огня; юбка маленькой кучкой лежала возле кровати, корсет и рубашка валялись в разных углах комнаты. Полосы материи для поддержки груди не было видно нигде.

На побеленных стенах мерцал свет, и кровать была полна теней.

— Ты так красива, — прошептал он мне.

— Как скажешь.

— Ты мне не веришь? Я когда-нибудь обманывал тебя?

— Я не это имела в виду. Я подразумевала, что если ты говоришь так, значит это правда. Ты делаешь это правдой.

Он вздохнул и пошевелился, устраивая нас удобнее. В очаге, взметнув вверх сноп золотых искр, внезапно треснуло полено и зашипело, когда его жар столкнулся с влажной струей воздуха. Я молча наблюдала, как дрова чернели, потом краснели и, наконец, сверкали раскаленным добела светом.

— Ты можешь сказать это обо мне, сассенах? — внезапно спросил он. В его голосе звучало смущение, и я повернула голову, с удивлением взглянув на него.

— Сказать что? Что ты красив? — мой рот невольно растянулся в улыбке, и он улыбнулся мне в ответ.

— Нет, не это. Но то, что мой вид тебе не противен, по крайней мере.

Я провела пальцем по слабому белому шраму, оставленному давным-давно мечом. По более длинному и толстому шраму от штыка, который разорвал его бедро. Рука, которая держала меня, загорела и огрубела, волосы на ней выгорели до цвета белого золота из-за долгой работы на солнце. Возле моей руки в гнезде темно-рыжих волос между бедрами скрючился его член, ставший теперь маленьким и мягким.

— Ты прекрасен для меня, Джейми, — сказала я, наконец, нежно. — Такой красивый, что это разбивает мне сердце.

— Но я старый человек, — возразил он с улыбкой. — Или скоро стану. У меня седые волосы в голове, а моя борода стала серой.

— Серебряной, — поправила я его и погладила щетину на его подбородке, пеструю, как лоскутное одеяло. — Местами.

— Серая, — сказал он твердо, — и пегая к тому же. Но все же… — его глаза с нежностью смотрели на меня. — Все же я горю, когда прикасаюсь к тебе, сассенах, и думаю, так будет, пока мы оба не сгорим дотла.

— Это поэзия? — спросила я осторожно, — или ты говоришь буквально?

— О, — сказал он. — Нет. Я не имел в виду… нет, — он сжал меня в объятиях и склонил свою голову к моей. — Я не знаю. Если это должно случиться…

— Этого не случится.

Дыхание его смеха тронуло мои волосы.

— Ты кажешься очень уверенной, сассенах.

— Будущее можно изменить. Я делаю это все время.

— О, да?

Я немного откатилась, чтобы взглянуть на него.

— Да. Погляди на Майри МакНейл. Если бы меня не было там на прошлой неделе, то она умерла бы, и близнецы вместе с ней. Но я была там, и они живы.

Я закинула руку за голову, глядя на рябь огня на балках.

— Я думаю, я могу спасти немногих, но некоторое количество могу. Если кто-то останется жив благодаря мне и позже родит детей, и у них будут свои дети, и так далее, то к моему времени в мире, вероятно, будет тридцать-сорок человек, которых иначе быть не могло, да? И ведь они что-то совершили, прожив свои жизни, разве это не изменение будущего?

Мне впервые пришло в голову, что я в некоторой степени способствовала демографическому взрыву в двадцатом веке.

— Да, — медленно проговорил он, взял мою свободную руку и провел по линиям ладони своим длинным пальцем.

— Да, но ты изменяешь их будущее, сассенах, и, возможно, для этого ты предназначена, — он взял мою руку и легонько потянул за пальцы. Один сустав затрещал, как плюющееся полено в очаге. — Врачи спасли множество людей.

— Конечно. И не только врачи, — я села, возбужденная нашим разговором. — Но это не имеет значения, ты понимаешь? Ты, — я указала пальцем на него, — ты тоже иногда спасаешь жизни. Фергюс? Иэн? И вот они существуют, что-то делают, создают. Ты изменил их будущее, не так ли?

— Ну, да… возможно. Хотя я просто не мог поступить иначе, правда?

Это простое заявление остановило меня, и мы некоторое время лежали в тишине, наблюдая за бликами света на беленой стене. Наконец, он пошевелился и заговорил.

— Это не для жалости, — сказал он, — но ты знаешь… время от времени мои кости болят. — Он не смотрел на меня, но протянул свою изуродованную руку, повернув ее к свету таким образом, что тень от ее согнутых пальцев образовала на стене паука.

Время от времени. Я знала это. Я знала ограничения тела и его чудеса. Я видела, как он сидел в конце дневной работы, и измождение было написано в каждой линии его тела. Замечала, как медленно он двигался холодными утрами, упрямо преодолевая протест плоти и костей. Я была готова держать пари, что ни дня после Каллодена он не прожил без боли, и его физические травмы к тому же ухудшались суровыми условиями жизни.

— Я знаю, — сказала я мягко и коснулась его руки. Перевитого шрама, прорезавшего его ногу. Маленького углубления в плоти его руки, оставшегося от пули.

— Но не с тобой, — продолжил он и накрыл мою руку своей ладонью. — Знаешь ли ты, что единственное время, когда я не испытываю боли — это тогда, когда нахожусь с тобой в постели, сассенах? Когда я беру тебя, когда я лежу в твоих руках, мои раны излечиваются, мои шрамы забыты.

Я вздохнула, положив голову на его плечо. Мое бедро прижалось к его телу, и моя мягкая плоть стала слепком его твердых форм.

— Мои тоже.

Он некоторое время молчал, поглаживая мои волосы здоровой рукой. Они дико вились, растрепанные во время нашего любовного акта, и он приглаживал одну прядь за другой, пропуская каждый завиток между пальцами.

— Твои волосы, как большое штормовое облако, сассенах, — пробормотал он сонным голосом. — И темные, и светлые одновременно. Нет и двух волосинок одинакового цвета.

Он был прав; локон между его пальцами имел нити чисто белого серебряного цвета, и темные, как у соболя, полоски, и остатки светло-каштановых волос моей молодости.

Его пальцы нырнули под массу моих волос, и я ощутила, как его пальцы охватили основание моего черепа, словно он держал чашу.

— Я видел мою мать, лежащую в гробу, — произнес он, наконец. Его большой палец тронул мое ухо, поглаживая его закругление и мочку, и я задрожала от его прикосновения.

— Женщины заплели ей косы, но мой отец возражал. Я слышал его. Он не кричал, он был очень спокоен. Он только сказал, что она будет такой, какой он видел ее в последний раз. Женщины говорили, что он сошел с ума от горя, что он должен оставить все как есть. Он не стал больше с ними разговаривать, а подошел к гробу и расплел ее косу, потом уложил волосы вокруг ее головы на подушке. Они побоялись остановить его.

Он сделал паузу, и его большой палец замер.

— Я был там, тихо сидел в углу. Когда все вышли встречать священника, я подобрался ближе. Я никогда раньше не видел мертвого человека.

Я обхватила пальцами его руку. Однажды утром моя мать поцеловала меня в лоб и вышла. Больше я никогда ее не видела. Ее хоронили в закрытом гробу.

— Это была она?

— Нет, — произнес он мягко. Его глаза, направленные на огонь, были полузакрыты. — Не совсем. Лицо было тем же самым, но не более. Будто кто-то вырезал его из березы. Но ее волосы, они все еще были живы. Они все еще были… ею.

Я услышала, как он сглотнул и немного прочистил горло.

