Глава 56 «…И сразиться с ними, говоря, что у них достаточно мужчин, чтобы убить их, и мы можем убить их»

«Показания Уайстила Эйвери, Свидетеля.

Северная Каролина,

Мекленбургский округ.

Уайстил Эйвери был допрошен и поведал, что в шестой день марта текущего года около девяти или десяти часов утра он, Свидетель, находился в доме некоего Хаджинса в нижнем конце Лонг-Айленда.

И он, Свидетель, видел там тридцать или сорок человек, которые называли себя регуляторами, и он был арестован и насильственно удерживался одним из них, назвавшимся Джеймсом МакКвистоном, и затем некто Джеймс Грэмс (или Граймс) сказал свидетелю следующее: „Вы теперь заключенный и не должны никуда ходить без охраны“, потом сразу же добавил: „Держитесь своих охранников, и вам не причинят вреда“.

Затем Свидетель под охраной двух мужчин был доставлен в лагерь регуляторов (как они его называли) приблизительно в миле от дома, где было множество этих людей, и еще многие прибыли через несколько часов, так что по оценке Свидетеля в целом их было около двухсот тридцати человек.

От регуляторов он, Свидетель, узнал имена пятерых командиров или вожаков (как то, Томас Хэмилтон, еще один Хэмилтон, Джеймс Хантер, Джошуа Тиг, некто Джиллеспи и вышупомянутый Джеймс Граймс (или Грэмс). Он, Свидетель, слышал, как многие люди, имена которых ему не известны, говорили оскорбительные слова в адрес Губернатора, судей Верховного суда, Ассамблеи и других чиновников. В это время вышеупомянутый Томас Хэмилтон стоял посреди толпы и произносил речь следующего характера и смысла (толпа с ним соглашалась и подтверждала правдивость сказанного).

„Какой толк от того, что Морис Мур — судья? Он не является судьей, он не назначался Королем. Ни он и ни Хендерсон, также. Они не могут вершить правосудие. Ассамблея приняла Акт против беспорядков, но люди разгневаны, как никогда. Мы будем вынуждены убить всех чиновников и законников, и мы убьем их. Будь я проклят, если они не будут казнены. Если бы они не издали этот Акт, мы оставили бы некоторых из них жить. Акт против беспорядков! Никогда подобного закона не было ни в Англии, ни в другой стране, кроме Франции. Они переняли его из Франции, и они ввели на свободной земле инквизицию“.

Многие говорили, что Губернатор поддерживает законников, а Ассамблея расквиталась с регуляторами, приняв законы о дополнительных сборах. Они посадили Хасбанда в тюрьму, чтобы он не стал свидетелем их жульнических слушаний, и чтобы Губернатор и Ассамблея могли принять законы, угодные мошенникам. Губернатор их покрывает, они творят что хотят, они назначают слабых безграмотных мировых судей в своих интересах.

Никаких законников не должно быть в провинции, они будут прокляты, если останутся. Фаннинг объявляется вне закона с двадцать второго марта, и каждый регулятор, встретивший его после указанной даты, убьет его. Некоторые говорили, что не станут ждать этой даты и хотели бы встретиться с ним, и клялись убить его, если найдут в Солсбери. Некоторые хотели найти в Солсбери судью Мура, чтобы выпороть его, а некоторые — чтобы убить. Некий Роберт Томсон сказал, что Морис Мур — клятвопреступник и обзывал его ругательными словами, такими как мошенник, жулик, подлец, мерзавец и т. д.; другие с этим соглашались.

Когда пришла новость, что капитан Рутерфорд во главе своего отряда марширует по улицам Солсбери, Свидетель слышал, как некоторые из них убеждали других отправиться в Солсбери со всеми силами, присутствующими здесь, и сразиться с ними, говоря, что у них достаточно мужчин, чтобы убить их, и мы можем убить их. Мы научим их, как выступать против нас.

Дано под присягой и записано 8 дня марта 1771 года с моих слов

(подписано) Уайстил Эйвери

(засвидетельствовано) Уильям Харрис, мировой судья»

«Уильям Трайон генералу Томасу Гейджу,

Северная Каролина,

Нью-Берн,19 марта 1771.

Сэр,

Вчера на Королевском совете при Губернаторе данной провинции было решено собрать армию из милицейских полков и отрядов с тем, чтобы провести экспедицию в поселения повстанцев, которые своим неповиновением закону и своими выступлениями бросили вызов Правительству.

Поскольку в округе мало оружия, я должен просить Вашей помощи в обеспечении моих военных сил всем необходимым в соответствии с армейским артикулом (пушки, ружья, знамена, барабаны и т. д.)

Я намереваюсь начать марш из этого города после двадцатого марта и собирать милицию по мере моего продвижения по округам. Мой план состоит в том, чтобы собрать армию в полторы тысячи мужчин, однако учитывая настроения в Правительстве, эта цифра может быть значительно увеличена.

С большим уважением и почтением,

Ваш покорнейший слуга,

Уильям Трайон»

Глава 57 Теперь я уложу себя спать… [245]

Фрейзерс-Ридж

15 апреля 1771 г.

Роджер лежал в постели, прислушиваясь к писку случайного комара, проникшего в хижину через край промасленной кожи, натянутой на окно. Кроватка Джемми была накрыта марлевой сеткой, но у него и Брианны такой защиты не было. Если бы это проклятое насекомое село на него, он смог бы его прихлопнуть, но комар неустанно кружил где-то верху, иногда спускаясь, чтобы пропеть ему в ухо свое высокое «нииии», и снова исчезал в темноте.

Он должен был чувствовать себя страшно усталым после нескольких дней сумасшедшей деятельности, чтобы уснуть под вой тучи москитов. Два дня безостановочной поездки по горным хребтам и долинам в близлежащие поселения с распоряжением о сборе. Весенняя посевная, завершенная в рекордно короткие сроки; все мужчины с рассвета до темноты работали в поле. Но его тело все еще было заряжено адреналином, и быстрые импульсы выстреливали в его мозгу и мускулах, словно ему внутривенно ввели кофе.

Сегодня он целый день помогал готовить усадьбу к их отъезду, и отдельные фрагменты хозяйственных работ стояли перед его глазами, стоило ему только прикрыть веки. Ремонт забора, перевозка сена, срочная поездка на мельницу за мешками с мукой, которой будет питаться отряд на марше. Ремонт расколотого обода фургонного колеса, сшивание порванных постромков, помощь в поимке белой свиньи, сбежавшей из загона, рубка дров и, наконец, интенсивный час копания грядок перед ужином, чтобы Клэр до отъезда могла посадить ямс и арахис.

Несмотря на спешность и значительные усилия, рытье земли в сумерках показалось ему долгожданным отдыхом от организованного безумия дня, и даже теперь при мысли об этом он почувствовал облегчение и надежду на то, что сможет успокоиться и уснуть.

Был апрель, теплый не по сезону, и огород Клэр буйно шел в рост: зеленые отростки, раскрывшиеся листочки и маленькие сверкающие цветы, лоза, карабкающаяся по палисаднику и раскрывающиеся белые трубочки цветов над его головой.

Запахи растений и свежей земли поднимались вокруг него, прохладные, как воздух, сильные, как фимиам. Мотыльки прилетали из леса к белым раструбам цветов, мелькая, словно белые, серые и черные тени. Налетели также тучи мошек и москитов, притянутые запахом его пота, а за ними истребители москитов — стрекозы, темные и беспощадные с узкими крыльями, ворвавшиеся в облако мошек с шумом и треском, как футбольные хулиганы.

Он потрогал длинными пальцами стопы одеяло и вспомнил твердый край лопаты под ногой и чувство удовлетворения, когда лезвие входило в землю, перерезая в ней корни, выворачивая влажно поблескивающую землю с белыми корневищами растений и случайным блеском дождевых червей, отчаянно стремящихся зарыться обратно в почву.

Гигантская бабочка, кекропия, пролетела над его головой, притянутая ароматами растений. Ее бледно-коричневые крылья размером с его ладонь, украшенные павлиньими глазками, выглядели неземными в их беззвучной красоте.

Кто возделывает сад, тот в согласии с Богом. Так было написано по краю солнечных часов в саду пастора в Инверннессе, где он вырос. Ироничная надпись, потому что у священника не было ни времени, ни таланта к возделыванию сада, и он представлял собой джунгли некошеной травы, а старые розовые кусты, за которыми никто не ухаживал, разрослись повсюду и превратились в длинные прутья. Он улыбнулся и пожелал про себя доброй ночи тени пастора.

«Доброй ночи, отец. Да благословит тебя, Бог».

Прошло много времени с тех пор, как он утратил привычку желать перед сном доброй ночи своим родным и знакомым — детская молитва, которая заканчивалась обычным списком: «Бог да благословит бабушку и дедушку Гая на небесах, и моего лучшего друга Питера, и собаку Лилиан, и кота бакалейщика…»

Он годами не делал этого, но сейчас память о порождаемом этим ритуалом умиротворении подвигла его создать новый список. «Лучше, чем считать овец», — решил он. Умиротворения он жаждал больше, чем сна.

«Доброй ночи, миссис Грэхем, — подумал он и улыбнулся, вызвав в памяти краткое, но яркое изображение престарелой домоправительницы священника, которая, обмакнув пальцы в воду, брызгает капельки на раскаленную сковородку, проверяя будут ли они плясать. — Господи, благослови».

Преподобный пастор, миссис Грэхем, ее внучка Фиона и муж Фионы, Эрни… его родители, хотя это была лишь формальная дань двум безликим фигурам. Клэр в большом доме, и — после небольшого колебания — Джейми. Потом его собственная маленькая семья. Его сердце потеплело при мысли о них.

«Доброй ночи, малыш, — подумал он, поворачивая голову к колыбели, где спал Джемми. — Боже, благослови тебя. И Брианну».

Он повернул голову в другую сторону и открыл глаза, всматриваясь в темный овал спящего лица, повернутого к нему. Он перевернулся на бок, изо всех сил стараясь не шуметь, и лежал, глядя на нее. Они позволили огню погаснуть, так как выезжали рано утром, и в комнате было темно; он мог разобрать на ее лице только слабый намек на брови и губы.

Брианна никогда не лежала без сна. Она ложилась на спину, потягивалась, удовлетворенно вздыхала и через три вздоха уже спала. Может быть, она уставала, может быть, это был дар великолепного здоровья или чистая совесть, но иногда ему приходило в голову, что это было нетерпеливое стремление попасть в какой-то свой мир, туда, где она, свободная, неслась за рулем автомобиля, и ее волосы развевались по ветру.

«Что она видит сейчас?»- задался он вопросом, ощущая тепло ее дыхания на своем лице.

«Вчера ночью я видела во сне, что занимаюсь любовью с Роджером». Память об этой записи все еще терзала его, как бы он не стремился изгнать ее из памяти. Он уже скатывался в сон, навеянный его монотонным списком, но воспоминание о ее дневнике снова ввергло его в бессонницу. Проклятие, ей лучше не видеть сейчас такие сны! Не после того, что он дал ей.

Он снова закрыл глаза, концентрируясь на ее регулярном дыхании. Его лоб находился всего в нескольких дюймах от ее лба. Возможно, он мог уловить эхо ее сна сквозь кости черепа? Но он ощущал только эхо ее плоти, отражение их прощания со всеми его сомнениями и удовольствиями.

Она и мальчик уедут этим же утром; вещи их были уже упакованы и сложены грудой возле двери. Мистер Вемисс отвезет их в Хиллсборо, где она, по-видимому, будет в безопасности… и с выгодой займется портретом миссис Шерстон.

— Ты должна быть чертовски осторожна, — повторил он ей в третий раз в течение вечера. Хиллсборо находился в центре территории регуляторов, и у него были большие сомнения в необходимости туда ехать. Она отмахнулась от его тревоги, не принимая всерьез предположение о том, что она или Джем могут подвергнуться опасности. Вероятно, она была права, и все же… он сомневался, что она отнеслась бы к этому по другому, если бы опасность действительно существовала. Она была столь возбуждена открывшейся перед ней перспективой, что не побоялась бы вооруженной толпы, чтобы оказаться в Хиллсборо.

И она продолжала напевать эту проклятую песню «Возле озера Лох-Ломонд».

— Ты слышишь меня? — спросил он, хватая ее за руку.

— Да, дорогой, — пропела Бри, хлопая ресницами с насмешливой покорностью. Это его рассердило, и он развернул ее к себе.

— Я серьезно, — сказал он, глядя в ее широко открытые синие глаза, в которых все еще таилась усмешка. Он сжал запястье Брианны, и в его широкой ладони ее пальцы показались ему тонкими и хрупкими, несмотря на ее высокий рост. Внезапно ему привиделось, как кости проступили сквозь ее кожу: широкие высокие скулы, купол черепа и длинные белые зубы в вечном оскале.

Он дернул ее к себе и сильно поцеловал, стукнувшись зубами об ее зубы, не обращая внимания на боль, которую мог причинить.

Она была в одной рубашке, и он не потрудился снять ее; просто толкнул жену на кровать и задрал ей подол. Она потянулась к нему, но он не позволил ей дотронуться до себя, прижав ее руки к одеялу и навалившись на нее всем весом своего тела, вдавливая ее в матрац, двигаясь на ней и ища уверенности в тонкой плоти, прикрывающей ее кости.

Они двигались в молчании, осознавая присутствие спящего ребенка. И где-то в середине ее тело ответило ему глубоким потрясающим образом, для которого нет слов.

— Я серьезно, — повторил он тихо в мягкую путаницу ее волос некоторое время спустя. Он лежал на ней, обхватив ее руками и не давая ей двигаться. Она дернулась, и он сжал ее сильнее, удерживая под собой. Она вздохнула, и он почувствовал, как ее зубы мягко впились в его плоть под ключицей. Она укусила его. Не резко, но медленным всасывающим укусом, который заставил его задохнуться и отстраниться от нее.

— Я знаю, — произнесла она и, вытащив освобожденные руки, обхватила его спину, прижимая его к своей теплой влажной мягкости. — И я серьезно.

«Ты этого хотела?» — прошептал он теперь вслух, но тихо, чтобы не разбудить ее. Тепло ее спящего тела просачивалось сквозь одеяло; она не проснулась.

Если в произошедшем было то, чего она хотела, то что точно? Она ответила на грубую животную природу его любовных ласк? Или она почувствовала силу того чувства, которое лежало за ними — его отчаянную потребность видеть ее в безопасности?

И если это была грубость… он сглотнул, сжимая кулаки при мысли о Стивене Боннете. Она никогда не говорила, что произошло между ней и Боннетом, и для него было немыслимо спросить ее об этом. И совсем немыслимо было предположить, что в том насилие было нечто, постыдно возбудившее ее. И все же она действительно возбуждалась в тех редких случаях, когда он был вынужден брать ее резко, без его обычной мягкости.

Теперь ему было не до молитв.

Он чувствовал себя, словно в рододендроновом лабиринте — куда бы он не повернул, всюду были переплетенные влажные корни и нависающие листья. Сумрачные туннели, казалось, давали надежду на спасение, но вели только к новым поворотам.

Его душа снова болела; его кожа горела, а ноги подергивались от нервных спазмов. Над ухом заныл комар, и он хлопнул по нему, но, конечно, опоздал. Не имея сил лежать неподвижно, он тихо выскользнул из постели и сделал несколько приседаний, чтобы расслабить стянутые узлом мускулы.

Это принесло некоторое облегчение; он лег на пол и стал отжиматься, тихо ведя счет. «Один. Два. Три. Четыре». Концентрируясь только на растущем горении в груди и плечах, на успокоительной монотонности счета. «Двадцать шесть, двадцать семь, двадцать восемь…»

Наконец, когда его мускулы задрожали от усталости, он поднялся, открепил шкуру на окне и встал возле него голый, впитывая влажный холодный воздух. Он, наверное, впустил много москитов, но также мог выпустить комара, который не давал ему спать.

Лес был посеребрен лунным светом, и слабый отсвет огня в его глубине говорил о лагере милиции, который был там расположен. Они приезжали весь день на мулах или косматых лошадках с мушкетами, положенными поверх скатанных одеял. Он уловил звук голосов и короткий смех, донесенные до него ветерком. По крайней мере, бодрствовал не он один, и эта мысль успокоила его.

В дальнем конце полянки с боковой стороны большого дома замерцал более яркий свет. Фонарь, две фигуры, идущие рядом, одна высокая, другая пониже.

Мужчина что-то вопросительно произнес рокочущим голосом; Роджер узнал голос Джейми, но не смог разобрать слова.

— Нет, — ответил голос Клэр, ясный и звонкий, теперь, когда они подошли ближе. Он видел легкие движения ее рук, обрисованные светом фонаря. — Я грязная после посадки. Собираюсь сначала помыться. А ты иди и ложись спать.