— Волосы лежали на ее груди, закрывая ребенка, который покоился там. Я подумал, что ему это не нравится, что волосы лезут ему в лицо, и я убрал их. Я увидел его, моего крошечного братика, свернувшегося в ее руках, с головой на ее груди, под покрывалом ее волос.

— И тут я понял: он будет более счастлив, если я оставлю все, как есть, так что я пригладил ее волосы, снова накрыв ими его голову.

Он глубоко вздохнул, и я почувствовала, как его грудь поднялась под моей щекой. Его пальцы медленно двигались по моим волосам.

— У нее не было ни одного седого волоса, сассенах.

Эллен Фрейзер умерла во время родов в возрасте тридцати восьми лет. Моей матери было тридцать два. А я… я потеряла все богатство этих лет во время нашей разлуки.

— Видеть, что годы оставляют на тебе след, доставляет мне радость, сассенах, — прошептал он. — Ибо это означает, что ты жива.

Он поднял руку и позволил прядям моих волос упасть с его пальцев, они коснулись моего лица, губ, опустились мягкой тяжелой волной на шее и плечи, легли перышками на вершины моих грудей.

— Мо nighean donn, — прошептал он, — mo chridhe. Моя каштанноволосая. Мое сердце.

— Иди ко мне. Укрой меня. Приюти меня, bhean [279], излечи меня. Гори со мной так же, как я горю с тобой.

Я лежала на нем, укрыв его, моя кожа, его кости, и все еще — все еще! — яростная сердцевина плоти соединяла нас. Я позволила волосам упасть, накрыв нас обоих, и в пещере, пронизанной вспышками пламени, прошептала в ответ:

— Пока оба не сгорим дотла.

Глава 86 На дне моря есть яма [280]

Фрейзерс-Ридж

Октябрь, 1771 г.

Роджер проснулся внезапно; его тело все еще было погружено в сонную расслабленность, но ум уже бодрствовал, а уши настороженно прислушивались к тому, что разбудило его. Он еще не понял, плакал ли Джемми, но плач отдавался в его внутреннем ухе, смешиваясь с надеждой и покорностью, характерными для разбуженного родителя.

Сон все еще лип к нему, затягивая в свою пучину, как десятитонный валун на ногах. Шуршащий звук, однако, заставил его приподнять голову.

«Засыпай, — подумал он отчаянно, направляя мысли к колыбели. — Шшш. Тихо. За-сы-пай». Этот телепатический гипноз редко срабатывал, но это давало ему несколько драгоценных секунд покоя. А иногда чудо случалось, и сын действительно засыпал, расслабившись в теплых мокрых пеленках и вернувшись к своим детским снам.

Роджер задержал дыхание, цепляясь за исчезающий сон, ловя вожделенные секунды неподвижности. Потом раздался еще один тихий звук, и он сразу же вскочил на ноги.

— Бри? Бри, что случилось? — звук «р» странно вибрировал в его горле, но он проигнорировал сей факт. Все его внимание было направлено на нее.

Она стояла возле кроватки, как призрачная колонна в темноте. Он дотронулся до нее, опустил руки на ее плечи. Она прижимала к себе мальчика и дрожала от холода и страха.

Он инстинктивно притянул ее к себе, заражаясь ее холодом, и почувствовал, как его сердце замерло при взгляде на пустую колыбель.

— Что? — прошептал он. — Джемми? Что случилось?

Дрожь пробежала по всему ее телу, и он почувствовал гусиную кожу под тонкой тканью ее рубашки. Несмотря на тепло в комнате, он ощутил, как волоски приподнялись на его руках.

— Ничего, — произнесла она. — Он в порядке.

Ее голос был хрипловатым от беспокойства, но она была права. Проснувшийся Джем обнаружил себя зажатым между родителями и возмущенно заорал, размахивая руками и ногами, как взбивалка для крема.

Эти крепкие удара заполнили Роджера потоком теплого облегчения, смывая холодные мысли, которые захватили его ум при виде жены. С некоторым трудом он забрал Джемми из ее рук и прижал его к своей груди.

Он тихонько похлопал по плотной спинке, успокаивая его — успокаивая себя в той же мере — и стал что-то тихо шептать. Джемми, обнаружив эту знакомую процедуру комфортной, широко зевнул и расслабился мягким отяжелевшим телом. Уткнувшись носом в ухо Роджера, он стал напевать, поднимая и опуская голос, как далекая сирена.

— Папа-Папа-Папа…

Бриана все еще стояла возле пустой колыбели, обхватив себя руками. Роджер протянул свободную руку и погладил ее голову, плечо с твердыми костями и притянул ее к себе.

— Шшш, — сказал он им обоим. — Шшш. Все в порядке. Шшш.

Она обхватила его руками, и он ощутил влагу на ее лице сквозь свою льняную рубашку. Его другое плечо намокло от сонной потной теплоты Джемми.

— Ложись спать, — сказал он мягко. — Залазь под одеяло… холодно.

В хижине было тепло, но она послушно пошла к кровати.

Прежде чем улечься, она взяла сына на руки, приложив его к груди. Никогда не отказывающийся от возможности подкрепиться, Джемми с готовностью принял предложение и уютно свернулся, прижимаясь тельцем к ее животу.

Роджер скользнул в кровать позади нее и повторил позу своего сына, обвившись вокруг тела Брианны запятой. Оказавшись в защитном кольце, Брианна начала медленно расслабляться, хотя Роджер все еще мог чувствовать ее напряженность.

— Все в порядке? — мягко спросил он. Ее кожа была липкой на ощупь, но теплой.

— Да, — она глубоко вдохнула и выдохнула с дрожащим звуком. — Плохой сон. Извини, что разбудила тебя.

— Все в порядке, — он погладил выпуклость ее бедра, словно успокаивая нервную лошадь. — Хочешь рассказать?

Он наделялся, что она расскажет, хотя ритмичные звуки сосания, производимые Джемми, и возрастающее ощущение тепла погружали его в сон, и он таял, как воск свечи.

— Мне было холодно, — сказала она тихо. — Я думаю, одеяло сползло, но во сне я видела, как будто открыто окно.

— Здесь? Это окно? — Роджер указал на слабо освещенный прямоугольник в дальней стене. Даже в темной ночи промасленная кожа, натянутая на оконные рамы, была несколько светлее окружающей темноты.

— Нет, — она глубоко вздохнула. — Это было дома в Бостоне. Я спала, и холод разбудил меня во сне. Я встала, чтобы посмотреть, откуда дует.

В кабинете ее отца были французские окна. Холодный ветер дул из них, развевая длинные белые шторы. Колыбель стояла возле старинного антикварного стола, и белое одеяльце поблескивало в темноте.

— Его не было, — ее голос уже не дрожал, но на мгновение прервался от воспоминания об испытанном ужасе. — Джемми не было. Колыбель стояла пустая, и я знала, что нечто проникло через окно и украло его. — Она прижалась к нему в поисках утешения. — Я боялась этого существа, чем бы оно ни было, но я должна была найти Джемми.

Одна ее рука была стиснута в кулак на груди; он взял его в свою руку и слегка пожал.

— Я открыла шторы и выбежала наружу, и… и там никого не было. Только вода… — она снова задрожала.

— Вода? — он погладил ее сжатую ладонь большим пальцем, пытаясь успокоить ее.

— Океан. Море. Просто вода, плещущая о край террасы. Я знала, что это существо ушло на дно, и Джемми с ним. Он утонул, и я не смогла спасти его, — она задохнулась, но снова обрела голос и продолжила более твердо. — Но я все равно нырнула. Я должна была. Было очень темно, и там были какие-то существа. Я не видела их, но они касались меня огромными телами. Я продолжала искать, но ничего не видела, а потом вода вдруг стала светлой, и я увидела его.

— Джемми?

— Нет. Боннета, Стивена Боннета.

Роджер заставил себя не двигаться и не напрягаться. Она часто видела сны, и он подозревал, что сны, о которых она ему не рассказывал, были связаны с Боннетом.

— Он держал Джемми и смеялся. Я пыталась забрать ребенка, но он держал его далеко от меня. Я попыталась ударить его, но он схватил меня за руку и продолжал смеяться. Потом он поглядел на меня, и выражение его лица изменилось.

Она глубоко вздохнула и сжала пальцы Роджера.

— Я никогда не видела подобного взгляда, Роджер, никогда. Сзади меня что-то было, что-то приближалось за моей спиной, и это испугало его до смерти. Он держал меня, и я не могла повернуться и посмотреть, кроме того я не могла оставить Джемми. Это приближалось… и я проснулась.

Она издала негромкий дрожащий смешок.

— Бабушка моей подружки Гейл сказала как-то, что когда во сне ты падаешь с утеса и ударяешься о землю, то умрешь. Умрешь наяву, я имею в виду. Ты думаешь, это верно, когда во сне тебя съедает морской монстр?

— Нет. Кроме того ты всегда просыпаешься вовремя.

— Так было до сих пор, — произнесла она с сомнением, но теперь, рассказав ему свой кошмар и умерив, таким образом, чувство ужаса, она расслабилась и облегченно вздохнула.

— Так будет всегда. Не волнуйся. Джемми в порядке. Я здесь и буду охранять вас.

Он нежно обнял ее, положив руку на пухлую попку Джемми, теплую в льняной пеленке. Наевшийся Джемми впал в мирное сонное оцепенение, заразительное в своей энергетике. Брианна вздохнула и обняла Роджера в свою очередь.

— На столе были книги, — произнесла она немного сонным голосом. — На папином столе. Он, кажется, работал; книги были раскрыты и повсюду валялись бумаги. В середине стола лежал исписанный лист, я хотела прочесть его, но у меня не было времени.

— Ммм.

Брианна пошевелилась, и движение заставило зашелестеть скорлупки зерна в матраце — крошечное сейсмическое волнение в их маленькой теплой вселенной. Она напряглась, борясь со сном, потом, когда его рука обхватила ее грудь, расслабилась и заснула.

Роджер лежал с открытыми глазами, наблюдая, как квадрат окна становится светлее, и держал в руках свою семью, охраняя ее.

Утро было хмурым и прохладным, но очень влажным. Роджер чувствовал, как пот стягивал его кожу, как пленка на топленом молоке. Прошло не больше часа с рассвета, и они еще были в поле зрения дома, а кожу на его голове уже щипало от капелек пота, собирающегося под косицей.

Он дернул плечами, и первая щекочущая струйка влаги поползла по спине. По крайней мере, от пота может пройти онемение членов. Сегодня утром его руки совершенно не гнулись, так что Брианне пришлось помочь ему одеться. Она натянула ему рубашку через голову и застегнула пуговицы своими ловкими пальцами.

Он улыбнулся про себя, вспомнив, что еще делали ее длинные пальцы. Эта воспоминание временно отвлекло его от напряженности в теле и от тревожных мыслей о сне. Он потянулся и застонал, почувствовав боль в мускулах. Чистая рубашка уже прилипла на груди и спине.

Джейми шел впереди; влажное пятно между его лопатками, где пересекались ремни фляги, заметно увеличивалось. Роджер с некоторым утешением отметил, что этим утром движения тестя совсем не обладали обычным для него изяществом партнеры. Он знал, что Великий шотландец был всего лишь человеком, но время от времени этот факт требовал подтверждения.

— Думаете, эта погода продержится? — спросил Роджер просто ради поддержания разговора. Джейми вообще был не говорлив, но сегодня утром он казался непривычно тихим, пробормотав: «Ага, доброе утро», в ответ на приветствие Роджера. Возможно, это было из-за окружающей серости или ожидания дождя.

Унылое небо низко нависало над головой, словно перевернутая кверху дном оловянная миска. Провести бы вторую половину дня дома, слушая дождь, бьющий по промасленной коже на окнах. Маленький Джемми дремлет, свернувшись, как маленькая мышка-соня, а его мать снимает рубашку и ложится в постель в мягком сером свете… В общем, некоторые способы вспотеть лучше, чем другие.

Джейми остановился и взглянул на небо. Он согнул пальцы правой руки, собирая их в неуклюжий кулак, потом медленно разжал. Из-за негнущегося четвертого пальца тонкая работа, такая как, например, письмо, представляла значительную трудность, но взамен этот палец давал одну сомнительную выгоду — распухшие суставы предсказывали дождь так же верно, как барометр.

Джейми пошевелил пальцами, прислушиваясь к ощущениям, и слегка улыбнулся Роджеру.

— Нет, болит не сильно, — сказал он. — Дождь пойдет только к вечеру, — он потянулся, расслабляя спину, и вздохнул. — Давай быстрее доберемся до места.

Роджер оглянулся; дом и хижина исчезли. Он, нахмурив брови, посмотрел вслед удаляющемуся тестю, споря сам с собой. До места оставалось еще полмили, и достаточно времени для разговора. Но момент был неподходящий. Этот вопрос нужно обсудить лицом к лицу во время отдыха, когда они сделают перерыв на обед.

В лесу было тихо, воздух был неподвижен и тяжел. Даже птицы примолкли, и только случайная дробь дятла нарушала тишину. Они шли по толстому слою гниющих листьев бесшумно, как индейцы, и вышли из дубовой чащи так внезапно, что вспугнули стаю ворон, которые взметнулись с расчищенного поля, вопя, как демоны, сбежавшие из ада.

— Иисус! — пробормотал Джейми и невольно перекрестился. Горло Роджера сжалось. Вороны питались чем-то, что лежало в яме, оставленной после вывороченного дерева. Он мог видеть только бледную выпуклость, которая тревожно напоминала оголенное плечо.

Это и было плечо… дикой свиньи. Джейми сел на корточки перед тушей, хмуро разглядывая кровавые полосы на бледной шкуре. Он с отвращением потрогал глубокие борозды на боках, и Роджер увидел мух, деловито снующих в черно-красных ранах.

— Медведь? — спросил он, присаживаясь рядом на корточки. Его тесть покачал головой.

— Кошка, — он раздвинул длинную жесткую щетину за ухом и указал на синеватые колотые раны в складках жира. — Сломала шею одним укусом. Видишь, следы когтей?

Роджер видел, но не имел опыта, чтобы отличить следы когтей медведя от таковых пантеры. Он внимательно всмотрелся, запоминая образец.

Джейми встал и вытер лицо рукавом.

— Медведь сожрал бы больше. А туша едва тронута. Кошки так делают — убивают и оставляют, чтобы потом возвращаться и есть ее день за днем.

Несмотря на духоту, волосы на шее Роджера приподнялись от холода. Слишком легко было вообразить в тени чащобы желтые глаза, со зверским намерением уставившиеся на место на шее, где череп соединяется с хрупким позвоночником.

— Думаете, она все еще рядом? — он огляделся, пытаясь выглядеть спокойным. Лес оставался таким же тихим, но теперь тишина казалась неестественной и зловещей.

Джейми с хмурым видом отмахнулся от случайных мух.