Большая фигура, поколебавшись, вручила ей фонарь. Роджер на мгновение увидел освещенное фонарем женское лицо, поднятое вверх с улыбкой. Джейми наклонился и коротко поцеловал ее.

— Поторопись, — сказал он, и Роджер мог слышать ответную улыбку в его голосе. — Я не могу спать без тебя, сассенах.

— Ты уснешь сразу же, как только коснешься головой подушки — произнесла она с добродушной насмешкой и замолчала.

— Нет, не сразу, — фигура Джейми растаяла в темноте, но ветерок дул в сторону хижины, и его голос донесся туда из ночных теней. — Но я вряд ли могу делать что-нибудь другое, если тебя нет рядом, не так ли?

Клэр тихо рассмеялась.

— Начинай без меня, — сказала она, направляясь к колодцу. — Я присоединюсь к тебе.

Роджер ждал возле окна, пока не увидел, как она вернулась с фонарем, раскачивающимся от ее быстрых шагов, и вошла внутрь. Ветер поменял направление, и он больше не слышал людей в лесу, хотя костер еще горел.

— Ты рано, дружок, — произнес он и легонько подтолкнул пальцем светлячка. — Думаешь, кто-нибудь еще есть снаружи?

Светлячок сдвинулся на несколько дюймов и остановился, мигая светящимся животиком.

Он посмотрел на лес; его коже стало холодно, и грудь покрылась гусиной кожей. Он рассеяно потер ее и почувствовал место, где она укусила его. «Останется ли оно до утра?» — подумал он.

Потянувшись, чтобы прикрепить кожу на место, он уловил отблеск лунного света на стекле. Маленькая коллекция личных вещей Брианны лежала на полке возле окна: пара черепаховых гребней, подаренных ей Джокастой, серебряный браслет, маленький стеклянный флакон пижмового масла, два или три кусочка губки возле него и большая банка с семенами атаманты. У нее сегодня не было времени воспользоваться маслом пижмы, но он был готов поклясться жизнью, что она успела принять семена атаманты днем.

Он подтолкнул кожу по краям окна и отправился к кровати, остановившись перед колыбелью, чтобы послушать теплое дыхание ребенка. Джем сбросил одеяло с ног. Роджер поднял сетку и укрыл его, подвернув одеяло. Его рука наткнулась на что-то мягкое… о, тряпичная кукла Джемми, которую он прижимал к груди. Роджер постоял мгновение, держа руку на спине ребенка, проникаясь спокойным ритмом его дыхания.

— Доброй ночи, малыш, — прошептал он, наконец, и коснулся его круглой попки. — Да благословит тебя, Господь, да сохранит он тебя.

Глава 58 С днем рождения

1 мая 1771 г.

Майский военный лагерь

Я проснулась на рассвете, разбуженная каким-то насекомым, пробирающимся по моей ноге. Я дернула ею, и насекомое торопливо спрыгнуло в траву, очевидно, испугавшись того факта, что я оказалась живой. Я на всякий случай поджала пальцы ног, но не обнаружив больше никаких незваных гостей на одеяле, глубоко вдохнула свежий воздух и расслабилась.

Поблизости раздавались слабые звуки движения, но это были только лошади, которые переступали копытами и тихонько отфыркивались. Люди еще спали, и лагерь был тих, как может быть тих лагерь с несколькими сотнями мужчин, хотя бы и спящих. Ткань палатки надо мной просвечивала, но солнце еще не взошло. Я прикрыла глаза, радуясь возможности еще некоторое время полежать и тому, что когда я встану, кто-то другой будет готовить завтрак.

Мы вошли в лагерь полковника Брайена ночью после головокружительного спуска с гор и долгого марша вдоль их подножия. Мы прибыли вовремя; Трайон со своим войском еще не явился из Нью-Берна, так же как и полки из округов Крейвен и Картерет, которые транспортировали полевое орудие и маленькие пушки. Трайон ожидался сегодня, так, по крайней мере, поведал нам полковник Брайен вчера за ужином.

Кузнечик с еле слышным стуком приземлился на полог. Я с подозрением проследила за ним, но, слава Богу, он не собирался пробираться внутрь. Возможно, мне следовало принять гостеприимное предложение миссис Брайен, которая хотела найти для меня кровать в доме, где остановились несколько офицерских жен, сопровождающих своих мужей. Джейми, однако, настаивал, чтобы я спала в палатке в его отряде, и я согласилась, предпочитая проводить свои ночи с ним.

Я скосила глаза, проверить спить ли он. Он не спал. Он лежал тихий и расслабленный, подняв правую руку, которую он, казалось, исследовал, медленно поворачивая ее туда-сюда и пробуя распрямить пальцы. Сустав четвертого пальца не сгибался, и палец постоянно торчал; средний палец был немного искривлен, и толстый белый шрам опоясывал его сустав посредине.

Его рука была мозолистой и разбитой от работы, и сейчас посередине ладони розовел крошечный шрам от гвоздя. Кожа на руках была глубокого бронзового цвета и покрыта веснушками и светло-золотистыми волосками. Я считала ее удивительно красивой.

— Счастливого дня рождения, — произнесла я тихо. — Проводишь ревизию?

Он позволил руке медленно упасть на грудь и с улыбкой повернул ко мне голову.

— Да, что-то подобное. Хотя у меня есть еще несколько часов до полной полусотни лет; я родился в половине шестого дня.

Я рассмеялась и повернулась на бок, сбрасывая одеяло с ног. Воздух все еще был восхитительно прохладным; жаль, что таким он останется недолго.

— Боишься, что рассыплешься к этому времени? — спросила я, поддразнивая.

— Ну, не думаю, что случится что-то столь ужасное, — сказал он. — Однако, что касается рабочего состояния… О, да, хорошо.

Он выгнул спину, потянулся и упал с блаженным стоном, когда моя рука легла на него.

— Кажется, все находится в рабочем состоянии, — уверила я его и в качестве эксперимента коротко сжала свою руку, заставив его легонько взвизгнуть. — Совсем не расслаблено.

— Хорошо, — сказал он, твердо удержав мою руку, чтобы предотвратить несанкционированные действия с моей стороны. — Как ты догадалась, о чем я думал? Как ты говоришь — проводил ревизию?

Я оставила руку в его ладони, но повернулась, чтобы положить подбородок на его грудь, где в центре была небольшая впадина, словно предназначенная для этой цели.

— Я всегда провожу ревизию в свой день рождения, или точнее ночью перед ним. Заглядываю в прошлое, думаю о прожитом годе, пересматриваю события, хотя думаю, так делают все. Для того, чтобы убедиться, что ты остался тем же человеком, что и день назад.

— Я думаю, что остался тем же, — уверил он меня. — Ты не видишь во мне заметных изменений, не так ли?

Я подняла голову и внимательно посмотрела в его лицо. Трудно было оценивать его объективно; я так привыкла к его чертам и так любила их, что скорее замечала маленькие дорогие для моего сердца вещи: маленькую родинку на мочке уха, нижний резец слегка выступающий вперед — и читала малейшие изменения его выражения, но никогда в действительности не смотрела на него в целом.

Он спокойно переносил мое исследование, прикрыв глаза от усиливающегося утреннего света. Его волосы развязались во сне и рассыпались по плечам, обрамляя рыжими волнами лицо, отмеченное замечательным юмором и страстью, но обладающее парадоксальной, удивительной способностью ничего не выражать.

— Нет, — наконец, произнесла я, и с довольным вздохом уткнулась подбородком назад во впадину на его груди. — Это все еще ты.

Он весело хмыкнул, но остался лежать неподвижно. Я могла слышать, как один из поваров поблизости выругался, запнувшись о дышло фургона. Лагерь находился еще в процессе формирования; некоторые отряды, имеющие в составе достаточное количество бывших военных, организовали место своего расположения довольно хорошо. Очень многие отряды не смогли, и потому криво натянутые палатки и разбросанное оборудование перемешались по все поляне.

Начал бить барабан, но без видимого эффекта. Армия продолжала спать.

— Ты думаешь, губернатор будет в состоянии что-нибудь сделать с этим войском? — спросила я с сомнением.

Мое личное олицетворение армии тоже собралось подремать. Тем не менее, в ответ на мой вопрос темно-рыжие ресницы лениво приподнялись.

— О, да. Трайон — солдат. Он хорошо знает, что делать, по крайней мере, с чего начинать. Не так уж трудно заставить мужчин ходить строем и копать выгребные ямы для уборных. Чтобы заставить их драться — другое дело.

— Он может сделать это?

Грудь под моим подбородком поднялась в глубоком вздохе.

— Возможно, да. Возможно, нет Вопрос в том, будет ли он вынужден?

Да, это был вопрос. Слухи кружились вокруг нас, как осенние листья, с самого Фрейзерс-Риджа. Регуляторы войском в десять тысяч человек шли на Нью-Берн. Генерал Гейдж плыл из Нью-Йорка с регулярным войском, чтобы усмирить колонию. Милиционеры округа Оранж взбунтовались и убили своих офицеров. Больше половины мужчин из милиции округа Уэйк дезертировали. Хасбанд Хермон арестован и доставлен на корабль, который должен увезти его в Лондон для суда по обвинению в измене. Хиллсборо взят регуляторами, которые собрались предать город огню и казнить Эмунда Фаннинга и его друзей. Я надеялась, что последний слух не был верен, а если был, то молилась, чтобы Хьюберт Шерстон не был другом Фаннинга.

Перебирая слухи, предположения и явные измышления, мы были уверены только в одном — губернатор Трайон двигался на соединение с милицией. А что будет после этого, оставалось только гадать.

Свободная рука Джейми лежала на моей спине; легонько поглаживая большим пальцем мою лопатку. С его обычной способностью управлять своим состоянием он, казалось, полностью выбросил из головы туманные перспективы военной кампании и думал о чем-то своем.

— Ты когда-нибудь думала… — начал он и прервался.

— Думала о чем? — я нагнула голову и поцеловала его в грудь, выгнув спину и поощряя его к дальнейшим ласкам, что он и сделал.

— Ну… Не уверен, что могу объяснить это, но мне вдруг пришло в голову, что я теперь старше, чем был мой отец, когда умер. И я никогда не ожидал, что так случится, — добавил он с кривоватой улыбкой. — Только… все кажется странным. Я вот подумал, ты когда-нибудь думала об этом, ты ведь тоже рано потеряла свою мать?

— Да, — я спрятала лицо на его груди, и мой голос звучал глухо из складок его рубашки. — Я привыкла и не задумывалась об этом… когда была молода. Это такое ощущение, словно отправилась в путь без карты.

Его рука на моей спине на мгновение замерла.

— Да, вот именно, — он казался немного удивленным. — Я представлял более или менее, что значит быть мужчиной тридцати или сорока лет, а как сейчас? — его грудь приподнялась с коротким шумом, который возможно выражал смесь веселья и замешательства.

— Ты будешь строить себя по своему образцу, — сказала я мягко из-под распущенных волос, которые закрывали мое лицо. — Ты будешь смотреть на мужчин и примерять их жизнь на себя. Ты будешь брать то, что можешь использовать, или будешь искать в себе то, что не сможешь найти где-нибудь еще. И всегда… всегда… будешь думать, правильно ли ты делаешь.

Его рука была теплой и тяжелой на моей спине. Он почувствовал мои неожиданные слезы, намочившие его рубашку, и его другая рука коснулась моей головы, приглаживая волосы.

— Да, именно так, — очень мягко повторил он.

Снаружи лагерь начал пробуждаться, с лязганьем, топотом и хриплыми от сна голосами. Застрекотал кузнечик, словно царапали гвоздем по медному котелку.

— Это утро, которое никогда не встретил мой отец, — произнес Джейми настолько тихо, что я услышала его скорее через стенку грудной клетки, чем ушами. — Мир и каждый день в нем является подарком, mo chridhe, что бы ни готовило нам будущее.

Я глубоко вздохнула и повернула голову, прижавшись щекой к его груди. Он потянулся и мягко утер мне нос полой своей рубашки.

— Что касается ревизии, — добавил он спокойно, — у меня сохранились все зубы, я не потерял ни одной части тела, и мой «петушок» встает каждое утро сам по себе. Могло быть и хуже.

Глава 59 Военная машина

Журнал похода против мятежников.

«Четверг, 2-ого мая

Отряды из округов Крейвен и Картерет вышли из Нью-Берна двумя полевыми частями с шестью маленькими пушками, установленными на повозках, с шестнадцатью фургонами и четырьмя телегами, нагруженными боеприпасами и провизией, достаточной для пропитания нескольких подразделений, которые должны были присоединиться к ним на марше к месту сбора армии.

Губернатор вышел из Нью-Берна 27-ого апреля и присоединился к полковнику Брайану 1-ого мая. Сегодня подошли отряды этих двух округов.

Пятница, 3-его мая, объединенный лагерь.

Губернатор провел смотр армии в 12 часов на луге возле Смитс-Ферри на западном берегу реки Ньюз.

Суббота, 4-ого мая.

Марш на Джонстон-кортхауз, 9 миль.

Воскресенье, 5-ого мая

Марш на соединение с майором Теофилом Хантером в округе Уэйк, тринадцать миль.

Понедельник, 6-ого мая.

Армия встала лагерем, губернатор произвел общий смотр уэйковского полка. Полковник Хинтон доложил губернатору, что смог набрать только двадцать два человека в отряд в связи с всеобщим недовольством в округе Уэйк.

Губернатор заметил недовольство в указанном полку, когда проходил вдоль фронта батальона и увидел, что только один из пяти человек был вооружен, а на его призыв послужить Правительству, получил отказ. Тогда он распорядился окружить батальон и трем полковникам выбрать сорок наиболее видных и активных мужчин, что вызвало не малую панику в полку, состоящем почти из четырехсот человек.

Во время набора офицеры убедили мужчин завербоваться и меньше, чем через два часа увеличили отряд до пятьдесяти человек. На ночь уэйковский отряд был распущен, пристыженный своим поведением, которое вызвало такие меры. Армия вернулась в лагерь.

Среда, 8-ого мая.

Отряд полковника Хинтона был оставлен сзади, чтобы предотвратить недовольство в округе и препятствовать присоединению мужчин к регуляторам.

Этим утром отряд подошел к жилищу известного регулятора Тернера Томлинсона и доставил его в лагерь, где он был заключен под стражу. Он признал, что он регулятор, но ничего нового не сообщил.

Армия переместилась и стала лагерем возле Бута на речке Нью-Хоуп-Крик.

Пятница, 10-ого мая

Остановились для перегрузки фургонов, подковки лошадей и прочего ремонта. Произведен смотр двух отрядов милиции округа Оранж.

Заключенный Томлинсон сбежал ночью из-под стражи. Погоня не увенчалась успехом.

Воскресенье, 12-ого мая

Перешли на марше реку Хоу и расположились на западном берегу. Ожидалось, что регуляторы окажут сопротивление форсированию реки, поскольку таково было их намерение. Однако, не зная, что армия выступит из Хиллсборо до понедельника, они потерпели неудачу в своих планах.

Днем получено сообщение о том, что генерал Уоделл был вынужден под давлением регуляторов вернуться назад за реку Ядкин.

Проведено богослужение преподобным МакКартни, на тему „А если нет меча, то продай одежду и купи его“. [247]

Двадцать джентльменов-добровольцев присоединились к Армии, в основном, из округов Гранвиль и Бьют. Они образовали отряд легкой кавалерии под командованием майора МакДональда. Фланговыми частями был схвачен регулятор, лежащий с ружьем в засаде. Из его дома был изъят бочонок рома, приготовленный для регуляторов, а также несколько бочонков, предназначенных для его семьи.

Понедельник, 13-ого мая

Маршировали к О'Нилу. В 12 часов прибыл верховой курьер от генерала Уоделла с устным сообщением. Письмо из-за боязни перехвата не было отправлено. Сообщение следующее: в среду вечером регуляторы в количестве двух тысяч человек окружили его лагерь и в самой наглой манере потребовали, чтобы генерал с войском отступил за реку Ядкин. Он отказался подчиниться, утверждая, что исполняет приказ губернатора. Это разозлило регуляторов, и громкими индейскими криками они пытались запугать его людей.

Генерал обнаружив, что общая численность его отряда не превышала триста человек, и не желая развязывать сражение, и учитывая, что часть его людей перешла на сторону регуляторов, на следующее утро перешел назад реку Ядкин с оружием и обозом. Регуляторы согласились разойтись по домам.

Немедленно был собран военный совет, чтобы обсудить вести, доставленные курьером; присутствовали достопочтенные Джон Рутерфорд, Льюис ДеРоссет, Роберт Палмер и Сэм Корнелл из Совета Его величества, а также полковники и полевые офицеры Армии. Было решено изменить маршрут и направиться по дороге, ведущей из Хиллсборо в Солсбери, перейти реки Большой и Малый Аламанс и, не теряя времени, соединиться с генералом Уоделлом. На ночь Армия встанет лагерем на западном берегу Малого Аламанса, отправив большие силы к западному берегу Большого Аламанса, чтобы враги не смогли занять это стратегически важное место.

Вечером получены данные разведки о том, что мятежники направили своих разведчиков во все поселения и собрались на Песчаном ручье возле Хантера.

Основные силы присоединились к отрядам на западном берегу Большого Аламанса, где был разбит укрепленный лагерь. Здесь Армия будет стоять, пока не поступят новые запасы из Хиллсборо, для этой цели туда были направлены несколько фургонов.

Разведка выявила, что мятежники намереваются напасть на лагерь ночью. Были сделаны необходимые приготовления, и одна треть Армии получила приказ оставаться под ружьем всю ночь, а остальные должны спать со своим оружием. Никакого нападения не было.

Вторник, 14-ого мая

Встали лагерем. Армия ложится с ружьями, как и в прошлую ночь. Нападения не было.

Среда, 15-ого мая

Около 6 часов вечера губернатор получил письмо от мятежников, которое было рассмотрено на военном совете, где было решено, что Армия должна выступить против мятежников рано утром. Губернатор должен направить им письмо с условиями, и в случае отказа должен напасть на них.

Люди были всю ночь под ружьем. Никаких нападений, хотя мятежники находятся в пяти милях от лагеря.»

Из дневника Брианны

«Хиллсборо, 15 мая

Вчера вечером я уснула рано и проснулась на рассвете погруженная в серое облако. Весь день я ходила, как в тумане; люди говорят со мной, а я их не слышу, только вижу движения их губ. Я киваю им и улыбаюсь, а потом ухожу. Воздух горячий и душный, и всюду запах раскаленного металла. Моя голова болит, а повар гремит кастрюлями.

Весь день я пыталась вспомнить, что видела во сне, но не могла. Я помню только что-то серое и еще чувство страха. Я никогда не видела сражения, но мне кажется, что мне снился дым пушек».

Глава 60 Военный совет

Джейми вернулся с военного совета после ужина и кратко проинформировал своих людей о намерениях Трайона. Общий отклик на решения совета был одобрительным, хотя и без энтузиазма.

— Хорошо двигаться сейчас, — сказал Эвальд Мюллер, потягиваясь и щелкая суставами пальцев. — Больше сидеть, мох обрастать!

Эти слова вызвали смех и согласные кивки. Настроение компании заметно поднялось от перспективы действий, и мужчины, оживленно разговаривая, уселись вокруг своих костров. Лучи заходящего солнца вспыхивали на оловянных кружках и полированных стволах мушкетов, аккуратно сложенных возле их ног.

Джейми провел быструю инспекцию, отвечая на вопросы и вселяя уверенность, затем вернулся к нашему маленькому костру. Я внимательно посмотрела на него; несмотря на напряженность настоящего момента в нем ощущалось чувство какого-то удовлетворения, что сразу же вызвало у меня подозрение.

— Что ты сделал? — спросила я, вручая ему большой кусок хлеба и миску с тушеным мясом.

Он не стал уверять, что ничего не сделал.

— Поймал Корнелла после совета и спросил его о Стивене Боннете, — он откусил хлеба и проглотил кусок, почти не жуя. — Христос, как я проголодался. Я не ел весь день, ползая по ежевике на животе, как змея.

— Но Сэмюэля Корнелла ты, наверняка, нашел не в ежевике?

Корнелл, богатый купец из Эдентона, являлся членом Королевского совета при губернаторе и обладал сложением, совершенно не подходящим для ползания в зарослях ежевики.

— Нет, это было позже, — он макнул хлеб в миску, сделал еще один большой укус, потом махнул рукой, на мгновение замолчав. Я вручила ему кружку с сидром, которым он обычно запивал еду.

— Мы изучали позиции мятежников, — пояснил он, промочив горло. — Они недалеко отсюда. Хотя «позициями» назвать это трудно, — добавил он, вылавливая мясо. — Я не видел такого сброда с тех пор, как воевал во Франции, и мы вошли в деревню контрабандистов вином. Половина из них валялись в обнимку со шлюхами, и все были пьяны; нам приходилось поднимать их с земли, чтобы арестовать. На позициях регуляторов было не лучше, хотя шлюх меньше, — добавил он справедливости ради и запихал оставшийся хлеб в рот.

Что касается пьяных, то, по крайней мере, половина губернаторской армии была не в лучшем состоянии. Но это являлось таким обычным делом, что не вызвало никаких комментариев. Я дала ему еще кусок хлеба, сконцентрировавшись на важном аспекте нашей беседы.

— Значит, ты что-то узнал о Боннете?

Он кивнул, прожевал и сглотнул.

— Корнелл не видел его, но слышал о нем. По-видимому, часть времени Боннет работает вдоль Внешних отмелей, [248]затем исчезает на три-четыре месяца. И потом внезапно появляется в тавернах Эдентона и Роанока и сорит золотом.

— Значит, он ввозит товары из Европы и продает их. (Три-четыре месяца требовалось, чтобы пересечь океан до Англии и обратно.) Контрабанда, я полагаю?

Джейми кивнул.

— Корнелл думает так. И знаешь, где он хранит товары на берегу? — он протер рот ладонью с мрачновато-удивленным видом. — На пристани Уайли. Или такие ходят слухи.

— Что… ты имеешь в виду, что Филипп Уайли в сговоре с ним? — я была потрясена и даже обеспокоена, но Джейми покачал головой.

— Относительного этого ничего не знаю. Но пристань примыкает к плантации Уайли; это точно. И этот поганец был вместе с Боннетом ночью, когда тот объявился в Речном потоке, что бы потом этот хлыщ ни утверждал, — добавил он и махнул рукой, выбрасывая из головы мысли о Филиппе Уайли.

— Но Корнелл говорит, что Боннет снова исчез в прошлом месяце. Так что тетя и Дункан пока находятся в безопасности. Одной заботой меньше, и так есть о чем беспокоиться.

Он говорил без иронии, оглядывая лагерную стоянку, которая раскинулась вокруг нас. С наступлением сумерек, огни костров вдоль берегов Большого Аламанса пылали, как сотни светлячков.

— Хасбанд Хермон здесь, — произнес он.

Я подняла голову от миски, которую наполняла новой порцией тушеного мяса.

— Ты говорил с ним?

Он покачал головой.

— Я не смог подобраться близко. Он был с регуляторами. Я прятался на небольшом холме и увидел его через реку. Он находился в толпе, но я не мог не узнать его одежду.

— Что он будет делать? — я подала ему наполненную миску. — Конечно, он не станет драться и не позволит драться остальным.

Я посчитала присутствие Хасбанда обнадеживающим признаком. Он пользовался большим авторитетом среди регуляторов, и я была уверена, что они могли послушаться его.

Джейми с обеспокоенным видом покачал головой.

— Я не знаю, сассенах. Он сам не возьмется за оружие, нет, но что касается остальных… — он замолчал, раздумывая. Потом его лицо приобрело решительное выражение. Он вернул мне миску и, развернувшись на каблуках, направился прочь.

Я увидела, как он прикоснулся к плечу Роджера и отвел его в сторону. Они немного поговорили, потом Джейми достал из кармана какой-то белый сверток и вручил его Роджеру. Тот мгновение смотрел на сверток, потом кивнул и убрал его в карман своего сюртука.

Джейми хлопнул его по плечу и пошел назад, остановившись по дороге, чтобы обменяться шутками с братьями Линдсеями.

Он подошел ко мне и с довольным видом взял миску.

— Я сказал Роджеру Маку, чтобы он с утра первым делом нашел Хасбанда, — сказал он, приступая к рагу с возобновившимся аппетитом. — Если он сможет, то пусть приведет Хасбанда сюда поговорить с Трайоном. Если тот не сможет убедить губернатора — а скорее всего, так и будет — то, возможно, Трайон убедит Хасбанда, что настроен серьезно. Если Хермон поймет, что их действия могут привести к кровопролитию, возможно, он сможет уговорить своих людей умерить их боевой пыл.

— Ты уверен?

Днем моросил дождь, и остатки облаков все еще закрывали восточную часть неба. Края облаков слегка отдавали красным, но не от закатных лучей солнца, а от костров регуляторов, расположенных на противоположном берегу Аламанса.

Джейми протер миску последним куском хлеба и затолкал его в рот.

— Я не знаю, — ответил он и покачал головой. — Но ничего другого мы сделать не можем, не так ли?

Я кивнула и наклонилась, подкладывая дрова в огонь. Вряд ли кто-нибудь этой ночью уснет рано.

Походные костры горели весь день, куря дымком и шипя от капель дождя. Сейчас дождь прекратился, и облака разошлись, образуя длинные тонкие полосы, пылающие, как огонь, в западной части неба и затмевающие земные огни. Увидев это, я положила руку на рукав Джейми.

— Погляди, — сказала я. Он обернулся в ожидании новой проблемы, но успокоился, когда я указала вверх.

Фрэнк, если бы его попросили посмотреть на чудо природы, когда он был озабочен своими проблемами, помолчал бы немного, чтобы не показаться невежливым, потом сказал бы: «О, да, прекрасно» и вернулся бы к своим мыслям. Джейми поднял лицо к пылающему великолепию небес и стоял тихо.

«Что с тобой? — спросила я себя. — Не можешь оставить Фрэнка в покое?»

Джейми положил руку на мое плечо и вздохнул.

— В Шотландии, — произнес он, — небо свинцовое весь день, и даже на закате ты видишь только красный шар солнца, опускающийся в море. Небо там никогда не бывает таким.

— Почему ты подумал о Шотландии? — спросила я, заинтригованная тем, что его мысли, так же как и мои, обратились к прошлому.

— Закат и сумерки, время года, — ответил он, и уголки его широкого рта слегка приподнялись вверх. — Всякий раз, когда в воздухе вокруг меня что-то меняется, это заставляет меня думать о том, что было и что есть сейчас. Я мало думаю об этом дома, но когда я живу на природе, я часто просыпаюсь от того, что вижу во сне людей, которых я когда-то знал, и потом долго сижу в темноте, думая о других местах и других временах, — он слегка пожал плечами. — И вот солнце садится, а в моих мыслях — Шотландия.

— О, — произнесла я, успокоенная его объяснениями. — Значит, от этого?

— Что от этого? — опускающееся солнце позолотило его лицо, смягчив напряжение в его глазах, смотрящих вниз на меня.

— Я тоже думала о других местах и других временах, — сказала я, положив голову на его плечо. — Однако не сейчас…

— О? — он мгновение колебался, потом осторожно произнес. — Я не спрашивал об этом, сассенах, потому что, если твой ответ будет «да», я мало что могу сделать, чтобы исправить это, но скажи, ты часто жалеешь… о других временах?

Я подождала в течение трех ударов сердца, медленно бьющегося под моим ухом в груди Джейми, и сжала левую руку, чувствуя гладкий металл золотого кольца на пальце.

— Нет, — ответила я, — но я помню их.

Глава 61 Ультиматумы

«Лагерь на Большом Аламансе

16-ого мая 1771

Собравшимся людям, которые именуют себя регуляторами.

В ответ на ваше обращение я должен информировать вас, что всегда защищал истинные интересы страны и каждого человека, проживающего в ней. Я сожалею о несчастной необходимости, к которой вы принудили меня, поставив себя вне милосердия Короны и законов этой страны, и требую, чтобы вы сложили оружие, выдали своих главарей и, подчинившись закону, сдались на милость Правительства. Исполнив эти требования в течение часа после получения данного послания, вы предотвратите кровопролитие, так как вы находитесь сейчас в состоянии мятежа и войны против своего Короля, своей страны и своих законов.

У. Трайон»

Джейми ушел до того, как я проснулась; его аккуратно свернутое одеяло лежало возле меня; также исчез Гидеон, которого он вечером привязал к дубу.

— Полковник ушел на военный совет, — сказал мне Кенни Линдсей, широко зевая. Он моргнул, отряхиваясь, как мокрая собака. — Чай, мэм, или кофе?

— Чай, пожалуйста.

Вероятно, последние события заставили меня вспомнить бостонское чаепитие. [249]Я забыла, когда точно произойдет это событие, но у меня было неясное чувство, что я должна пользоваться каждой возможностью выпить чая, пока он доступен, в надежде насытиться им, словно медведь, который пожирает личинки и ягоды в ожидании зимы.

День разгорался спокойный и тихий, и хотя было прохладно, в воздухе висел призрак духоты и влажности от вчерашнего дождя. Я пила чай, чувствуя, как маленькие прядки волос, выбившиеся из прически и влажные от пара, прилипли к моим щекам.

Подкрепившись, я взяла два ведра и направилась к реке. Я надеялась, что в этом не будет необходимости, но на всякий случай лучше иметь под рукой достаточно кипяченой стерильной воды. И мне хотелось постирать свои чулки, которые сильно нуждались в этом.

Вопреки своему названию, Большой Аламанс не был особенно большой рекой и не превышал пятнадцати или двадцати футов шириной почти по всей длине. Кроме того, он был мелким, имел грязевое дно и разбивался на множество протоков, петляя по всей долине. Полагаю, это был хороший военный рубеж; полк мог легко пересечь его, но, конечно, он не мог сделать это незаметно.

Стрекозы летали над водой и головами двух милиционеров, которые весело переговаривались, отливая в мутные воды реки. Я тактично задержалась в кустах, пока они не ушли, и спустилась к потоку, размышляя — какое счастье, что большинство людей в армии пьют воду, только когда умирают от обезвоживания.

Когда я вернулась в лагерь, он уже кипел; все мужчины, хотя и с красными глазами, уже бодрствовали. Общая атмосфера, однако, была скорее выжидательной и не содержала немедленную готовность к сражению. И когда Джейми вернулся на Гидеоне, который прокладывал свой путь между кострами с удивительной деликатностью, он был встречен лишь с легким интересом.

— Что, Мак Дубх? — спросил Кенни, вставая в знак приветствия, когда Джейми натянул поводья. — Какие-то проблемы?

Джейми покачал головой. Он был одет опрятно, даже строго; волосы заплетены в косичку; на поясе прикреплены кинжал и пистолеты; на боку меч. Желтая кокарда на плече была единственным ярким мазком в его одежде. Он был готов к сражению, и маленькая дрожь пробежала вдоль моего спинного хребта.

— Губернатор отправил ультиматум регуляторам. Четыре шерифа везут четыре копии, которые они должны зачитать каждой группе, с которой встретятся. Мы должны подождать и посмотреть, что из этого получится.

Я проследила за его взглядом в направлении третьего костра. Роджер, вероятно, уехал до того, как лагерь проснулся.

Я вылила воду в котел для кипячения и взяла ведра, чтобы снова отправиться к реке. Гидеон внезапно поднял голову и издал громкое приветственное ржание. Джейми немедленно подтолкнул коня, прикрывая меня, и его рука легла на рукоять меч. Мой взгляд перекрывала широкая грудь Гидеона, и я не видела, кто подъехал, но я заметила, что рука Джейми на эфесе расслабилась. Значит, друг.

Или не совсем друг, но, по крайней мере, кто-то, на кого он не собирался наброситься и рубить сплеча. Я услышала знакомый голос, прокричавший приветствие, и наклонилась под мордой Гидеона, чтобы увидеть, как губернатор Трайон, сопровождаемый двумя адъютантами, едет через маленький лужок.

На лошади Трайон держался прилично, хотя и без особого шика; он был одет в обычный для военной кампании мундир неяркого синего цвета и замшевые бриджи, на шляпе желтела офицерская кокарда, на поясе висел кортик — не для видимости, как показывали зарубки на рукоятке и потертые ножны.

Трайон натянул узду и, коснувшись шляпы, кивнул Джейми, который ответил подобным же образом. Увидев меня в тени Гидеона, губернатор вежливо снял треуголку и поклонился с седла.

— Миссис Фрейзер, ваш слуга, — он взглянул на ведра в моих руках и повернулся в седле, подзывая одного из своих адъютантов. — Мистер Викерс, будьте любезны, помогите миссис Фрейзер.

Я с благодарностью вручила ведра мистеру Викерсу, розовощекому молодому человеку, приблизительно восемнадцати лет, но вместо того, чтобы уйти вместе с ним, я просто объяснила ему, где набрать воды. Трайон посмотрел на меня, приподняв бровь, но я ответила на его выражение сдержанного недовольства мягкой улыбкой и осталась на месте. Я никуда не собиралась уходить.

Он был достаточно умен, чтобы понять это, и не стал делать проблемы из моего присутствия. Перестав обращать на меня внимания, он снова кивнул Джейми.

— Ваш отряд готов, полковник Фрейзер?

Он оглянулся вокруг. Единственными представителями отряда, находящимися в настоящее время в поле его зрения, были Кенни, уткнувшийся носом в кружку, и Мурдо Линдсей с Джорди Чизхолмом, которые играли в ножички в тени деревьев.

— Да, сэр.