— Да, возможно. Это недавнее убийство, личинок еще нет, — он кивнул на зияющую рану в боку свиньи, потом наклонился и взялся за его ноги. — Давай подвесим ее. Слишком много мяса, чтобы оно пропало впустую.

Они за ноги подтащили тушу к дереву. Джейми вытащил из рукава грязный платок и повязал его на голову, чтобы пот не тек в глаза. Роджер нащупал в кармане свой выстиранный, поглаженный и аккуратно сложенный платок и сделал то же самое. Помня о чистых рубашках, они сняли их и повесили на куст ольхи.

В поле от прежней работы по выкорчевке пней осталось веревка. Джейми обвязал ее несколько раз вокруг передних ног свиньи и перебросил свободный конец через ветвь. Это была взрослая свинья, приблизительно два центнера чистой плоти. Джейми расставил ноги и потянул веревку, издав резкое кряхтение.

Роджер старался не дышать, когда согнулся, чтобы приподнять тушу, но Джейми был прав, свинья была убита недавно. Присутствовал обычный запах свинины, ослабленный смертью и более острым запахом крови — ничего более.

Грубая щетина коснулась его живота, когда он обхватил тушу, и он с отвращением сжал зубы. На свете мало есть вещей мертвее, чем большая мертвая свинья. Потом пришла команда от Джейми, и туша поднялась в воздух. Он отпустил ее, и свинья тихо закачалась, как мясистый маятник.

Роджер был мокрый и не только от усилий по подъему туши. На его груди и животе было большое пятно коричневой крови. Он потер ладонью по животу, смешивая кровь с потом, и еще раз огляделся вокруг. Ничего не двигалось среди деревьев.

— Женщины будут рады, — сказал он.

Джейми рассмеялся, снимая дирк с пояса.

— Я так не думаю. Им придется до полуночи разделывать и солить мясо, — он кивнул, заметив направление взгляда Роджера.

— Даже если она рядом, она не побеспокоит нас. Кошки не охотятся на большую добычу, если не голодны, — он взглянул, прищурившись на порванный бок висящей свиньи. — Думаю, полстоуна хорошего бекона ей пока хватит. А если нет… — он поглядел на свое длинное заряженное ружье, прислоненное к гикори.

Роджер держал свинью, пока Джейми потрошил ее, потом завернул зловонную массу кишечника в тряпку от их обеда, в то время как Джейми терпеливо разжигал костер из зеленых ветвей, который будет держать мух подальше от висящей туши. Измазанный и воняющий кровью, потом и дерьмом, Роджер направился через поле к небольшому ручью, пробегающему по лесу.

Он встал на колени и вымыл руки, лицо и туловище, пытаясь избавиться от ощущения, что за ним наблюдают. Не раз, бродя по пустым торфяникам Шотландии, он был ошеломлен оленем, выскочившим ниоткуда, словно по волшебству. Несмотря на слова Джейми, он слишком хорошо знал, что часть спокойного пейзажа могла неожиданно отделиться и напасть, грозя копытами или острыми зубами.

Он ополоснул рот и сплюнул, потом сделал большой глоток, проталкивая воду в сжавшееся горло. Он все еще мог чувствовать жесткую неподвижность туши, видеть затвердевшую грязь в ее ноздрях, кровавые пустоты там, где вороны выклевали глаза. Гусиные пупырышки выступили на его плечах, как от этих мыслей, так и от холодной воды.

Никакой разницы между свиньей и человеком. Плоть к плоти, пыль к пыли. Один удар — все, что требуется. Он медленно выпрямился, наслаждаясь уходящей болью в мускулах.

С каштана раздалось хриплое карканье. Вороны, черные пятна в желтой листве, высказывали свое недовольство тем, что их пир прервали.

— «Куда… направим путь… где ждет обед?» [281]— пробормотал он себе под нос, взглянув наверх. — Не здесь… ублюдки. Прочь!

Охваченный гневом, он схватил камень и со всей силы швырнул его в листву. Вороны снялись крикливой стаей, и он с удовлетворением вернулся на поле.

Джейми взглянул ему в лицо, но ничего не сказал. На краю поля на дереве висела туша свиньи; ее очертания терялись в дыму.

Они уже приготовили жерди для изгороди из молодых сосенок, которые выкорчевали на поле, и они лежали возле леса. Однако для соединения жердей нужны были каменные столбы, поскольку изгородь предназначалась не просто для защиты от оленей или для отметки границы, но должна быть достаточно прочной, чтобы выдержать натиск трехсот- или четырехсотфунтовых кабанов.

Через месяц надо будет поместить в загон свиней, которые на лето были выпущены на волю и жировали на каштанах, в изобилии валяющихся на земле. Часть из них могла стать добычей хищников или несчастных случаев, но, вероятно, пятьдесят или шестьдесят свиней можно заколоть и продать.

Им всегда хорошо работалось вместе. Оба одинакового роста, каждый инстинктивно чувствовал движение другого. Когда нужно было приложить руку, она уже была там. Ничего этого сейчас не требовалось. Эта часть работы была самой худшей, поскольку не вызывала интереса, который мог ослабить скуку, и не требовала умений, которые могли облегчить тяжкий труд. Только камни, сотни камней, которые нужно было вырыть из глинистой почвы и принести, притащить или прикатить к полю, уложив кучками в отведенных местах.

Они часто разговаривали, когда работали, но не этим утром. Каждый мужчина трудился, углубившись в свои мысли, бесконечно топая туда и сюда с тяжелым грузом. Утро проходило в тишине, нарушаемой лишь отдаленными криками ворон и стуком камней на растущих кучах.

Это должно быть сделано. Иного выбора нет. Он знал это давно, но теперь туманная перспектива вырисовывалась в реальность. Роджер скрытно поглядывал на тестя. Согласится ли Джейми?

На расстоянии шрамы на его спине, замаскированные потом, были едва заметны. Постоянный тяжелый труд сохранил тело мужчины подтянутым и крепким, и никто, видя тугие мышцы на спине Фрейзера, плоский живот и длинные чистые линии его рук и бедер, не принял бы его за человека среднего возраста.

Джейми показал ему шрамы на спине в первый же день, когда они отправились работать после возвращения Роджера из землемерной экспедиции. Стоя возле недостроенной маслодельни, Джейми снял свою рубашку и, повернувшись к нему спиной, небрежно бросил:

— Посмотри-ка.

Вблизи шрамы оказались старыми и хорошо излеченными, представляя собой, по большей части, тонкие серебристые кривые и линии. Однако местами, где кнут содрал слишком большие участки кожи, и она не смогла ровно затянуться, поблескивали серебристая паутина и лоснящиеся шишки. Были также участки нетронутой кожи, гладкой и чистой среди рубцов, но не много.

И что он должен сказать, задался вопросом Роджер. Мне жаль? Спасибо за доверие?

В конечном счете, он промолчал. Джейми, не разговаривая, развернулся и вручил Роджеру топор, и они стали работать без рубашек. Однако он заметил, что Джейми никогда не раздевался, когда с ними работали другие мужчины.

Бремя сна Брианны лежало в животе Роджера, как тяжелый камень, и из всех людей Джейми, как никто, мог понять необходимость этого шага. Конечно, Джейми поможет ему, но позволит ли он Роджеру покончить с делом одному? Он, в конце концов, тоже имел отношение к этому.

Вороны все еще каркали, но издалека, и их крики звучали пронзительно и отчаянно, словно кричали потерянные души. Возможно, было глупо даже подумать, чтобы действовать одному. Он бросил охапку на кучу, и маленькие камни со стуком скатились вниз.