Губернатор скептически приподнял обе брови.

— Позовите их, сэр. Я хотел бы посмотреть их готовность.

Джейми мгновение помолчал, собирая в кулак узду, потом, сощурившись от восходящего солнца, оценивающе оглядел лошадь губернатора.

— Хороший мерин, сэр. Он не бросается?

— Конечно, нет, — губернатор нахмурился. — В чем дело?

Джейми откинул назад голову и издал завывающий горский крик, который, вероятно, был слышен за несколько горных склонов. Конь губернатора дернулся, вращая глазами. Милиционеры высыпали из чащи, завывая, как банши, и стая черных воронов с громкими криками взвилась над лесом, словно облако из пушки. Мерин встал на дыбы, свалив губернатора неприглядной кипой в траву, и помчался к дальнему концу луга.

Я благоразумно отошла с его дороги.

Губернатор с багровым лицом сидел в центре круга скалящихся милиционеров, наставивших на него свои ружья. Он яростно взглянул на ружье, почти уткнувшееся ему в лицо, и отвел его ударом руки, делая короткие задыхающиеся звуки, словно сердитая белка. Джейми со значением кашлянул, и мужчины бесшумно исчезли в роще.

Я решила, что будет ошибкой, не только помочь губернатору подняться, но и позволить ему увидеть выражение моего лица. Я тактично отвернулась и сделала несколько шагов назад, притворяясь, что увидела заинтересовавшее меня растение.

Мистер Викерс появился из леса с ведрами в руках и удивленным выражением на лице.

— Что случилось?

Он направился к губернатору, но я остановила его, потянув за рукав. Лучше дать время мистеру Трайону обрести дыхание и чувство собственного достоинства.

— Ничего серьезного, — сказала я, подхватывая ведра, прежде чем он смог пролить их. — Э-э… сколько милиционеров здесь собрались?

— Одна тысяча шестьдесят восемь, мэм, — сказал он изумленно. — Это не считая войска генерала Уоделла, разумеется. Но что…

— И у вас есть пушки?

— О, да, несколько, мэм. У нас два отряда артиллерии. Две шестифунтовки, десять малых пушек и две восьмифунтовые мортиры, — Викерс выпрямился, демонстрируя уважение к такому количеству разрушительного потенциала.

— За рекой находятся две тысячи человек, большинство из которых практически не вооружены. У многих ничего нет, кроме ножа, — раздался голос Джейми за моей спиной, привлекая внимание Викерса. Я обернулась и увидела, что Джейми уже спешился и стоит возле губернатора, держа его шляпу. Он небрежно хлопнул ею по бедру и протянул владельцу, который взял ее со всем достоинством, которое мог проявить при данных обстоятельствах.

— Я информирован, мистер Фрейзер, — сухо произнес он, — хотя я рад, что ваша разведка подтверждает мои сведения. Мистер Викерс, пойдите, пожалуйста, и приведите мою лошадь.

Фиолетовый оттенок исчез с лица Трайона, и хотя в его манерах еще ощущалась определенная напряженность, он не сердился. Он обладал чувством справедливости и — что было важнее в данном случае — чувством юмора, и оба этих чувства подверглись нешуточному испытанию при только что проведенной демонстрации военной готовности.

Джейми кивнул.

— Полагаю, ваши шпионы также доложили вам, что у них нет главаря?

— Напротив, мистер Фрейзер. Я полагаю, что Хасбанд Хермон уже некоторое время является одним из главных вдохновителей этого движения. Джеймс Хантер также часто упоминается в бесконечных жалобах, полученных мною в Нью-Берне. И еще Гамильтон, Джиллеспи…

Джейми сделал нетерпеливый жест рукой, отгоняя облачко комаров от своего лица.

— В других условиях, сэр, я бы подискутировал с вами на тему «Имеет ли перо большую силу, чем меч», но не на поле сражения, а мы на нем и находимся. Смелость пера не делает человека способным вести за собой войска, а Хасбанд к тому же — квакер.

— Я слышал это, — согласился Трайон. Он указал в сторону реки, с вызовом приподняв бровь. — И все же он здесь.

— Он здесь, — в свою очередь согласился Джейми и сделал паузу, оценивая настроение губернатора, прежде чем продолжить. Тот был напряжен и подтянут, глаза его блестели. Однако сражение еще не было неизбежным, и он держал свое настроение в узде. Он все еще мог слышать.

— Я принимал этого человека у своего очага, сэр, — сказал Джейми осторожно. — Я ел у его очага. Он никогда не делал тайны из своих воззрений. И если он сегодня приехал сюда, я уверен, он сделал это после больших колебаний, — Джейми чуть заметно потянул воздух, он вступил сейчас на скользкую почву.

— Я послал человека через реку, сэр, чтобы найти Хасбанда и попросить его встретиться со мной. Может случится так, что я смогу убедить его использовать его немалое влияние на этих людей, этих граждан, — он коротко махнул в сторону реки, — чтобы они оставили пагубный курс, который может привести только к трагедии, — он прямо встретил взгляд Трайона. — Могу я просить вас, сэр, могу ли я умолять вас — если Хасбанд приедет, поговорить с ним лично?

Трайон стоял неподвижно, забыв о пыльной треуголке, которую он рассеянно вертел в руках. Эхо недавней сумятицы затихло, и только маленькая птичка пела в ветвях вяза.

— Они граждане этой колонии, — произнес он, наконец, кивнув в сторону реки. — Я должен сожалеть, что им будет причинен вред. Их обиды имеют основания, я признал это публично и предпринял шаги к восстановлению справедливости, — он взглянул на Джейми, как если бы хотел убедиться, что его утверждение принято. Джейми застыл в молчаливом ожидании.

Трайон вздохнул и хлопнул треуголкой по колену.

— Но я губернатор колонии. Я не могу видеть, как нарушается мир, законы презираются, а бунт и кровопролитие остаются безнаказанными! — он холодно взглянул на меня. — Я не стану встречаться с ним.

Он вернул свое внимание Джейми.

— Я не думаю, что он приедет, сэр. Они определили свой курс, — он кивнул в сторону деревьев, обрамляющих берега реки Аламанс, — и я свой тоже. Хотя… — он колебался несколько мгновений, но потом решительно покачал головой.

— Нет. Если он действительно приедет, попытайтесь всеми средствами убедить его, и если он согласится распустить своих людей по домам с миром, тогда приводите его ко мне, и мы обговорим условия. Но я не могу строить планы, исходя из этого.

Мистер Викерс поймал мерина губернатора. Юноша стоял невдалеке, держа под уздцы двух коней, и я видела, как он слегка кивнул, словно подтверждая слова Трайона. Его лицо было прикрыто шляпой, но огонь в глазах и вспыхнувшее лицо говорили, что он стремится в битву.

Трайон не стремился, но он был готов. Джейми тоже не рвался в бой, но он тоже был готов. Он держал пристальный взгляд губернатора некоторое время, потом кивнул, принимая неизбежное.

— Как скоро? — спросил он спокойно.

Трайон взглянул вверх на солнце, которое показывало почти середину утра. Роджер ушел два часа назад; сколько времени ему потребуется, чтобы найти Хасбанда Хермона и вернуться назад?

— Отряды готовы к сражению, — сказал Трайон. Он поглядел на рощу, и уголок его рта немного дернулся, потом он обратил потемневший пристальный взгляд на Джейми. — Скоро. Будьте готовы, мистер Фрейзер.

Он отвернулся, нахлобучил шляпу на голову и вскочил в седло. Он уехал, не оглянувшись, в сопровождении своих адъютантов.

Джейми с непроницаемым выражением наблюдал за его отъездом.

Я подошла к нему и коснулась его руки. Я ничего не говорила, только надеялась, что Роджер успеет.

Глава 62 Праздношатающиеся и другие подозрительные личности

«Пункт № 12 — Ни офицер, ни солдат не должны покидать пределов лагеря без разрешения. Пункт № 63 — Командующие офицеры должны допрашивать всех праздношатающихся и других подозрительных личностей, и если они не смогут сообщить правдивые сведения о себе, арестовать их и доставить в штаб-квартиру корпуса.»

«Лагерное уложение и инструкции». Приказы Его Губернаторского Превосходительства Трайона. Провинция Северная Каролина.

Роджер прикоснулся к карману бриджей, куда убрал оловянный значок милиционера. Кружок полдюйма в диаметре с грубо выбитыми буквами «ОФ» — отряд Фрейзера — нашивался на шляпу или пальто и наряду с кокардой на одежде являлся единственным признаком военной формы губернаторской пехоты и единственным отличием милиционеров от регуляторов.

— И как же я узнаю в кого стрелять? — спросил он с иронией, когда Джейми вручил ему значок за два дня до этого. — Прежде чем я смогу приблизиться достаточно, чтобы различить значок, этот негодяй подстрелит меня первым.

Джейми взглянул на него с равной иронией, однако воздержался от замечания относительно меткой стрельбы Роджера и его способности управиться с мушкетом.

— Ну, — сказал он, — ждать не нужно. Если кто-то с ружьем будет бежать тебе навстречу, стреляй сразу же и надейся на лучшее.

Несколько мужчин, сидевших вокруг костра, загоготали, но Джейми проигнорировал их. Он взял палку и вытащил из огня три печеных ямса, которые теперь лежали рядком, черные и дымящиеся паром в холодном воздухе. Он легонько пнул один клубень, и тот снова скатился в костер.

— Это мы, — пояснил он и пнул следующий ямс. — Это отряд полковника Лича, а это, — он подтолкнул ногой третий клубень, который подкатился к другим, — полковника Эша. Понял? — он приподнял бровь, глядя на Роджера. — Каждый отряд движется по своему маршруту, и вряд ли мы с ними столкнемся, по крайней мере, с самого начала. Так что любой направляющийся в нашу сторону будет, скорее всего, врагом.

Потом уголки его широкого рта немного приподнялись, и он махнул рукой в сторону мужчин, занятых ужином.

— Ты знаешь этих людей достаточно хорошо, не так ли? Значит, не стреляй ни в кого из них, и все будет прекрасно.

Роджер грустно улыбнулся, пробираясь вниз по склону, покрытому низенькими растениями с желтыми цветами. Это был мудрый совет; вероятность того, что подстрелят его самого, волновала его меньше, чем страх случайно ранить кого-нибудь из своих, и еще он немного опасался, что может отстрелить себе несколько пальцев.

Про себя он решил, что ни при каких обстоятельствах ни в кого стрелять не будет. Он знал множество жизненных историй регуляторов — Абеля МакЛеннана, Хасбанда Хермона. Несмотря на преувеличения, памфлеты Хасбанда верно обличали злоупотребление и коррупцию. Как Роджер мог убить или искалечить человека за то, что тот протестовал против несправедливости настолько явной, что она была видна любому здравому уму?

Ученый-историк, он достаточно хорошо разбирался в существующей ситуации, чтобы понять, насколько глубоки были проблемы, и как трудно их решить. Он сочувствовал положению Трайона — до некоторой степени — но его симпатия не простиралась так далеко, чтобы бороться за сохранение королевской власти, тем более способствовать упрочнению карьеры и личного благосостояния Уильяма Трайона.

Он приостановился, услышав голоса, и встал за ствол тополя.

Мгновение спустя в его поле зрения появились трое беседующих мужчин. Все трое несли ружья и ящички с патронами, но производили впечатление троих друзей, отправившихся охотиться на кроликов, а не на солдат накануне сражения.

Скорее всего, они были фуражирами. У одного на поясе болталась связка мохнатых тушек, другой нес мешок, запятнанный свежей кровью. Пока Роджер из своего укрытия наблюдал за ними, один мужчина предупреждающе поднял руку, другие тут же застыли, как легавые, уставившись на рощу в шестидесяти ярдах от них.

Даже понимая, что там что-то есть, Роджер только через минуту обнаружил небольшого оленя, который неподвижно стоял в подлеске; пятна света от молодой весенней листвы служили ему превосходной маскировкой.

Первый мужчина потихоньку снял ружье с плеча и потянулся за шомполом и патроном, но второй остановил его, положив руку на его плечо.

— Подожди, Абрам, — сказал он тихо, но четко. — Не стоить стрелять так близко от реки. Ты же слышал, что говорил полковник — регуляторы находятся как раз напротив нас, на другом берегу, — он кивнул на заросли ольхи и ивы, отмечающие берег невидимого потока, не далее чем в ста ярдах от них. — Ты не должен их провоцировать, не сейчас.

Абрам неохотно кивнул и положил ружье на плечо.

— Да, я понимаю. Как ты думаешь, это произойдет сегодня?

Роджер оглянулся на рощу молодых деревьев, но олень растаял, как дым.

— Не знаю, — третий мужчина вытащил платок и вытер вспотевшее лицо. — Трайон зарядил орудия с утра и не позволит поймать себя врасплох. Он должен был дождаться Уоделла, но, вероятно, решил обойтись без него.

Абрам презрительно хмыкнул.

— Побить эту толпу? Ты видел их? Наихудшие солдаты, которых я когда-либо видел.

Человек с платком скептически улыбнулся.

— Может быть и так, Эйби. Но ты ведь видел наших милиционеров из захолустья, да? Это что касается толпы. Что касается регуляторов, то их великое множество, толпа это или нет. Два к одному, по словам капитана Нила.

Абрам что-то неохотно проворчал, бросая взгляд на реку.

— Толпа, — повторил он более уверенно и отвернулся. — Ладно, идем, посмотрим на склоне.

Фуражиры находились на том же берегу, что и Роджер; они не носили кокард, но он видел значки на груди и шляпах, вспыхивающих серебром на солнце. Однако он оставался в тени, пока мужчины не исчезли. Он был уверен, что Джейми послал его по собственному усмотрению, и лучше всего, если ему не придется объясняться.

Отношение милиционеров к регуляторам было, большей частью, презрительным. В худшем — среди командного состава — кровожадным.

«Уничтожить их раз и навсегда», — заявил Касвелл за чашкой кофе вчера вечером. У владельца плантации в восточной части колонии не было никакого сочувствия к жалобам регуляторов.

Роджер снова похлопал по карману. Нет, лучше оставить жетон в кармане. Он успеет предъявить значок, если его остановят; он не думает, что в него будут стрелять без предупреждения. Однако, пробираясь по речному лугу, он чувствовал себя незащищенным и вздохнул с невольным облегчением, когда свисающие ивовые ветви окутали его прохладной тенью.

Он, с одобрения Джейми, не взял с собой мушкет и не имел ничего из вооружения, кроме ножа на ремне, который носили все мужчины в колонии. Другим оружием был большой белый платок, теперь лежащий в кармане его пальто.

— Если тебе будут угрожать, маши платком и кричи: «Перемирие», — проинструктировал его Джейми. — Потом скажи, чтобы позвали меня, и ничего не говори, пока я не приду. Если тебя не задержат, приведи Хасбанда ко мне под защитой этого платка.

Представив себя, ведущим Хасбанда Хермона с белым платком на палке, словно гид во главе группы туристов в аэропорту, он чуть не рассмеялся. Джейми, однако, не смеялся и даже не улыбался, и потому Роджер с серьезным видом взял платок и аккуратно убрал его в карман. Он выглянул из-за завесы листьев; река шуршала по камням и мерцалв в свете нарождающегося дня. В поле зрения никого не было, а шум воды маскировал любой звук с другого берега. И хотя милиционеры вряд ли бы стали стрелять ему в спину, он не был уверен, что регуляторы не станут стрелять ему в лицо, увидев его пересекающим реку со стороны правительственных войск.

Но он не мог прятаться в деревьях весь день. Он вышел на берег и пошел вниз по течению к месту, указанному фуражирами, внимательно наблюдая за любыми признаками жизни. Здесь брод был лучше; вода мельче и дно каменистей. И все же если регуляторы были поблизости, они вели себя дьявольски тихо. Более мирную картину трудно было представить, но сердце его внезапно сильно застучало. Он испытал странное чувство, будто рядом с ним кто-то находится. Он огляделся вокруг, но ничего не двигалось, кроме текущей воды и покачивающихся ветвей ивы.

— Это ты, па? — произнес он тихо и сразу же почувствовал себя глупо. Но все равно ощущение чьего-то присутствия оставалось, сильное, но мягкое.

Мысленно пожав плечами, он нагнулся и снял обувь и чулки. «Это из-за схожей ситуации, — подумал он. — Хотя нет никакого сравнения между тем, чтобы перебраться через речку в поисках вдохновителя регуляторов, и пересечением на самолете Ла-Манша, направляясь на ночную бомбардировку в Германию. Но миссия остается миссией, тем не менее», — закончил он.

Он еще раз огляделся, но увидел лишь головастиков, мельтешащих на отмели. С немного кривоватой улыбкой он вступил в поток, распугав их.

— Ну что ж в атаку, — сказал он утке, но птица проигнорировала его, занятая поиском корма среди темно-зеленых листьев кресса.