«Парень священника». Так называли его мальчишки в школе, и он был им. Первоначальное желание казаться мужественным с помощью силы позже сменилось пониманием моральной слабости насилия. Но это было в другой стране…

Он нагнулся с мрачным видом, чтобы рычагом вытащить глыбу изо мха и грязи. Ставший сиротой из-за войны, воспитанный убежденным пацифистом, как он мог решиться убить? Он медленно покатил камень, переворачивая его с боку на бок.

«Ты никого не убивал, кроме рыбы, — бормотал он себе. — С чего ты решил…»

Но он хорошо знал, почему он так решил.

К середине утра было собрано достаточно камней, чтобы начать делать первый столб, и они принялись за работу, время от времени покряхтывая, когда ушибали палец или ногу.

Джейми положил большой камень на место и выпрямился, отдуваясь.

Роджер тоже вздохнул. Вероятно, лучшей возможности, чем сейчас, не будет.

— Я хотел бы просить вашей помощи, — быстро сказал он.

Джейми, тяжело дыша, взглянул на него и приподнял одну бровь.

— Научите меня драться.

Джейми вытер потное лицо рукой и выдул воздух.

— Ты сам знаешь, как драться, — сказал он. Один уголок его рта дернулся. — Или ты хочешь, чтобы я научил тебя обращаться с мечом, дабы ты случайно не отрезал себе ногу?

Роджер бросил камень назад в кучу.

— Для начала пойдет.

Джейми мгновение стоял, рассматривая его. Это был совершенно беспристрастный осмотр, словно он оценивал вола, которого собрался купить. Роджер не шевелился, чувствуя, как пот скатывается по его хребту, и думал, что его снова сравнивают — и не в лучшую сторону — с отсутствующим Иэном Мюрреем.

— Ты слишком стар для этого, — сказал Джейми, наконец. — Большинство мечников начинают с детских лет, — он сделал паузу. — Я получил свой первый меч в пять лет.

В пять лет у Роджера был игрушечный поезд. С красным паровозом, который давал свисток, когда дергаешь за шнур. Он встретил взгляд Джейми и весело улыбнулся.

— Старый, возможно, — сказал он, — но не мертвый.

— Но можешь стать им, — ответил Фрейзер. — Малое знание — опасная вещь. Дурак с мечом в ножнах безопаснее дурака, который полагает, что знает, как с ним обращаться.

— «И полузнайство ложь в себе таит, — процитировал Роджер, — струею упивайся пиерид». [282]Ты полагаешь, что я дурак?

Джейми рассмеялся с веселым удивлением.

— «Один глоток пьянит рассудок твой, — ответил он, продолжая стих, — пьешь много — снова с трезвой головой». [283]Что касается дурака, полагаю, ты не собираешься пьянеть?

Роджер улыбнулся в ответ; он уже не удивлялся широте знаний Джейми.

— Я выпью достаточно много чтобы остаться трезвым, — сказал он. — Вы станете учить меня?

Джейми посмотрел, прищурившись, потом пожал одним плечом.

— Надо сказать, у тебя хороший рост и размеры, и кроме того длинные руки, — он еще осмотрел Роджера с ног до головы и кивнул. — Да. Возможно, у тебя получится.

Он развернулся и отправился за очередной порцией камней. Роджер последовал за ним, чувствуя странное удовлетворение, словно прошел небольшое, но очень важное испытание.

Испытание, однако, еще не начиналось. И в середине сооружения другого столба, Джейми снова заговорил.

— Почему? — спросил он, не сводя глаз с огромного камня, который он пытался подкатить к яме. Глыба, размером с бочонок из-под виски, была слишком тяжела, чтобы ее можно было поднять, и Роджер поспешил ему на помощь.

— Мне нужно защищать семью, — сказал он. Камень с трудом двигался по неровной почве, вырывая пучки травы из земли. Джейми кивнул головой: раз, два, и на молчаливое «три» они с дружным хеканьем приподняли край глыбы. Каменный монстр приподнялся, встал на торец и перевернулся, упав в яму с громким стуком, так что земля задрожала под их ногами.

— От кого защищать? — Джейми распрямился и провел запястьем по подбородку. Потом кивнул на подвешенную тушу свиньи. — Не хотелось бы мне идти с мечом на пантеру.

— Вот как? — Роджер наклонился за другим камнем. — Я слышал, что вы убили дирком двух медведей.

— Ну, да, — сказал Джейми сухо. — Просто потому, что у меня ничего не было, кроме дирка. А что касается второго медведя, то там был, скорее, меч Святого Михаила.

— И все же, если бы вы заранее знали, что можете его встретить, разве вы не приготовились бы лучше?

— Если бы я знал заранее, что встречу проклятого медведя, — ответил Джейми, закряхтев, когда взялся за следующий камень. — Я пошел бы другой дорогой.

— Вы думаете, есть другая дорога? — спросил Роджер.

Фрейзер задумчиво протер рот.

— Если ты имеешь в виду войну, то да, я так думаю, — он пристально поглядел на Роджера. — Может быть, я найду его, может быть, нет, но другой путь есть.

— Может быть, — Роджер не имел в виду грядущую войну и не думал, что Джейми говорил о ней.

— А что касается медведей, — Джейми стоял, не шевелясь и не спуская с него глаз, — есть разница, когда ты встречаешься с медведем случайно, а когда охотишься на него.

Солнце так и не показалось, но необходимости в нем не было. Полдень наступил с голодным урчанием в животе и болью в руках; внезапное ощущение усталости в спине и ногах отмерило время так же верно, как звон дедушкиных часов. Последний камень встал на место, и Джейми выпрямился, пытаясь отдышаться.

Не сговариваясь, они уселись возле мешка с едой и накинули рубашки на голые плечи, защищаясь от холода высыхающего пота.

Джейми откусил большой кусок бутерброда, усердно прожевал и сделал щедрый глоток пива. Губы его невольно скривились, и он едва не выплюнул выпитое, но передумал и сглотнул.

— Фу! Опять Лиззи делала сусло, — он состроил гримасу и откусил еще, чтобы уничтожить во рту вкус пива.

Роджер усмехнулся, увидев гримасы своего тестя.

— Что она положила в него на этот раз?

Лиззи использовала различные добавки для пива, но всегда без особого успеха.

Джейми опасливо понюхал горлышко бутылки.

— Анис? — предположил он, передавая ее Роджеру.

Роджер понюхал и невольно сморщил нос от спиртного запаха.

— Анис и имбирь, — определил он и сделал маленький осторожный глоток. Он сделал такое же лицо, как у Джейми, и опорожнил бутылку под куст ежевики.

— Как говорится, мотовство до нужды доведет, но…

— Это не мотовство, когда спасаешься от отравления, — Джейми с усилием поднялся, взял опустевшую емкость и отправился к небольшому ручейку на противоположной стороне поля.

Возвратившись, он уселся рядом с Роджером и вручил ему бутылку с водой.

— У меня вести о Стивене Боннете.

Это было сказано так небрежно, что сначала Роджер даже не понял значение этих слов.

— Да? — смог выдавить он, наконец. Соус пикаллили [284]капал на его руку. Роджер вытер влагу с запястья пальцем и затолкал его в рот, но не стал есть бутерброд; его аппетит исчез.

— Да. Я не знаю, где он находится сейчас, но я знаю, где он будет в следующем апреле, или скорее, куда я заставлю его явиться. Шесть месяцев, и потом мы убьем его. Ты думаешь, тебе достаточно времени?

Он спокойно смотрел на Роджера, как если бы назначал встречу с банкиром, а не со смертью.