Никакого окрика не последовало из-за деревьев с обеих сторон, и вообще никаких звуков, кроме веселого щебета гнездящихся птиц. И только когда он сел на камень, намереваясь высушить ноги, прежде чем надеть чулки и башмаки, он услышал признаки того, что на берегу все же были люди.

— Так ты хочешь, дорогой?

Раздался голос сзади него, и он замер, ощущая гром крови в ушах. Это был женский голос. Прежде чем он смог пошевелиться, он услышал более глубокий смех, который заставил его расслабиться. Инстинкт подсказал ему, что эти голоса не несли в себе угрозы.

— Не знаю, милочка. Сколько это будет мне стоить?

— О, только послушайте его! Нет ни пенни, не так ли?

— Не беспокойтесь, дорогие леди, при необходимости мы наберем сколько нужно.

— О, вот как? Хорошо, сэр, но вы понимаете, что в нашем приходе сначала берут денег, потом поют!

Слушая эту мирную болтовню, Роджер понял, что голоса принадлежат трем мужчинам и двум женщинам, и что независимо от финансовых вопросов они найдут общий язык.

Взяв в руки башмаки, он потихоньку удалился, оставив невидимых часовых — если это были они — их желаниям и подсчетам. Очевидно, армия регуляторов была менее дисциплинирована, чем правительственные войска.

«Менее дисциплинирована — это слишком мягко сказано», — подумал он некоторое время спустя. Он шел вдоль берега почти четверть мили и не увидел, и не услышал никого, кроме этих двух шлюх и их клиентов. Чувствуя себя как во сне, он проходил через небольшие сосновые рощи и маленькие лужайки в компании птиц и ярких оранжевых и желтых бабочек.

— Кто, черт побери, так ведет войну? — бормотал он, пробираясь через кусты ежевики. Ситуация походила на описанную в одном из научно-фантастических рассказов, в котором все, кроме героя, внезапно исчезли с лица земли. Он уже начал беспокоиться, что не сможет найти проклятого квакера — или даже армию регуляторов — прежде чем начнется сражение.

Потом он обошел извилину реки и увидел, нечто близкое к военному лагерю — группу женщин, стирающих одежду в потоке между валунов.

Он нырнул назад в кусты, прежде чем его заметили, и, ободренный, пошел прочь от берега. Если здесь были женщины, значит, мужчины находились неподалеку.

Так и было. Через несколько ярдов он услышал лагерные звуки: смех, звяканье ложек и котелков, удары топора по бревну. Завернув за куст боярышника, он чуть не столкнулся с группой молодых людей, которые с криками неслись за парнем, размахивающим хвостом енота над своей головой.

Они промчались мимо Роджера, не удостоив его второго взгляда, и он двинулся дальше, уже менее осторожно. Его не окликнули; часовых не было. Новое лицо никого не удивило и не насторожило. Несколько мужчин взглянули на него и вернулись к своему разговору, не увидев ничего странного в его внешности.

— Я ищу Хасбанда Хермона, — обратился он к мужчине, жарящему на костре белку. Мужчина посмотрел на него с непонимающим видом.

— Квакера, — уточнил Роджер.

— А, его, — произнес человек с прояснившимся лицом. — Он, кажется, где-то там, — он указал направление палкой с обугленной белкой на конце.

«Где-то там» находилось довольно далеко. Роджер прошел через три разбросанных лагеря, прежде чем достиг места, которое с натяжкой можно было посчитать центром армии. Правда, атмосфера здесь казалась более серьезной, и было меньше беззаботных шалостей, которые он видел возле реки. И все же назвать его главной штаб-квартирой было нельзя.

Он начал испытывать небольшую надежду, что насилия можно будет избежать, даже если армии встанут лицом друг к другу. Когда он проходил через линии милиционеров, он ощущал атмосферу взволнованной готовности, но никакой ненависти и жажды крови.

Здесь атмосфера была другая, но даже менее склонная к военным действиям. Пока он пробирался далее, спрашивая дорогу возле костров, он начал ощущать в воздухе нечто иное — чувство какой-то нужды, почти отчаяния. Грубоватые развлечения, которые он видел на окраинах войска регуляторов, исчезли; мужчины, сбившись небольшими группами и склонив головы, вели негромкие разговоры или сидели с мрачным видом, заряжая мушкеты и затачивая ножи.

По мере его продвижения имя Хасбанда Хермона узнавалось уже всеми, а указующие персты становились все увереннее. Имя казалось каким-то магнитом, которое тянуло его все дальше и дальше к центру взволнованной и вооруженной группы мужчин. Шум усиливался, голоса стучали у него в ушах, как молотки по наковальне.

Он, наконец, обнаружил Хасбанда, который стоял на камне, как большой серый волк, обложенный толпой в тридцать или сорок сердито кричащих мужчин. Ясно, что они требовали какого-то ответа, но не были способны замолчать, чтобы услышать его.

Хасбанд в одной рубашке и с красным лицом кричал что-то близстоящим мужчинам, но за всеобщим гвалтом Роджер ничего не слышал. Он протолкался через внешнее кольцо толпы, но застрял, не дойдя до центра. По крайней мере, здесь он мог различить некоторые слова.

— Мы должны! Ты знаешь это, Хермон, у нас нет выбора! — кричал долговязый мужчина в потрепанной шапке.

— Выбор есть всегда! — проревел Хасбанд в ответ. — Настало время выбирать, и Бог даст, мы поступим мудро!

— Да, с пушками, нацеленными на нас?

— Нет, нет, вперед, мы должны двигаться вперед, или все потеряно!

— Потеряно? Мы уже потеряли все! Мы должны…

— Губернатор не оставил нам выбора, мы должны…

— Мы должны…

— Мы должны!

Все слова утонули в гневном реве. Видя, что ничего не выйдет из ожидания, Роджер отпихнул двух фермеров и схватил Хасбанда за рукав рубашки.

— Мистер Хасбанд, я должен поговорить с вами! — прокричал он в ухо квакеру.

Хасбанд взглянул на него остекленевшим взглядом и попытался вырвать руку, но потом остановился и мигнул, признав его. Квадратное лицо мужчины над отросшей бородой раскраснелось, серые растрепанные волосы торчали, как иглы дикобраза. Он покачал головой и закрыл глаза, потом снова открыл их, уставившись на Роджера, словно не мог поверить свои глазам.

Сделав сердитый жест в толпу, он схватил Роджера за руку и, спрыгнув с камня, потащил его в ветхую покосившуюся лачугу в тени кленовой рощи. Роджер следовал за ним, оглядываясь на толпу с предупреждающим видом.

Несмотря на это, несколько мужчин последовали за ними, размахивая руками и горячо протестуя, но Роджер захлопнул дверь перед их носом, задвинул щеколду и на всякий случай привалился к двери спиной. Внутри было более прохладно, хотя воздух был не свеж и пах пеплом и подгоревшей пищей.

Некоторое время Хасбанд стоял, тяжело дыша, потом схватил ковш и стал жадно пить воду, зачерпывая ее из ведра возле очага. Сюртук и шляпа Хасбанда аккуратно висели на крюке, вбитом в стену. Никакой мебели Роджер не увидел, только на глиняном полу валялся какой-то мусор. Кому бы ни принадлежала эта хижина, они покинули ее срочно и унесли все свое невеликое имущество.

Успокоившись, Хасбанд поправил рубашку и пригладил волосы.

— Что вы здесь делаете, друг МакКензи? — спросил он с характерной мягкостью в голосе. — Вы, разумеется, прибыли не для того, чтобы присоединиться к регуляторам.

— Да, не для этого, — уверил его Роджер и кинул осторожный взгляд в окно, опасаясь, что люди попытаются проникнуть через него, но, несмотря на то, что спор за дверью продолжался, атаковать хижину никто не собирался. — Я пришел просить вас последовать за мной через реку под белым флагом — для безопасности — чтобы поговорить с Джейми Фрейзером.

Хасбанд тоже поглядел на окно.

— Боюсь, что время для разговоров уже прошло, — сказал он, скривив губы. Роджер считал так же, но продолжал нажимать, стремясь выполнить свою миссию.

— Не совсем, если учесть, что губернатор не заинтересован в избиении людей своей колонии, при условии, что толпа разойдется мирно…

— Такая перспектива кажется вам вероятной? — Хасбанд махнул рукой в сторону окна, глядя на него с саркастическим видом.

— Нет, — был вынужден признаться Роджер. — Однако если бы вы пришли… если бы они увидели, что еще есть возможность…

— Если бы возможность примирения и восстановления справедливости существовала, то переговоры должны были начаться гораздо раньше, — резко сказал Хасбанд. — Неужели губернатор думает, что придя с войском и пушками и направив ультиматум…

— Не справедливости, — честно сказал Роджер. — Я имел виду возможность спасения ваших жизней.

Хасбанд стоял совершенно неподвижно. Вся краска сбежала с его лица, хотя он выглядел спокойно.

— Значит, так стоит вопрос? — спросил он тихо, не спуская взгляда с Роджера. Тот глубоко вздохнул и кивнул.

— Времени мало. Мистер Фрейзер просил передать вам, что если вы не придете на переговоры с ним, то против вас выстроены два отряда артиллерии и восемь отрядов хорошо вооруженных милиционеров. Все готово, и губернатор будет ждать, самое позднее, только до завтрашнего рассвета.

Он знал, что выдает военную тайну, но Джейми Фрейзер сказал бы то же самое, будь он на месте Роджера.

— Здесь почти две тысячи регуляторов, — произнес Хасбанд, словно про себя. — Две тысячи! Разве вы не думаете, что их вид поколеблет его? Что так много людей покинули свои очаги, чтобы выразить протест…

— Губернатор считает, что они мятежники и пришли воевать, — прервал его Роджер. Он поглядел на окно, где закрывающий его пергамент висел лохмотьями. — И увидев их, я должен признать, что у него есть основания для такого мнения.

— Это не мятеж, — упрямо сказал Хасбанд. Он выпрямился и, вытащив из кармана черную шелковую ленту, начал завязывать волосы. — Но наши законные жалобы были проигнорированы! У нас нет иного выбора, как предстать перед мистером Трайоном всей силой, чтобы доказать ему справедливость наших требований.

— Несколько минут назад вы говорили о выборе, — сухо произнес Роджер. — И если сейчас настало время выбирать, как вы сказали, то насколько я уяснил из того, что видел и слышал по пути сюда — большинство регуляторов выберут насилие.

— Возможно, — неохотно признал Хасбанд. — И все же мы… они… не мстительная орда и не обезумевшая толпа…

Однако непроизвольный взгляд в сторону окна показал его опасения, что на берегу Аламанса собралась именно неуправляемая толпа.

— У них есть лидер, который может вести переговоры от их лица? — вмешался Роджер, стремящийся скорее выполнить свою миссию и уйти. — Вы сам или, быть может, Хантер?

Хасбанд долго молчал, вытирая рот ладонью, словно хотел избавиться от прогорклого вкуса, потом покачал головой.

— У них нет реального лидера, — сказал он тихо. — Джим Хантер достаточно смел, но у него нет дара командовать людьми. Я просил его, но он ответил, что каждый должен действовать сам по себе.

— У вас есть дар. Вы можете повести их за собой.

Хасбанд выглядел шокированным, как если бы Роджер обвинил его в шулерстве.

— Нет.

— Вы привели их сюда…

— Они сами собрались здесь! Я никого не просил…

— Вы здесь. Они последовали за вами.

Хасбанд вздрогнул и сжал губы. Видя, что его слова имеют некоторый эффект, Роджер нажал.

— Вы говорили им прежде, и они слушали. Они пришли сюда за вами. Они обязательно вас услышат!

Шум снаружи хижина возрастал; толпа становилась все нетерпеливее. Она еще не горела жаждой крови, но была уже близка к этому. А что бы они сделали, если бы узнали, кто он, и зачем сюда явился? Ладони Роджера взмокли; он опустил их вниз и прижал к полам сюртука. Почувствовав милицейский значок в кармане, пожалел, что не зарыл его до пересечения реки.

Хасбанд посмотрел на него, потом потянулся и схватил его за обе руки.

— Молитесь со мной, друг мой, — произнес он тихо.

— Я…

— Не нужно ничего говорить, — сказал Хасбанд. — Я знаю, вы папист, но квакеры не молятся вслух. Если вы помолчите вместе со мной и попросите всем своим сердцем, чтобы мудрость осенила не только меня, но и всех здесь…

Роджер прикусил язык, чтобы удержаться и не поправить Хасбанда; его собственная религиозная принадлежность едва ли была важна в настоящий момент, а вот Хасбанда имела значение. Вместо этого он кивнул, сдерживая нетерпение, и сжал руки старшего мужчины в ответ, предлагая ту поддержку, которую мог.

Хасбанд стоял тихо, его голова была опущена. В хлипкую дверь хижины постучали кулаком и позвали.

— Хермон! С вами все в порядке?

— Давай, Хермон! Сейчас не время уединяться. Колдуэлл вернулся от губернатора…

— Час, Хермон! Он дал нам не больше часа!

Струйка пота пробежала у Роджера между лопаток, но он проигнорировал щекотку, не решаясь почесать спину.

Он перевел взгляд от обветренных рук Хасбанда к его лицу и увидел, что мужчина смотрел ему прямо в глаза, но в его взгляде было отстраненное выражение, словно он прислушивался к чему-то отдаленному, не слыша криков, проникающих снаружи. Даже глаза Хасбанда были по-квакерски серыми, словно вода в дождевых лужах, подрагивающая после пронесшегося ливня.

Они могли сломать дверь. Но удары становились все реже, и Роджер почувствовал, как замедляется сумасшедший бег его сердца, и возбуждение в крови утихает.

Он прикрыл глаза, собравшись читать молитву, как просил Хасбанд. Он порылся в памяти, пытаясь найти подходящую, но в голову приходили только отдельные фрагменты из «Книги общих молитв». [250]

«Помоги нам, о Господи…»

«Услышь нас…»

«Помоги нам, о Господи, — прошептал голос его отца, другого отца — священника, где-то на окраине его сознания. — Помоги нам, о Боже, помнить, как часто люди ошибаются из-за недостатка мысли, а не из-за недостатка любви, и как хитры ловушки, подстерегающие нас».

Каждое слово коротко вспыхивало в его голове, как горящий лист, поднятый ветром с костра, и превращалось в пепел, прежде чем он смог ухватить его. Он бросил свои попытки и просто стоял, сжимая руки Хасбанда в своих и слушая низкое хрипловатое дыхание мужчины.

«Пожалуйста», — молча подумал он, хотя не представлял о чем просил. И это слово также исчезло, не оставив за собой ни следа.

Ничего не происходило. Голоса еще звали снаружи, но они казались не более значащими, чем голоса птиц. Воздух в комнате был застоявшийся, но холодный, словно по углам гулял сквозняк, не касаясь их, стоящих в центре хижины. Роджер чувствовал свое ровное дыхание и замедляющиеся удары сердца.

Он не помнил, когда открыл глаза, но теперь они были открыты. В мягких серых глазах стоящего напротив мужчины были голубые пятнышки и черные черточки. Его ресницы были густыми, и на краешке одного века краснела небольшая опухоль, подживающий ячмень. Маленькая выпуклость была гладкой и круглой, и ее цвета переливались всеми оттенками красного — от рубиновой точки в центре через малиновый до розового цвета к краям. Такая радуга могла украсить рассветное небо в день Создания.

Лицо перед ним с глубокими складками, идущими от носа ко рту, было словно вырезано скульптором. Морщины лежали над тяжелыми седыми бровями, разлетающимися, как крылья птицы. Губы были толстыми и гладкими, темно-розовыми; белые зубы блестели и казались странно твердыми по сравнению с мягкой плотью, прикрывающей их.

Роджер стоял, не двигаясь, удивляясь красоте того, что видел. Понимание того, что Хасбанд — коренастый мужчина среднего возраста с невыразительными чертами лица, не имело никакого значения. То, что он сейчас видел, было потрясающим сердце своеобразием, уникальной особенностью, удивительной и неповторимой.

Ему внезапно пришло в голову, что с такими же чувствами он рассматривал своего маленького сына, поражаясь совершенству каждого крошечного пальчика на ножке, изгибу щеки и ушка, которые заставляли его сердце сжиматься, сиянию его новорожденной кожи, сквозь которую просвечивала невинность младенца. И здесь перед ним было такое же создание, не новорожденное и не невинное, но такое же изумительное.

Он взглянул вниз и увидел собственные руки, все еще держащие руки Хасбанда. И испытал трепет, осознав красоту своих пальцев, выточенных костей запястий и суставов, восхитительное очарование тонкого красного шрама на большом пальце.

Хасбанд глубоко вздохнул и отпустил его руки. Роджер на мгновение почувствовал себя лишенным чего-то, но потом мир комнаты обнял его, снова подарив удивление перед красотой и чувство глубокого спокойствия.