Роджер верил в ад и демонов. Он не видел ничего во сне этой ночью, но лицо демона всегда держалось где-то на краю его умственного зрения. Настало время взглянуть ему прямо в лицо. Чтобы изгнать демона, прежде нужно вызвать его, не так ли?

Тем не менее, нужна определенная подготовка, прежде чем это произойдет. Он повел плечами, на этот раз в предвкушении. Боль в мускулах почти прошла.

— Да, — сказал он. — Хватит.

Глава 87 En garde! [285]

На мгновение ему показалось, что он не в состоянии поднять руку и дернуть за веревку щеколды. Обе руки висели, словно налитые свинцом, и мелкие мышцы предплечий дрожали от безмерной усталости. Потребовалось две попытки, но даже тогда он смог ухватить веревочку лишь двумя средними пальцами; большой палец вообще не двигался.

Брианна услышала его возню; дверь внезапно открылась, и его рука бессильно упала. Он мельком увидел блеск распущенных волос, сияющее лицо с пятном сажи на щеке, а потом руки обняли его, и рот прижался к его губам. Он был дома.

— Ты вернулся! — воскликнула она, отпуская его.

— Да.

И был очень рад этому. В хижине пахло горячей едой, щелочным мылом и слабым, но пронзительным ароматом можжевельника, перекрывавшим запахи дыма от свечей и мускусный запашок человеческого присутствия. Он улыбнулся ей, внезапно почувствовав себя не таким усталым.

— Папа, папа! — Джемми радостно подпрыгивал, цепляясь за низкий табурет, чтобы не упасть. — Па-пааа!

— Привет, привет, — Роджер наклонился, чтобы погладить пушистую голову малыша. — Кто здесь хороший мальчик? — он промахнулся, и его рука лишь мягко коснулась его щеки, но Джемми это не расстроило.

— Я! Я! — кричал он и улыбался во весь рот, показывая розовые десна и все свои белые зубки. Брианна тоже улыбалась, показывая гораздо больше эмали во рту, но с не меньшей радостью.

— У нас для тебя сюрприз. Смотри! — она стремительно подошла к столу и встала на одно колено в шаге от Джемми, протянув к нему руки. — Иди к маме, милый. Иди к маме, сыночек.

Джемми колебался некоторое время, потом протянул одну руку к матери, сделал неверный шажок, потом еще один и упал с воплем радости в ее руки. Она обняла его, восхищенно смеясь, потом повернула его к Роджеру.

— Иди к папе. Давай, иди к папе.

Джемми слегка нахмурился, набираясь смелости, и стал походить на парашютиста-новичка, стоящего возле открытой двери самолета. Он опасно покачивался.

Роджер, забыв об усталости, сел на корточки и протянул руки.

— Давай, парень, давай. Ты можешь это!

Джемми, цепляясь за руку матери, наклонялся вперед все сильнее, потом отпустил ее и, шатаясь, двинулся к Роджеру, убыстряясь с каждым шагом, и через три шажка бросился головой вперед в безопасные объятия отца. Тот прижал к себе мальчика, который вертелся и радостно вопил.

— Хороший мальчик! Будешь теперь везде лезть, не так ли?

— Как будто он уже не лазит повсюду! — сказала Брианна, закатывая глаза. Словно подтверждая его слова, Джемми вывернулся из объятий Роджера, упал на четвереньки и с большой скоростью пополз к корзине с игрушками.

— И что вы еще делали сегодня? — спросил Роджер, присаживаясь к столу.

— Что еще? — она широко распахнула глаза, потом сузила их. — Ты думаешь учиться ходить так просто?

— Нет, это, конечно, великолепно! — торопливо уверил он ее. — Я только поддерживаю разговор.

Она успокоилась и расслабилась.

— Ну, мы скребли пол, хотя вряд ли это заметно… — она с некоторым отвращением поглядела на грубые некрашеные половицы под своими ногами. — Потом мы поставили подниматься тесто для хлеба, но оно не поднялось, так что тебе придется есть лепешки.

— Я люблю лепешки, — торопливо заверил он ее, уловив опасный блеск в ее пристальном взгляде.

— Конечно, ты любишь, — произнесла она, приподняв густую рыжую бровь, — по крайней мере, с той стороны, с которой масло.

Он рассмеялся. Отогревшись в тепле, его руки начали болезненно пульсировать, но это не мешало ему чувствовать себя счастливым. Усталый так, что едва не валился с табурета, но счастливый… и страшно голодный. В его животе громко заурчало.

— Лепешка с маслом для начала, — сказал он. — Что еще? Я чувствую приятный запах, — он посмотрел в сторону дымящегося котла и с надеждой принюхался. — Тушеное мясо?

— Нет, стирка, — Бри сердито посмотрела на котел. — Третья партия сегодня. Я не могла стирать во дворе, потому что одновременно занималась делами в доме. А во дворе нужно постоянно поддерживать огонь и перемешивать белье, так что ничего другого не сделаешь, — она сильно сжала зубы. — Очень неэффективно.

— Да, ужасно, — на этом Роджер закончил разговор о прачечной логистике и перешел к более насущным проблемам. Он указал подбородком на очаг.

— Я чувствую запах мяса. Думаешь, в котел попала мышь?

Джемми уловил последнее слово и, бросив тряпичный шар, пополз к огню.

— Мыска? Где мыска?

Брианна схватила Джемми за воротник рубашки и с негодованием посмотрела на Роджера.

— Разумеется, нет. Нет, сыночек, никакой мышки. Папа сказал глупость. Сейчас будем кушать, — отпустив воротник, она подхватила ребенка и посадила на высокий стул, не обращая внимания на его пинки и крики. — Кушать, я сказала! Сиди смирно!

Джемми выгнулся, протестующе визжа, потом внезапно расслабился и соскользнул со стула, спрятавшись в складках ее юбки.

Брианна схватила его, покраснев лицом от смеха и раздражения.

— Хорошо, — сказала она, придавая ему вертикальное положение. — Не ешь. Мне все равно, — она достала из кучки игрушек, вываленных из корзины, потертую тряпичную куклу, набитую шелухой. — Видишь — куколка? Хорошая куколка.

Джемми, прижав куклу к груди, шлепнулся на пол и стал выговаривать кукле сердитым тоном, встряхивая ее время от времени.

— Кусай! — сказал он сердито, тыча ее в живот, потом положил ее на пол и накрыл перевернутой корзиной. — Сиди смилно!

Брианна провела рукой по лицу и вздохнула.

— И ты хочешь знать, что я делала весь день.

Взгляд ее обострилась, когда она впервые по-настоящему взглянула на него.

— А чем занимался ты, мистер МакКензи? У тебя такой вид, словно ты побывал на войне, — она мягко коснулась его лица. На лбу у него налилась шишка, и он почувствовал небольшую вспышку боли, когда она коснулась ее.

— Нечто подобное. Джейми показывал мне основы фехтования.

Она приподняла брови, и он смущенно рассмеялся, держа руки на коленях.

— Деревянными мечами.

Несколькими деревянными мечами. Они сломали три штуки, хотя самодельные мечи были сделаны из крепкого дерева, а не из каких-то там веточек.

— Он ударил тебя по лбу? — в голосе Брианны послышались сердитые нотки, хотя Роджер не знал, предназначались ли они ее отцу или ему самому.

— А… нет. Не совсем.

Имея туманные воспоминания о приключенческих фильмах и университетских соревнованиях по фехтованию, он не был подготовлен к дикой мощи боя на мечах. Первый же удар Джейми выбил меч из рук Роджера и заставил деревяшку взлететь в воздух, потом когда она раскололась при ударе, кусок дерева пролетел рядом с его ухом.