— Я благодарю вас, друг Роджер, — сказал Хасбанд мягко. — Я не ожидал получить такой милости, но я ее принимаю всей душой.

Роджер молча кивнул. Он наблюдал, как Хасбанд снял с крючка сюртук и надел его; его лицо выражало спокойную уверенность. Не колеблясь, квакер поднял щеколду двери и открыл ее.

Люди снаружи отступили с удивлением на лицах, которое быстро сменилось нетерпением и раздражением. Хасбанд проигнорировал град вопросов и увещеваний и пошел прямо к лошади, которая была привязана к молодому деревцу за хижиной. Он отвязал ее, вспрыгнул в седло и только потом посмотрел на окружающих его регуляторов.

— Идите домой! — сказал он громким голосом. — Мы должны уйти отсюда, все должны разойтись по домам!

Это заявление было встречено ошеломленной тишиной, а потом криками замешательства и гнева.

— Какой дом? — крикнул молодой человек с неряшливой рыжей бородой. — Возможно, у тебя есть дом, у меня нет!

Хасбанд сидел в седле, оставшись непоколебимым.

— Идите домой! — крикнул он снова. — Я призываю вас. Здесь остается только насилие!

— Да, и мы сделаем это! — проревел тучный мужчина, вскидывая мушкет над головой под приветственные крики.

Роджер, следующий за Хасбандом, был проигнорирован регуляторами. Он стоял невдалеке и наблюдал, как квакер медленно отъезжал, наклоняясь с седла, крича и жестикулируя мужчинам, которые бежали за ним. Один человек схватил Хасбанда за рукав, и тот остановил лошадь, наклонившись, чтобы выслушать страстную речь мужчины.

Выслушав его, он выпрямился, покачал головой и нахлобучил на голову шляпу.

— Я не могу остаться и позволить, чтобы из-за этого пролилась кровь. Если вы останетесь здесь, друзья мои, то произойдет убийство. Уезжайте! Вы еще можете уйти… Я умоляю вас!

Он больше не кричал, но шум вокруг него затих, и его голос разнесся далеко. Он поднял лицо, полное тревоги, и увидел Роджера, стоящего в тени кизила. Спокойствие покинуло его, но решительность все еще была в его глазах.

— Я ухожу! — крикнул он. — Я прошу вас всех — идите домой!

Он развернул лошадь с внезапной решимостью и пустил ее быстрым бегом. Несколько мужчин побежали за ним, но вскоре остановились и вернулись назад с озадаченным видом.

Шум снова усилился, поскольку заговорили все, убеждая, настаивая и отрицая. Роджер развернулся и направился под прикрытие кленовой рощи. Сейчас, когда Хасбанл отбыл, казалось, мудрым уйти как можно скорее.

Вдруг его схватили за плечи и развернули.

— Кто, черт побери, ты такой? Что ты сказал Хермону, если он уехал?

Грязный мужчина в рваном кожаном жилете стоял напротив, сжав кулаки. Он был очень сердит и готов выплеснуть свой гнев на ближайший объект.

— Я сказал, что губернатор не хочет причинять вреда без необходимости, — произнес Роджер, как он надеялся, миролюбивым тоном.

— Ты приехал от губернатора? — спросил мужчина с черной бородой, скептически рассматривая домотканую ткань одежды Роджера. — Ты пришел, чтобы предложить условия, отличные о тех, что привез Колдуэлл?

— Нет, — Роджер, все еще находясь под действием разговора с Хасбандом, чувствовал себя защищенным от потока гнева и начинающейся истерии, который циркулировал возле хижины, но спокойствие быстро покинуло его. К мужчинам, допрашивающим его, подошли другие.

— Нет, — повторил он громче. — Я пришел, известить Хасбанда… известить вас всех. Губернатор хочет…

Его прервал хор возмущенных голосов, заявляющих, что желания губернатора в данный момент не имеют никакого значения. Он огляделся вокруг, но не увидел ни одного спокойного лица, не говоря уже о дружелюбном. Тогда он пожал плечами и отступил.

— Ваше дело, — сказал он холодно. — Мистер Хасбанд дал вам лучший совет, и я подтверждаю его.

Он повернулся, чтобы уйти, но пара рук опустилась на его плечи и вновь развернула лицом к толпе.

— Не так быстро, приятель, — произнес мужчина в кожаном жилете. Он все еще был красен от гнева, но руки уже не сжимались в кулаки. — Ты разговаривал с Трайоном?

— Нет, — ответил Роджер. — Меня послал… — он заколебался, может ли он использовать имя Джейми Фрейзера? Нет, лучше нет; это скорее вызовет больше проблем, чем спасет его. — Я пришел просить Хасбанда Хермона пересечь реку и посмотреть самому, как обстоят дела. Вместо этого он решил принять мой взгляд на ситуацию. Вы сами видели, каков его ответ.

— Это ты так говоришь! — крупный мужчина с рыжими бакенбардами драчливо задрал подбородок. — Почему кто-то должен принимать твой взгляд на ситуацию? — он спародировал шотландский выговор Роджера под смех своих приятелей.

Спокойствие, приобретенное им в хижине, еще не полностью покинуло его; Роджер собрал остатки этого чувства и спокойно произнес:

— Я не могу заставить вас, слушать меня, сэр. Но те, у кого есть уши, услышат, — он переводил взгляд с одного лица на другое, и люди неохотно замолкали, пока он не оказался в кольце внимательных глаз.

— Войско губернатора подготовлено и хорошо вооружено, — его голос казался странным ему самому, спокойный, но приглушенный, словно говорил кто-то, находящийся на некотором расстоянии. — Я не встречался с губернатором, но я слышал о его намерениях: он не хочет напрасно проливать кровь, но твердо настроен применить силу, если понадобится, чтобы разогнать ваше собрание. Все же, если вы мирно разойдетесь по домам, он будет склонен к снисходительности.

Тишина, следующая за его словами, была прервана харкающим звуком. Комок слизи с коричневыми полосками от табака шлепнулся в грязь возле его ног.

— Это, — заметил плюнувший человек, — для снисходительности губернатора.

— А это для тебя, болтун! — сказал один из его товарищей, замахнувшись на Роджера. Тот нырнул и, выставив вперед плечо, врезался в мужчину, который покачнулся и отступил назад. Но за ним стояли еще люди, и Роджер остановился, сжав кулаки, готовый защищаться до последнего.

— Не бейте его, парни, — приказал мужчина в кожаном жилете. — По крайней мере, пока, — он стал осторожно обходить Роджера, держась подальше от его кулаков.

— Встречался ты с Трайоном или нет, неважно, но ты уж точно видел его отряды, не так ли?

— Да, — сердце Роджера колотилось с бешеной скоростью, и кровь ревела в висках, но он не боялся. Толпа была враждебной, но еще не жаждала крови.

— Так сколько народа у Трайона? — человек пристально смотрел на него, поблескивая глазами. Лучше ответить честно; скорее всего, цифра уже была им известна; ничего не мешало регуляторам пересечь Аламанс и самим оценить ситуацию.

— Немногим больше тысячи, — ответил Роджер, внимательно следя за лицом мужчины. На нем не было никакого удивления: он знал. — Но они обученные милиционеры, — добавил Роджер, со значением окидывая взглядом регуляторов, многие их которых, потеряв к нему интерес, обратили свое внимание на борьбу, затеянную поблизости. — У них есть пушки. Я не думаю, что у вас есть хотя бы одна, сэр.

Лицо человека было закрыто, как кулак.

— Думай, что хочешь, — сказал он коротко. — Но ты можешь передать Трайону, что у нас в два раза больше людей. А насчет обучены мы или нет… — его рот искривился с иронией, — мы все вооружены, каждый человек имеет мушкет.

Он откинул назад голову, прищурив глаза.

— Час, не так ли? — спросил он более спокойно. — Меньше, я думаю.

Он опустил голову, глядя Роджеру в глаза.

— Идите назад через ручей, сэр. Скажите губернатору Трайону, что мы хотим высказаться и поступим, как захотим. Если он согласится выполнить наши требования, то хорошо. Если нет… — он коснулся рукоятки пистолета на поясе и кивнул с мрачным лицом.

Роджер оглядел притихших людей. Некоторые лица выражали неуверенность, но большинство были угрюмыми и дерзкими. Он без слов развернулся и ушел, слыша шепот преподобного в шелесте листьев, под которыми проходил.

«Благословенны миротворцы, поскольку их можно назвать детьми Бога».

Он надеялся, что его попытка была не напрасной.

Глава 63 Книга хирурга I

«Пункт № 28 — Хирурги обязаны вести Журнал и записывать в него сведения о каждом человеке, который обращается к ним за помощью, как-то: имя человека, его отряд, день, когда он поступил, и день, когда он был выписан».

«Лагерное уложение и инструкции», У.Трайон

Я почувствовала на щеке холодный ветерок и задрожала, хотя день был очень теплый. В голову мне пришла абсурдная мысль, что ее коснулось крыло ангела смерти, направляющегося по своим темным делам.

— Глупости, — сказала я вслух. Эван Линдсей услышал меня; я видела, как он повернул голову в мою сторону, но тут же отвернулся, глядя, как и все, на восток.

Люди, которые не верят в телепатию, никогда не ступали на поле битвы, никогда не служили в армии. Что-то невидимое носится от одного человека к другому, когда армия готова двинуться в сражение; сам воздух полон этого ощущения. Частично страх, частично возбуждение, это чувство щиплет кожу и сверлит в спинном хребте с настойчивостью внезапной страсти.

Не было ни одного вестника, но он будет — я знала. Что-то где-то происходило.

Все застыли в ожидании, как зачарованные. Я почувствовала сильное желание сломать эти чары и, сцепив пальцы в замок, резко выгнула их в стремлении двигаться, что-нибудь делать. Чайник кипел, вода была готова, покрытая чистым куском ткани. Медицинский сундучок стоял на пне; я подняла крышку и начала бесцельно перебирать его содержимое, хотя и знала, что в нем все в порядке.

Я касалась поблескивающих бутылочек одну за другой, повторяя их названия, как успокоительную литанию.

Атропин, белладонна, лауданум, болеутоляющее, лавандовое масло, масло можжевельника, мята болтоная, вика… и объемная из коричневого стекла бутылка спирта. Всегда спирт. У меня был целый бочонок спирта в фургоне.

Я уловила краем глаза движение. Это был Джейми; солнечные лучи, проникающие сквозь листву, вспыхивали в его волосах, когда он спокойно двигался среди деревьев, наклоняясь тут и там, чтобы произнести несколько слов кому-то на ухо, коснуться чьего-то плеча, словно волшебник, оживляющий статуи.

Я стояла тихо, сжав руки под передником, не желая его отвлекать, но страстно желая привлечь его внимание. Он двигался легко, шутя и небрежно касаясь чьих-то рук, но я могла видеть в нем напряжение. Когда в последний раз он стоял с армией, ожидая приказа к бою?

В Каллодене, я думаю, и волосы на моих руках невольно шевельнулись, бледные на весеннем солнце.

Раздался топот конских копыт и шум пробирающихся сквозь кусты лошадей. Все развернулись в ожидании, держа мушкеты в руках. Потом раздались удивленные возгласы, когда первый наездник появился на поляне, наклонив яркую красно-рыжую голову, проезжая под кленом.

— Иисус Христос, — громко произнес Джейми на всю поляну. — Что, черт побери, она здесь делает?

Мужчины, узнавшие ее, рассмеялись, и напряженность сломалась, как треснутая льдина. Плечи Джейми немного расслабились, но его лицо было довольно мрачным, когда он пошел навстречу наезднице.

К тому времени, когда Брианна остановила лошадь рядом с ним и слезла с седла, я была уже рядом.

— Что… — начала я, но Джейми уже был нос к носу со своей дочерью; схватив ее за руку и сузив глаза, он что-то быстро говорил низким голосом по-гэльски.

— Мне очень жаль, мэм, но она приехала, — на поляну с виноватым видом выехал молодой негр. Это был Джошуа, конюх Джокасты. — Я не мог отговорить ее, и миссус Шерстон не могла. Мы действительно пытались.

— Я вижу, — сказала я.

Брианна сердито покраснела от того, что говорил ей Джейми, но она не собиралась сесть на лошадь и уехать. Она ответила ему тоже по-гэльски, отчего он отшатнулся назад, словно перед его носом пролетела оса. Она резко кивнула головой, словно удовлетворенная воздействием своих слов, и отвернулась. Тут она увидела меня, и широкая улыбка преобразила ее лицо.

— Мама! — она обняла меня; от ее платья слабо пахло мылом, воском и скипидаром. Маленькая полоска кобальтовой краски была прочерчена на подбородке.

— Привет, солнышко. Откуда ты приехала? — я поцеловала ее и отступила, чувствуя радость от ее появления, несмотря ни на что. Она была одета очень просто в коричневое платье из грубого домотканого полотна, которое она носила в Ридже. Ее длинные рыжие волосы были заплетены в косу, и широкая соломенная шляпа висела на спине на завязках.

— Из Хиллсборо, — ответила она. — Кто-то из гостей Шерстонов вчера вечером сказал, что милиция располагается лагерем здесь, и я приехала. Я привезла немного еды, — она махнула на раздутые седельные сумки на лошади, — и некоторые травы из огорода Шерстонов. Я подумала, что они тебе пригодятся.

— О? Да, прекрасно, — я с тревогой осознавала присутствие возмущенного Джейми позади меня, но не оглядывалась. — Ээ… Не хочу, чтобы это прозвучало так, будто я не рада тебя видеть, дорогая, но здесь скоро будет сражение и…

— Я знаю, — она еще сильнее покраснела и повысила голос. — Все в порядке. Я приехала не драться. Иначе я надела бы бриджи.

Она бросила взгляд через мое плечо, и я услышала оттуда громкое фырканье, сопровождаемое ржанием братьев Линдсеев. Она опустила голову, чтобы скрыть усмешку, и я тоже невольно улыбнулась.

— Я останусь с тобой, — сказала она, понижая голос и касаясь моей руки. — Если нужно будет ухаживать за ранеными… после, я могу помочь.

Я колебалась: если без сражения все-таки не обойдется, дополнительная пара рук будет весьма кстати. Брианна не была квалифицированной медсестрой, но она имела понятие о микробах и антисептиках, что было сейчас важнее знаний об анатомии и физиологии.

Бри выпрямилась. Ее ищущий взгляд пробежался по мужчинам, расположившимся в тени кленов.

— Где Роджер? — спросила она низким, но спокойным голосом.

— Он в порядке, — заверила я ее, надеясь, что это было правдой. — Джейми послал его утром через реку с белым флагом, привести Хасбанда Хермона на переговоры с губернатором.

— Он там? — ее голос невольно повысился, и она тут же понизила его. — У врага? Если их так можно называть.

— Он вернется, — Джейми стоял сбоку от меня, глядя на дочь без большого удовольствия, но, очевидно, смирившись с ее присутствием. — Не беспокойся, милая. Никто не тронет его под белым флагом.

Бри подняла голову, вглядываясь в направлении реки. Ее лицо внезапно застыло и побледнело от предчувствия.

— Белый флаг поможет ему, если он все еще будет там, когда начнется стрельба?

Ответ на этот вопрос — и она знала об этом — был: «Вероятно, нет». Джейми также знал, потому не стал отвечать. Он даже не стал успокаивать ее, заявляя, что, возможно, до стрельбы дело не дойдет. Душный с резкими запахами дымного пороха и человеческого пота, воздух был наполнен предчувствием.

— Он вернется, — повторил Джейми более мягким тоном. Он коснулся ее лица, убирая выбившийся из косы локон. — Я обещаю, милая. С ним все будет хорошо.

Тревожное выражение на ее лице немного ослабло, пока она внимательно смотрела на отца. Она, казалось, нашла какое-то заверение в его лице, потому что напряжение оставило ее, и она кивнула, молча принимая его обещание. Джейми наклонился и поцеловал ее в лоб, потом отошел, чтобы поговорить с Робом Бернсом.

Бри смотрела ему вслед некоторое время, потом развязала ленты своей шляпы и села возле меня на камень. Руки ее немного дрожали; она глубоко вздохнула и зажала их между колен.

— Чем я могу помочь тебе сейчас? — спросила она, кивнув в сторону раскрытого сундучка. — Нужно что-нибудь принести?

Я покачала головой.

— Нет, у меня есть все, что нужно. Делать нечего, только ждать, — я немного поморщилась. — Это самое трудное.

Она буркнула что-то, неохотно соглашаясь, и с видимым усилием заставила себя расслабиться. Слегка нахмурив брови, она оглядела мои приготовления: огонь, кипящая вода, раскладной столик, большой ящик с инструментами, небольшую торбу с инструментами и препаратами первой необходимости.

— Что находится здесь? — она ткнула носком ботинка холстяной мешок.

— Спирт и перевязка, скальпель, щипцы, пила, жгуты. Раненых будут доставлять сюда или к другому хирургу, но если мне придется идти в поле, я возьму его и могу отправиться тотчас же.

Я услышала, как она сглотнула, и взглянула на нее. Она была бледна, и веснушки резко выделялись на ее носу. Она кивнула и сильно потянула воздух, собираясь что-то сказать. Но вдруг ее лицо изменилось; серьезное выражение сменилось отвращением. Она фыркнула и наморщила нос, принюхиваясь, как муравьед.

Я тоже почувствовал запах; вонь свежих фекалий донеслась от рощи позади нас.

— Это довольно распространено перед сражением, — сказала я шепотом, пытаясь не рассмеяться от ее вида. — У них расстройство желудка, бедняги.

Она откашлялась и ничего не сказала; ее взгляд бродил по поляне от одного человека к другому. Я знала, о чем она думала. Как это возможно? Как могут эти люди, такие живые сейчас, наклонившиеся, чтобы выслушать товарища, протянувшие руку за фляжкой, то хмурящиеся, то улыбающиеся, с горящими глазами и тугими мускулами, превратиться в неподвижные трупы?

Это невозможно было понять. Это было трудно вообразить для того, кто не видел такого ужасного превращения.

Но это можно было помнить. Я кашлянула и наклонилась к ней, пытаясь отвлечь нас обоих.

— Что ты сказала отцу? — спросила я ее вполголоса. — Когда ты приехала, вы говорили по-гэльски.

— А, это? — румянец немного уменьшил ее бледность. — Он ругал меня и спрашивал, что за игру я затеяла. Я хочу оставить ребенка сиротой, сказал он, рискуя моей жизнью наряду с Роджером, — она убрала прядь рыжих волос с лица и улыбнулась мне немного раздраженно. — Тогда я сказала ему, если это так опасно, выходит, что он рискует оставить сиротой меня, удерживая тебя здесь, а?

Я рассмеялась, хотя и немного нервно.

— Здесь не опасно для тебя, не так ли? — спросила она. — Здесь в лагере?

Я покачала головой.

— Нет. Если сражение подойдет достаточно близко, мы передвинемся. Но я не думаю…

Я была прервана быстрым топотом копыт и вскочила на ноги вместе со всем лагерем, когда появился адъютант Трайона, юноша с детским лицом, бледным от возбуждения.

— Будьте готовы, — крикнул он, свисая с седла с задыхающимся видом.

— А что мы делаем с утра, как вы думаете? — с нетерпеливым раздражением спросил Джейми. — Что, ради Бога, произошло, молодой человек?

Очень немногое, очевидно, но достаточно важное. От регуляторов приехал священник, чтобы вести переговоры с губернатором.

— Священник? — прервал его Джейми. — Квакер, вы имеете в виду?

— Не думаю, сэр, — ответил адъютант, недовольный тем, что его прервали. — У квакеров нет священников, все это знают. Нет, это был священник по имени Колдуэлл, преподобный Дэвид Колдуэлл.

Несмотря на священнический чин посла, Трайон не внял его воззванию. Он не может и не будет вести переговоры с толпой, и это его окончательное слово. Пусть регуляторы разойдутся по домам, и он рассмотрит любую жалобу, представленную ему должным образом. Но разойтись они должны в течение часа.

— Можешь-будешь в ящике пустом? [251]— пробормотала я себе под нос, почти расстроенная задержкой.

— А с лисой с большим хвостом? [252]— Джейми снял шляпу, и солнце ярко засияло на его рыжих волосах.

Бри хихикнула, скорее от шока, чем от веселья.

— Но не может и не будет он с толпой, — пробормотала она в ответ. — Он не может и не будет… со стрельбой.

— Но он может, — сказала я sotto voce. [253]— И я боюсь, он будет.

В сотый раз за утро я взглянула на заросли ивы, в направлении которых с поручением отправился Роджер.

— Час, — повторил Джейми и тоже взглянул в направление реки. — И как много времени от него осталось?

— Возможно, полчаса, — адъютант, показавшийся мне почти мальчиком, сглотнул и надел шляпу. — Я должен ехать, сэр. Слушайте пушку, сэр, и удачи вам!

— И вам, сэр, — Джейми коснулся рукава адъютанта прощальным жестом, потом хлопнул коня по крупу своей шляпой, отправляя его в галоп.

Жест словно послужил сигналом — весь лагерь внезапно оживился. Ружья уже заряженные проверялись и перепроверялись, пряжки расстегивались и застегивались снова, значки полировались, пыль выбивалась из шляп, и на них крепились кокарды, чулки подтягивались и подвязывались, фляжки встряхивались, чтобы убедиться, что их содержимое не испарилось за последние четверть часа.

Всеобщее оживление было заразительно. Я обнаружила, что мои пальцы снова и снова пробегают по бутылкам в медицинском сундучке, и названия снова и снова звучат в моей голове, словно бусинки четок, перебираемых в лихорадочной молитве. Розмарин, атропин, лаванда, масло гвоздики…

Бри отличалась своей неподвижностью среди всей этой суматохи. Она сидела на камне без движения, и только ветерок шевелил ее юбку. Ее глаза были направлены на отдаленные деревья. Я услышала, что она что-то бормотала себе под нос.

— Что ты сказала?

— Этого нет в книгах, — она не отводила взгляда от деревьев, сжимая руки, сложенные на коленях, так сильно, словно могла силой воли заставить Роджера появиться среди ив. Она подняла подбородок, указав на поляну, деревья, мужчин.

— Этого, — повторила она, — нет в книгах по истории. Я читала о Бостонской резне в исторических книгах там, в будущем, и здесь в газетах, Но я никогда не читала там о губернаторе Трайоне, Северной Каролине или реке Аламанс. Так что ничего не произойдет, — она говорила с отчаянной надеждой. — Если бы здесь произошло большое сражение, то об этом обязательно бы написали. Но никто не написал, значит, ничего не произойдет. Ничего!

— Я надеюсь, что ты права, — сказала я, почувствовав ручеек холода на спине. Возможно, она была права. По крайней мере, это не будет большим сражением. До начала революции оставалось всего четыре года, и даже небольшие перестрелки, возникшие перед восстанием, были хорошо известны.

Бостонская резня произошла не более года назад — уличная драка между толпой и взводом взвинченных солдат. Несколько оскорбительных выкриков, несколько брошенных камней, несанкционированный выстрел, панический залп, и пять мертвых человек. Об этом происшествии писали в очень тенденциозном изложении в одной из бостонских газет. Я читала ее у Джокасты, которая получила газету от одного из своих друзей.

А двести лет спустя этот краткий инцидент был увековечен в детских учебниках, как свидетельство возрастающего недовольства колонистов. Я оглядела мужчин, готовых к битве. Разумеется, если произойдет большое сражение, в котором королевский губернатор усмирит недовольство налогоплательщиков, это стоило бы отметить в истории революции.

Однако это была теория. И я слишком хорошо понимала, что ни военное искусство, ни история не могут предвидеть, что произойдет.

Джейми стоял рядом с Гидеоном, которого он привязал к дереву. На битву он отправится пешком вместе со своими людьми. Нагнув голову, поглощенный тем, что делал, он вытащил пистолеты из седельной сумки и убрал запасные патроны в мешочек на его поясе.

Я внезапно почувствовала сильнейшую потребность дотронуться до него, сказать ему что-нибудь. Я попыталась успокоить себя тем, что сказала Бри: ничего не произойдет, вероятно, даже ни разу не выстрелят. Однако здесь на берегу Аламанса находилось три тысячи вооруженных мужчин, и готовность к кровопролитию реяла над ними.

Я оставила Брианну и быстрым шагом пошла к нему.

— Джейми, — сказала я и коснулась его руки.

Это походило на прикосновение к проводу высокого напряжения; под изоляционным покрытием его плоти гудела энергия, готовая прорваться во вспышке ослепительного света. Говорят, что человек не сможет отпустить такой провод; жертва электрического удара просто замирает, не способная отодвинуться и спасти себя, в то время как электрический ток выжигает его мозг и сердце.

Он положил свою руку на мою и посмотрел вниз на меня.

— Nighean donn, — сказал он и слабо улыбнулся. — Ты пришла пожелать мне удачи?

Я с трудом улыбнулась ему в ответ; его электрический ток с шипением пронзил мое тело, замораживая мышцы горящего лица.

— Я не могу отпустить тебя, не сказав… ничего. Может быть, «удачи» подойдет, — я колебалась некоторое время; множество слов теснились в моем горле, и высказать их мне не хватило бы времени. В конец концов, я сказала только важное. — Джейми, я люблю тебя. Будь осторожен.

По его словам, он не помнил Каллодена. Мне внезапно пришел в голову вопрос, простиралась ли его потеря памяти до тех нескольких часов перед сражением, когда он и я сказали друг другу: «Прощай»? Я посмотрела в его глаза и поняла, что нет.

— «Удачи» подойдет, — сказал он, и его рука крепче сжала мою, словно тоже прикипела к току, циркулирующему в наших телах. — Но «я люблю тебя» намного лучше.

Он поднял руку и коснулся моих волос, моего лица, глядя мне в глаза, как если бы пытаясь запечатлеть мой образ, на случай, если это была наша последняя встреча.

— Может быть, настанет день, когда мы снова расстанемся, — наконец, мягко произнес он, и его пальцы коснулись моих губ легко, словно падающий лист. Он слабо улыбнулся. — Но не сегодня.

Из-за деревьев донеслись звуки горна, далекие, но отчетливые, как стук дятла. Я повернулась. Брианна сидела на камне, неподвижная, как статуя, и смотрела на лес.

Глава 64 Сигнал к действию

«Примечание: во время марша выстрел трех пушек будет служить сигналом для образования военного построения, а выстрел пяти — сигналом к боевым действиям».

«Порядок сражения». У. Трайон

Роджер медленно шел от лагеря регуляторов, заставляя себя не бежать и не оглядываться назад. Некоторые регуляторы бросали ему вслед оскорбления и даже угрозы, но к тому времени, когда он вошел под сень деревьев, они потеряли к нему всякий интерес, погрузившись в свои споры. Было уже за полдень, и для мая было довольно жарко, но ему казалось, что его пропитанная потом рубашка больше напоминала об июльском дне.

Он остановился, как только его не стало видно из лагеря повстанцев. Он быстро дышал и чувствовал головокружение от адреналина. В окружении враждебных лиц он не ощущал ничего… совсем ничего, но когда он оказался в безопасности, то почувствовал, что ноги его трясутся, а кулаки болят: так сильно он их сжимал. Он разжал их и распрямил задеревеневшие пальцы, пытаясь дышать медленнее.

Возможно, это было похоже на полет над ночным Ла-Маншем под дулами зенитных орудий больше, чем он думал.

Он, однако, вернулся и сейчас отправится домой к жене и сыну. Эта мысль причинила ему острую боль — глубокое, пробирающее до костей облегчение и еще более глубокое сожаление о своем отце, который не был так удачлив.

Небольшой ветерок витал вокруг него, обдавая влажные волосы долгожданной прохладой. И рубашка, и сюртук пропитались потом, и ему внезапно показалось, что сырая одежда душит его. Он скинул сюртук, дрожащими пальцами развязал шейный платок и сдернул его, а потом стоял, закрыв глаза со свисающим из руки кусочком ткани, вдыхая воздух коротким глотками, пока не прошло чувство тошноты.

Он вызвал в памяти видение Брианны, когда она стояла в дверном проеме с Джемми на руках. Он видел ее ресницы, мокрые от слез, круглые серьезные глаза ребенка и ощутил сильный отголосок того чувства, которое он испытал в хижине Хасбанда — видение красоты, обещание радости, которое успокоило его ум и облегчило душу. Он вернется к ним; это единственное, что имеет значение.

Открыв глаза, он поднял сюртук и отправился дальше, чувствуя себя отдохнувшим телом, если не умом.

Он не привел Хасбанда к Джейми, но он достиг того же, что мог достигнуть сам Джейми. Существовала возможность, что толпа — это была никакая ни армия, независимо от того, что думал Трайон — теперь лишенная даже слабого подобия руководства со стороны Хасбанда, разойдется по домам. Он надеялся на это.

Или нет. Может появиться другой человек, который возьмет на себя роль лидера. Он внезапно вспомнил фразу из криков возле хижины.

«Вы прибыли, чтобы предложить другие сроки, чем привез Колдуэлл?» — спросил его чернобородый мужчина. И ранее другие слова, которые он слышал из хижины: «…времени нет совсем!», «Колдуэлл вернулся от губернатора…», и тоном отчаяния — «Час, Хермон! Он дал нам только час!»

— Дерьмо, — громко произнес он. Дэвид Колдуэлл, пресвитерианский священник, который обвенчал его и Бри. Это, должно быть, он. Очевидно, мужчина отправился к губернатору с петицией от лица регуляторов, и ему было отказано.

«Только час». Час, чтобы разойтись мирно? Или час, чтобы ответить на некий ультиматум?

Он взглянул на небо; солнце стояло высоко; полдень только миновал. Он натянул сюртук, ощутив в его кармане ненадетую кокарду вместе с неиспользованным белым флагом. Независимо от того, что означало установление этого часа, было ясно — пора уходить.

День был яркий и жаркий, запах травы и листьев был острым от наполняющего их сока. Однако сейчас с мыслями о регуляторах, которые, словно шершни, гудели в его голове, он был не восприимчив к красотам природы. Но все равно глубоко внутри него жило чувство умиротворения, слабое эхо того, что он чувствовал в хижине.

Это странное чувство благоговения оставалось с ним, скрытое, но доступное, как гладкий камень в его кармане. Он думал об этом, пока пробирался к реке, не обращая внимания на цепкие заросли ежевики на своем пути.

«Как удивительно, — думал он. — В сущности ничего особенного не произошло, все случившееся было весьма обычно, ничего сверхъестественного». И все же он никогда не сможет этого забыть. «Интересно, сможет он объяснить это Брианне?»

Свисающая ветвь коснулась его лица; он взялся за нее и, отодвигая, почувствовал слабое удивление от гладкости зеленых листьев и изящества зубчиков по их краю, острых как ножи, и легких как бумажки. И снова слабое эхо воспоминания о том, что он видел эту хватающую за сердце красоту. «Клэр видит это? — внезапно подумал он. — Видит ли она прикосновение красоты в телах под своими руками? Не потому ли она и является целительницей?»

Хасбанд тоже видел красоту. И это утвердило его в своих квакерских принципах, вот потому он уехал с поля, не способный не совершить насилие, не одобрить его.

А как с его собственными принципами? Он предположил, что они не изменились. Если он и раньше не собирался ни в кого стрелять, то теперь и подавно.

Весенние ароматы все еще витали в воздухе, и маленькая синяя бабочка беззаботно порхала возле его колена. Все еще был прекрасный весенний день, но иллюзия спокойствия исчезла. Запахи пота, грязи и страха, висевшие в лагере регуляторов оставались в его ноздрях, смешиваясь с чистыми ароматами триллиума и воды.

«А как с принципами Джейми Фрейзера?» — задался он вопросом, поворачивая к зарослям ивы, отмечающим брод. Он часто задумывался о том, каковы мотивы Фрейзера, как из-за личной симпатии к этому человеку, так и из-за более отстраненного любопытства историка. Роджер решил для себя, что он сам никогда не причинит вреда человеку, хотя предполагал, что может сделать это, защищая свою жизнь. А Джейми?

Он был практически уверен, что симпатии Джейми находятся на стороне регуляторов. Он также полагал, что у его тестя нет никакого чувства личной преданности Короне; ни один человек, переживший Каллоден и то, что за ним последовало, не почувствует себя обязанным хранить верность английскому королю. Нет не Короне, но возможно Уильяму Трайону?

Никакой лояльности, имеющей личный характер, но, без сомнения, какие-то обязательства были. Трайон вызвал Джейми Фрейзера, и тот явился. В данных условиях у него практически не было выбора. Но явившись, будет ли он драться?

Как он сможет отказаться? Он должен вести своих людей, и если дело дойдет до сражения — Роджер оглянулся назад на лагерь регуляторов, над которым, казалось, висело видимое облако гнева — да, он будет драться, независимо от того, каковы его мнения по данному вопросу.

Роджер попытался представить себе, как нацеливает мушкет на человека, к которому не испытывает никакой вражды, и нажимает спусковой крючок. Или хуже, бросается на соседа с мечом в руке. Например, разбивает голову Кенни Линдсея. Но воображение его подвело.

Неудивительно, что Джейми пытался привлечь в помощь Хасбанда, прежде чем это началось.

Однако Клэр рассказывала ему, что Джейми, будучи юношей, дрался во Франции, как наемник. Он, по-видимому, убивал людей, к которым не питал ненависти. Как…

Он вошел в заросли ивы и услышал голоса, прежде чем увидел людей. Группа женщин занималась стиркой на берегу реки. Некоторые с голыми ногами стирали белье на отмели, другие относили его на берег и развешивали на кустах. Его взгляд мимоходом скользнул по ним, потом вернулся назад, уловив что-то знакомое. Что это?