— Что означает «не совсем»?

— Ну, он просто показывал мне corps à corps; [286]по-моему, с французского это переводится так: «Запутай меч противника в своем мече, пни его коленом по яйцам и тресни по голове, пока он пытается освободиться».

Брианна издала короткий потрясенный смешок.

— Ты имеешь в виду, что он…

— Нет, но довольно близко, — сказал он, вздрогнув от воспоминания. — У меня синяк на бедре размером с мою ладонь.

— У тебя есть еще раны? — обеспокоенная Брианна, нахмурив брови, смотрела на него.

— Нет, — он улыбнулся ей, держа руки на коленях. — Усталый. В синяках. Голодный.

Хмурый взгляд исчез, и ее улыбка снова вернулась, хотя маленькая вертикальная линия все еще оставалась между бровями. Она достала деревянное блюдо с буфета и присела на корточки возле очага.

— Перепела, — с удовлетворением произнесла она, вытаскивая из углей множество почерневших комочков с помощью кочерги. — Па принес их утром. Он сказал, что их не надо ощипывать, просто обмазать глиной и запечь. Надеюсь, он знает, о чем говорит, — она кивнула в направление кипящего котла. — Джемми помогал мне обмазывать их, так что пришлось стирать еще раз. Ай! — она отдернула руку и пососала обожженный палец, потом подняла блюдо и принесла его на стол.

— Пусть немного остынут, — предупредила она его. — Я принесу соленых огурцов, которые ты любишь.

Перепела выглядели, как закопченные камни. Однако из трещин в глине с дразнящим ароматом поднимался пар. Роджеру захотелось взять один и съесть, несмотря на обгоревшую глину и все прочее. Вместо этого, он снял тряпку с блюда, стоящего на столе, и обнаружил лепешку из неудавшегося теста. Негнущимися пальцами он смог отломить большой кусок и затолкал его в рот.

Джемми забросил тряпичный шар под кровать и подполз посмотреть, что делает его отец. Ухватившись за ножку стола, он встал на ноги и, увидев хлеб, требовательно протянул за ним руку. Роджер оторвал еще один кусок и вручил его своему отпрыску при этом, едва не уронив хлеб. Его руки были порезаны и разбиты; косточки его правой руки, содранные до крови, распухли и посинели. Полногтя на большом пальце правой руки было оторвано, и плоть в этом месте медленно сочилась кровью.

— Ой, — взяв хлеб, Джемми посмотрел на руку Роджера, потом на его лицо. — Папа ой?

— Папа в порядке, — уверил его Роджер. — Просто устал.

Джемми, глядя на травмированный палец, медленно поднял свою руку и, сунув большой палец в рот, стал его громко сосать.

Похоже, это была не плохая идея. Палец без ногтя болел ужасно, и все суставы были застывшими и жесткими. Кинув быстрый взгляд на спину Брианны, Роджер сунул палец в рот.

Сначала тот ощущался, как нечто инородное, и давал привкус серебристой крови и грязи. Потом внезапно чувство чужеродности пропало; язык и небо мягко зажали палец, создавая успокоительное давление.

Джемми ткнулся головой ему в бедро — его обычный знак «на ручки» — он подхватил мальчика свободной рукой и усадил к себе на колени. Джемми повозился, устраиваясь удобнее, и притих, зажав в одной руке хлеб и сося большой палец другой руки.

Постепенно напряжение оставляло Роджера; он сидел, опершись локтем на стол и обхватив сына другой рукой. Тяжелая теплота Джемми и его влажное дыхание на ребрах Роджера вместе с домашними звуками, которые производила Брианна, накрывая на стол, действовали успокаивающе. К его удивлению, травмированный палец перестал болеть, но он оставил его во рту, слишком усталый, чтобы отказаться от чувства странного уюта.

В его внутреннем ухе все еще звучали команды: «Работай рукой, человек… запястьем, запястьем! Не тыкай так рукой, держи ее ближе к телу. Это меч, да? Не чертова дубинка. Используй острие!»

Однажды он очень сильно толкнул Джейми на дерево. И однажды Фрейзер споткнулся о камень и упал. Но что касается, чтобы задеть его мечом — это было все равно, что драться с облаком.

«Грязная драка — вот что такое бой на мечах, — сказал ему запыхавшийся Фрейзер, когда они встали на колени у ручья, плеща холодной водой на горящие лица. — Все остальное — показуха».

Он дернул головой и мигнул, резко вернувшись от стука деревянных мечей к теплому полусумраку хижины. Брианна шепотом ругалась у буфета, пытаясь рукояткой его дирка разбить глиняную корку на перепелах.

«Стой твердо. Назад, назад, да, теперь ко мне! Нет, не тянись так далеко… продолжай защищаться!»

И жалящие удары упругого «лезвия» по рукам, бедра, плечам, и сильный укол между ребер, заставивший его потерять дыхание. Если бы это был настоящий меч, он уже давно был бы мертв, порезанный на кровавые ленточки.

«Не лови лезвие на себя, отбивай его! Отбивай! Иди сюда, выпад! Закройся, закройся… да, хорошо… ха!»

Его локоть скользнул, и рука упала. Он резко дернулся и выпрямился, держась за спящего ребенка.

Брианна виновато вздрогнула и закрыла тетрадь. Поднявшись, она затолкала ее за большое оловянное блюдо, прислоненное к стенке буфета.

— Все готово, — поспешно произнесла она. — Я только… я схожу за молоком, — и исчезла в кладовой.

Роджер поднялся, перехватив удобнее Джемми, и прижал маленькое тяжелое тело к груди, хотя его руки были, словно вареные макароны. Мальчик крепко спал, но палец держал во рту.

Роджер посмотрел на свой палец, мокрый от слюны, и его вдруг охватило смущение. Христос, она рисовала его в таком виде? Без сомнения, она заметила, как он сосал палец, и решила, что это «мило». Не в первый раз она рисовала его в компрометирующих, по его мнению, ситуациях. Или она снова записывал свои сны?

Он аккуратно уложил Джемми в кроватку, предварительно сметя влажные крошки с покрывала, и стоял некоторое время неподвижно, потирая разбитые суставы на руке. Из кладовой доносились хлюпающие звуки. Двигаясь очень тихо, он подошел к буфету и извлек тетрадь из-за ее прикрытия. Рисунок, не сны.

Не больше, чем несколько быстрых линий, выражающих сущность эскиза. Мужчина, усталый до смерти, но настороже, сидел, опершись головой на одну руку; другой рукой он крепко обнимал бесценное маленькое существо.

Она назвала рисунок «En garde», написав название своим наклонным остроконечным почерком.

Он закрыл тетрадь и задвинул ее назад за блюдо. Брианна стояла в дверях кладовой с молочником в руке.

— Иди и поешь, — сказала она, глядя на него. — Тебе нужно подкрепиться.

Глава 88 Роджер покупает меч

Кросс-Крик

Ноябрь, 1771 г.

Ему уже приходилось иметь дело с палашами восемнадцатого века, и потому ни вес меча, ни его длина Роджера не удивили. Чаша гарды была помята, но это не мешало руке твердо держать рукоять. Он делал это раньше. Однако существовала значительная разница между тем, чтобы почтительно уложить старинный экспонат в витрину музея, и тем, чтобы брать острое железо с намерением воткнуть его в человеческое тело.

— Он немного побит, — сказал Фрейзер, критически осмотрев лезвие меча, прежде чем вручить его Роджеру, — но хорошо сбалансирован. Попытайся почувствовать его, убедиться, что тебе он подходит.

Чувствуя себя полным дураком, он сунул руку в чашку и принял фехтовальную позу, заимствованную из фильмов Эррола Флинна. [287]Они стояли в людном переулке возле лавки кузнеца в Кросс-Крике, и несколько прохожих остановились, чтобы поглазеть и предложить свои советы и комментарии.

— И сколько Мур просит за этот кусок кастрюльного олова? — спросил кто-то пренебрежительно. — Если больше двух шиллингов, то это разбой на большой дороге.

— Это прекрасный меч, — с негодованием заявил Мур, выглядывая из открытой верхней половины дверей. — Он у меня от дяди, который служил в форте Стэнвик. Да этим мечом убили кучу французов, и ни одной зазубрины на лезвии.

— Ни одной зазубрины! — вскричал хулитель. — Да он так согнут, что если ты попытаешься ткнуть им в лицо человеку, то скорее отрежешь ему ухо!

Среди толпы раздался смех, заглушивший ответ кузнеца. Роджер опустил конец лезвия, потом медленно поднял его. Как, черт возьми, проверяют меч? Махать им туда-сюда? Что-нибудь проткнуть им? Неподалеку от них стояла телега, загруженная мешками с необработанной овечьей шерстью, если судить по запаху.

Он поискал в растущей толпе владельца этой телеги, но не смог определить его. Огромная ломовая лошадь, привязанная к телеге, была оставлена без присмотра и сонно дергала ушами.

— Если молодой человек желает меч, у Малачи МакКейба есть гораздо лучше, чем этот. И я думаю, он расстался бы с ним не более чем за три шиллинга, — сапожник из лавки напротив поджал губы, с видом знатока кивнув на меч.

— Это не особо красивая вещь, — согласился мужчина средних лет, по виду бывший солдат, — однако пригодная для боя, уверяю вас.

Роджер сделал выпад в сторону кузницы, едва не задев Мура, который в этот момент выскочил из дверей, чтобы защитить качество своего товара. Кузнец отскочил в сторону с испуганным криком, и толпа восторженно взревела.

Извинения Роджера были прерваны громким носовым голосам позади него.

— Сэр! Позвольте предложить вам противника, более достойного вашей стали, чем невооруженный кузнец.

Развернувшись, Роджер обнаружил перед собой д-ра Фентмана, который вытаскивал тонкое длинное лезвие из трости. Доктор, хотя и наполовину ниже Роджера, размахивал своей рапирой с большим энтузиазмом. Его нос, очевидно, после завтрака с обильным возлиянием пылал, как рождественская лампочка.

— Проверка мастерства, сэр? — доктор со свистом разрубал воздух лезвием. — До первого укола; первый, пустивший кровь противнику — победитель, что скажете?

— О, как врач, он имеет несомненное преимущество! Ведь пускать кровь — его профессия, не так ли?

— Ха-ха! А если вы его проткнете, то бесплатно зашьете отверстие? — завопил другой зритель. — Или вы воспользуетесь пиявками?

— Осторожно, молодой человек! Не поворачивайтесь к нему спиной, а то он вставит вам клизму!

— Лучше клизма в заднице, чем меч!

Доктор проигнорировал эти и другие вульгарные замечания, держа лезвие в вертикальной готовности. Роджер взглянул на Джейми, который, забавляясь, прислонился к стене. Тот приподнял одну бровь и слегка пожал плечами.

«Попытайся почувствовать его», — сказал Джейми. Ладно, поединок с пьяным карликом мог стать такой же хорошей проверкой, как и любой другой тест.

Роджер поднял палаш и грозно уставился на доктора.

— En garde, [288]— произнес он, и толпа одобрительно заревела.

— Gardez vous, [289]— быстро ответил доктор и сделал выпад. Роджер развернулся на одном каблуке, и доктор проскочил мимо, держа рапиру, как копье. Кузнец Мур, отчаянно ругаясь, отпрыгнул в сторону, как раз вовремя, чтобы избежать участи быть насаженным на острие второй раз.

— Что, я для вас траханная мишень? — завопил он, грозя кулаком.

Игнорируя промах, доктор вернул равновесие и бросился назад к Роджеру, поддерживая себя пронзительными криками.

«Как будто нападает оса, — подумал Роджер. — Если не паниковать, то можно отбить ее палкой». Возможно, трезвый доктор был неплохим фехтовальщиком, однако в настоящем состоянии его бешеные удары и выпады легко отражались, пока Роджер был достаточно внимателен.

Ему уже пришло в голову, что он мог легко прекратить это состязание, просто встретив тонкое лезвие рапиры краем своего существенно более тяжелого оружия. Тем не менее, он начал получать удовольствие от боя, стараясь парировать удары плоскостью меча.

Постепенно из поля зрения Роджера исчезло все, кроме вспыхивающих росчерков кончика рапиры; крики толпы свелись к отдаленному гудению пчелы. Он задел локтем стену, отодвинулся от нее, стремясь получить больше свободного места, и все без осознанной мысли.

Удар рапиры по широкому лезвию, скрежет и визг металла. Лязг и стук, свист воздуха и звон удара, который вибрировал в кисти руки с каждым столкновением лезвий.

Следить за ударом, отбивать его. Он понятия не имел, как он это делал, но, тем не менее, делал. Пот заливал его глаза; он тряхнул головой, чтобы смахнуть его и едва не пропустил низкий выпад в бедро, поймал край рапиры и отбросил ее.

Доктор зашатался, потеряв равновесие, и дикие крики: «Давай! Бей его! Проткни его!» разнеслись в пыльном воздухе. Роджер увидел незащищенный жилет доктора, вышитый шелковыми бабочками, и подавил инстинктивное желание ткнуть прямо туда.

Потрясенный интенсивностью этого желания, он сделал шаг назад. Доктор, почувствовав слабину, с ревом прыгнул вперед, наставив лезвие. Роджер сделал шажок в сторону, и мужчина проскочил мимо, задев рапирой ногу лошади.

Та издала возмущенное ржание и отправила доктора в полет вместе с его рапирой в направление сапожной лавки. Стукнувшись о стену, доктор сполз на землю, как раздавленная муха, в окружении разбросанных башмаков.

Роджер остановился, задыхаясь. Все его тело дрожало, разогретое боем. Он хотел продолжать, ему хотелось смеяться и ударить кого-нибудь. Ему хотелось прижать Брианну к ближайшей стене и прямо сейчас взять ее.

Джейми мягко разжал его пальцы на рукояти палаша. Рука казалась пустой и легкой без него, как будто готовая взлететь к небу. Его пальцы были жестки от напряжения, и он автоматически согнул и разогнул их, чувствуя покалывание от возвращающейся крови.

Он едва слышал смех, предложения выпить и почти не чувствовал поздравительных похлопываний на спине.

— Клизму, клизму, вставьте ему клизму! — распевала группа учеников, пока доктора волокли для оказания первой помощи в ближайшую таверну. Лошадиный владелец заботливо суетился возле своего гнедого, который выглядел скорее ошеломленным, чем травмированным.

— Полагаю, что он выиграл. В конце концов, это он пролил первую кровь.

Роджер не осознавал, что говорил он сам, пока не услышал собственный голос в ушах.

— Походит? — Джейми вопросительно смотрел на него, легко держа меч в руках. Роджер кивнул. Переулок был полон слепящего света и белого песка, который скрипел под его веками и между зубами.

— Да, — ответил он. — Подходит.

— Хорошо, — сказал Джейми. — Ты тоже, — небрежно добавил он, отворачиваясь, чтобы заплатить кузнецу.