Вот. Он не мог сказать, как он сумел вообще различить ее; в ней не было ничего примечательного. И все же она выделялась среди других женщин, словно ее силуэт был очерчен чернилами на фоне водного потока и зеленой листвы.

— Мораг, — прошептал он, и его сердце стукнуло с радостью. Она была жива.

Он почти вышел из укрытия, когда ему пришло в голову спросить себя — что он делает, не говоря уже о том, почему он это делает. Но было поздно, он уже вышел на открытое пространство и шел к ним.

Несколько женщин поглядели не него, некоторые настороженно застыли. Но он был один и без оружия, поэтому большинство женщин глядели на него просто с любопытством.

Она стояла, не шевелясь, по колено в воде с высоко подоткнутыми юбками. Она узнала его — он это понял — но не показала вида.

Остальные женщины на всякий случай отступили назад, но она стояла неподвижно среди стремительных стрекоз; пряди каштановых волос выбились из-под ее чепца, а в руках висела забытая мокрая блуза. Он подошел к ней.

— Миссис МакКензи, — сказал он мягко. — Рад видеть вас.

Она легко, уголками губ, улыбнулась. У нее были коричневые глаза; он этого раньше не замечал.

— Мистер МакКензи, — произнесла она и слегка поклонилась ему. Его ум работал, решая, что делать. Он должен предупредить ее, но как? Не перед другими женщинами.

Мгновение он стоял беспомощный и неуклюжий, не зная, что предпринять, потом его неожиданно охватило вдохновение. Он наклонился и схватил в охапку одежду, плавающую вокруг ее ног, потом повернулся и пошел с ней к берегу. Мораг торопливо последовала за ним.

— Что вы делаете? — сердито спросила она. — Сейчас же верните мою одежду!

Он подошел к кустарнику и небрежно свалил мокрую кипу на кусты, однако постаравшись, чтобы одежда не упала в грязь. Мораг тут же подбежала к нему с красным от негодования лицом.

— Что вы думаете, воруя мою одежду? — сердито спросила она. — Отдайте!

— Я не ворую ее, — уверил ее Роджер. — Я только хотел поговорить с вами наедине.

— О, да? — она с подозрением взглянула на него. — О чем?

Он улыбнулся ей; он видел, что она все еще была худой, но ее руки загорели, а лицо имело здоровый цвет. Одета она была чисто и потеряла тот бледный затравленный вид, который имела на «Глориане».

— Я хотел спросить, у вас все хорошо? — мягко сказал он. — А ваш ребенок, Джемми?

Произнеся имя, он почувствовал странную дрожь и на долю секунды увидел Брианну в дверном проеме с сыном на руках, и тут же — Мораг с сыном на руках в полумраке трюма, готовую убить или умереть, защищая его.

— О, — произнесла она, и подозрение на ее лице ослабло, сменившись неохотным признанием его права спрашивать. — С нами все хорошо… с обоими. И с моим мужем тоже, — добавила она подчеркнуто.

— Я рад это слышать, — уверил он ее. — Очень рад, — он искал что еще сказать, чувствуя себя неловко. — Время от времени я думал о вас… задавался вопросом — все ли с вами в порядке. Когда я увидел вас, то решил спросить. Это все.

— О, да. Понятно. Спасибо, мистер МакКензи, — она прямо встретила его взгляд своими коричневыми серьезными глазами. — Я понимаю, что вы сделали для нас. Я не забуду этого; я упоминаю вас в каждой молитве на ночь.

— О, — Роджер почувствовал, словно его слегка толкнули в грудь. — А… спасибо.

Он иногда задавался вопросом, думала ли она когда-нибудь о нем. Помнила ли она поцелуй в трюме, который он ей подарил, ища ее тепла, пытаясь преодолеть холод одиночества? Он откашлялся, покраснев от воспоминания.

— Вы живете поблизости?

Она покачала головой, и какая-то мысль или воспоминание заставили ее сжать рот.

— Мы жили, но теперь… в общем, это не имеет значения, — она внезапно стала активной и начала снимать мокрую одежду с кустов, отряхивая ее, прежде чем свернуть. — Благодарю вас, за ваше беспокойство, мистер МакКензи.

Его явно прогоняли. Он обтер руки о бриджи и переставил ноги, не желая уходить. Он должен сказать ей, но найдя ее вновь, он не мог просто предупредить ее и уйти. Любопытство переполняло его — любопытство и ощущение какой-то особой связи с ней.

Может быть, не такой особой. Эта маленькая загорелая женщина была его родственницей, его семьей — единственным человеком его крови, которую он знал со дня смерти своих родителей. В то же самое время, связь была особенной, он понял это, когда взял ее руку. Все-таки она была его много раз прабабушкой.

Она напряглась, пытаясь вырваться, но он держал ее за локоть. Ее кожа была холодной от воды, но он чувствовал биение пульса под своими пальцами.

— Подождите, — сказал он. — Пожалуйста. Всего мгновение. Я должен кое-что сказать вам.

— Нет. Я не хочу, — она потянула руку сильнее и выдернула ее.

— Ваш муж. Где он?

Запоздалая мысль пришла ему в голову. Если она не жила поблизости, значит, она была одной из женщин, которые сопровождали регуляторов. А так как она не была шлюхой — он мог поклясться в этом своей головой — то, значит, следовала за мужем, что означало…

— Он недалеко! — она сделала шаг назад, оценивая расстояние между собой и постиранными вещами. Роджер стоял между ней и кустами, и ей нужно было пройти мимо него, чтобы забрать их.

Поняв внезапно, что она опасалась его, он торопливо повернулся и сгреб охапку одежды с куста.

— Я сожалею. Вот ваши вещи, — он толкнул их ей в руки, и она рефлекторно их схватила. Что-то упало на землю — детская рубашка — и оба наклонились, чтобы поднять ее, с громким стуком столкнувшись лбами.

— О! О! Святая дева! — Мораг схватилась за голову, хотя и не выпустила мокрые вещи, которые прижимала к груди одной рукой.

— Христос! С вами все в порядке? Мораг… миссис МакКензи, с вами все хорошо? Я очень сожалею! — Роджер коснулся ее плеча, прищурив глаза, слезящиеся от боли. Он наклонился и поднял рубашку с земли, сделав безуспешную попытку очистить ее от грязи. Она моргнула такими же слезящимися глазами и рассмеялась над его озабоченным видом.

Столкновение лбами каким-то образом разрушило напряженность между ними; она отстранилась, но, казалось, уже не чувствовала себя в опасности.

— Да, все хорошо, — она вздохнула и вытерла слезящиеся глаза, потом осторожно дотронулась до пятна на своем лбу. — У меня толстый череп, так всегда говорила моя мама. А как вы?

— Да, прекрасно, — Роджер коснулся своего лба, внезапно осознав, что надбровная дуга под его пальцами была точным отражением дуги на лице, находящемся перед ним. Ее кости были меньше и тоньше, но той же самой формы.

— У меня тоже толстый череп, — он усмехнулся, почувствовав себя абсурдно счастливым, — как и у всех в нашей семье.

Он вручил ей замазанную рубашку.

— Я сожалею, — снова извинился он. — Ваш муж. Я спрашивал о нем потому… Он регулятор, так?

Она смотрела на него, приподняв бровь.

— Конечно. А вы сами не регулятор?

Конечно. Кто может быть еще на этом берегу Аламанса? Войска Трайона в отменном боевом порядке располагались на другой стороне реки, а здесь регуляторы роились, как пчелы, без лидера, без управления — разгневанная масса, готовая к насилию.

— Нет, — ответил он. — Я с милицией, — он махнул в сторону отдаленного дыма, висящего над походными кострами армии Трайона. Ее глаза стали снова осторожными, но не испуганными.

— Об этом я хотел поговорить с вами, — сказал он. — Предупредить вас и вашего мужа. На сей раз губернатор настроен очень серьезно, он привел организованное войско и привез сюда пушки.

Он наклонился к ней, подавая оставшиеся чулки. Она протянула руку забрать их, но не сводила с него ожидающих глаз.

— Он хочет подавить восстание любым способом. Он дал приказ стрелять, если будет сопротивление. Вы понимаете? Вы должны заставить вашего мужа уехать, прежде… прежде чем это произойдет.

Она побледнела и невольно прижала руку к животу. Влага от стираных вещей промочила муслин ее платья, и он увидел под ним небольшую выпуклость, круглую и гладкую, как дыня. Он почувствовал укол страха, словно влажные чулки, которые они оба держали, проводили электричество.

«Мы жили, но сейчас нет…» — ответила она на его вопрос: живут ли они поблизости. Она могла подразумевать, что они переехали, но в ее стирке были детские вещи; ее сын был с нею. И ее муж был здесь где-то в бурлящем котле регуляторов.

Одинокий мужчина мог взять орудие и присоединиться к толпе просто по пьянке или от скуки, но не женатый человек с ребенком. Это говорило о серьезном недовольстве и глубокой обиде. А то, что он привел с собой жену и ребенка, означало, что у него не было безопасного места, где он мог их оставить.

Роджер подумал, что, вероятно, у Мораг и ее мужа сейчас вообще не было дома, и он хорошо понимал ее страх. Если ее мужа убьют или искалечат, как она сможет вырастить Джемми и ребенка, который еще находится в ее животе. У нее нет семьи, к которой она могла бы обратиться за помощью.

Однако семья есть, хотя она и не знает этого. Он сильно сжал ее руку и притянул к себе, переполненный желанием защитить ее и ее детей. Однажды он спас их, он может сделать это опять.

— Мораг, — произнес он. — Послушайте меня. Если что-нибудь случится, найдите меня. Если вам что-нибудь понадобится. Я позабочусь о вас.

Она не оттолкнула его, но посмотрела в лицо серьезными коричневыми глазами, слегка нахмурив брови. У него возникло непреодолимое побуждение установить с ней какую-нибудь физическую связь, как ради нее, так и ради себя. Он наклонился и очень мягко поцеловал ее.

Открыв глаза и подняв голову, он увидел за ее плечом полное недоверчивого изумления лицо своего много раз прадеда.

— Отойди от моей жены! — Уильям Баккли МакКензи появился из кустарника с громким шелестом листьев и зловещими намерениями на лице. Он был очень высоким человеком, почти таким же высоким, как Роджер, но шире в плечах. Дальнейшее сравнение казалось неважным, учитывая то, что у него также был нож. Он еще находился в ножнах, но мужчина со значительным видом держал руку на его рукоятке.

Роджер подавил первоначальный импульс сказать: «Это не то, что вы думаете». Это действительно было не то, но у него не было достоверного объяснения своему поступку.

— Я не имел в виду ничего непочтительного, — произнес он вместо этого и медленно выпрямился. Он чувствовал, что сейчас неразумно делать быстрые движения. — Приношу мои извинения.

— Нет? И что же вы подразумеваете под этим? — МакКензи положил собственническую руку на плечо жены, сверкая глазами на Роджера. Она вздрогнула; по-видимому, пальцы мужа больно впились в ее плоть. Роджеру захотелось отбросить его руку прочь, но это, вероятно, лишь могло ухудшить положение.

— Я встретил вашу жену… и вас, — добавил он, — на борту «Глорианы» год или два назад. Когда я увидел ее здесь, я решил спросить, как она поживает. Это все.

— Он не имел в виде ничего плохого, Уильям, — Мораг коснулась руки ее мужа, и тот ослабил свою хватку. — Он говорит правду. Ты знаешь этого человека? Это он нашел меня и Джемми в трюме, где мы прятались. Он принес нам еду и воду.

— Вы просили позаботиться о них, — добавил Роджер многозначительно. — Во время драки той ночью, когда моряки бросали больных в море.

— О, да? — лицо МакКензи слегка расслабилось. — Это были вы, не так ли? Я не видел вашего лица в темноте.

— Я не видел вашего тоже.

Он мог видеть его сейчас и, несмотря на неловкость ситуации, не мог сдержаться, чтобы не изучать его с интересом.

Значит, это и есть непризнанный сын Дугала МакКензи, бывшего военного вождя клана МакКензи из Леоха. Роджер видел это. Более грубая, более квадратная и светлокожая версия фамильного лица. Однако приглядевшись внимательнее, Роджер мог легко узнать широкие скулы и высокий лоб, который Джейми Фрейзер унаследовал от клана своей матери. Это и семейный высокий рост. МакКензи был более шести футов высотой, почти наравне с Роджером.

Мужчина слегка повернул голову на звук в кустах, и солнце блеснуло в его ярких глазах, зеленых, как мох. Внезапно Роджеру захотелось закрыть свои собственные глаза, чтобы у МакКензи не возникло такого же чувства узнавания.

Но у того были другие проблемы. Двое мужчин появились из кустарника. Один держал мушкет, второй был вооружен только дубинкой, грубо вырубленной из ствола упавшего дерева.

— Кто это, Бак? — спросил человек с мушкетом, с подозрением глядя на Роджера.

— Я как раз пытаюсь это выяснить, — мимолетное смягчение исчезло с его лица, оставив его мрачно напряженным. Он отодвинул от себя жену и слегка подтолкнул ее. — Иди назад к женщинам, Мораг. Я разберусь с этим парнем.

— Но, Уильям… — Мораг перевела взгляд от Роджера к мужу с беспокойным лицом. — Он ничего не сделал…

— О, ты думаешь, что он может нахальничать с тобой при людях, как ненормальный? — Уильям обратил на нее злой взгляд, и она внезапно покраснела, вспомнив поцелуй, но продолжила.

— Я… нет, я хочу сказать… что он был добр к нам, мы должны…

— Я сказал, возвращайся!

Она открыла рот, словно хотела что-то еще возразить, но вздрогнула, когда Уильям сделал внезапное движение в ее сторону, взмахнув кулаком. Не раздумывая ни мгновения, Роджер врезал кулаком в челюсть МакКензи так сильно, что удар сотряс его руку до локтя.

Потеряв равновесие, Уильям закачался и упал на одно колено, мотая головой, как оглушенный вол. Аханье Мораг потонуло в удивленных возгласах мужчин. Прежде чем развернуться к ним, Роджер услышал сзади тихий звук, не громкий, но достаточно отчетливый, чтобы заставить кровь замерзнуть — холодноватый клик взводимого курка.

Раздалось короткое шипение вспыхнувшего пороха, и затем ружье выстрелило с ревом и облаком черного дыма. Все ошеломленно дернулись, и Роджер обнаружил, что борется со стрелявшим мужчиной, при этом оба кашляли и были оглушены выстрелом. Отпихивая мужчину, он заметил, что Мораг встала на колени возле мужа и вытирала его лицо мокрой тряпкой. Уильям толкнул ее и, вскочив на ноги, яростно бросился на Роджера с выпученными глазами и красным лицом.

Роджер развернулся, поскользнувшись на листьях, и оттолкнув руку человека с ружьем, бросился в кусты. Он бежал сквозь кустарник, ломая ветви, которые царапали его лицо и руки. Потом сзади него послышались шумный треск и тяжелое дыхание, и железная ладонь сжала его плечо.

Он схватил эту руку и сильно выкрутил, слыша треск суставов и костей. Владелец руки завопил и отскочил, а Роджер бросился головой вперед в брешь в кустах.

Он стукнулся о землю одним плечом, согнулся, перекатился и, вылетев из куста, заскользил вниз по крутому глинистому берегу, пока, наконец, не плюхнулся в воду.

Вскочив на ноги, он, откашливаясь и оттряхивая воду с глаз и волос, увидел Уильяма МакКензи, балансировавшего на краю берега. Увидев своего врага в невыгодном положении, МакКензи с ревом прыгнул на него.

Словно пушечное ядро врезалось в грудь Роджера, и он с мощным всплеском упал в воду, слыша отдаленные крики женщин. Он не мог дышать и не мог видеть, но хватался за месиво из перекрученной одежды и конечностей, поднимая грязь со дна реки, в тщетной попытке встать на ноги и вдохнуть воздух в горящие легкие.

Наконец, его голова поднялась над поверхностью. Он открывал рот, как рыба, заглатывая воздух и слыша хрип, вылетающий из груди. МакКензи тоже хрипло дышал, стоя в нескольких футах от него. Роджер согнулся, положив дрожащие руки на бедра. Потом, сделав большой вдох, он выпрямился и убрал мокрые волосы с лица.

— Послушайте, — начал он с отдышкой, — я…

Он замолчал, так как МакКензи, все еще тяжело дыша, бросился к нему, рассекая воду, которая доставала ему до пояса. На лице мужчины застыло странно нетерпеливое выражение; зеленые, как мох, глаза ярко горели.

Запоздало Роджер подумал, что этот мужчина был не только сыном Дугала МакКензи, но также сыном Джейлис Дункан, ведьмы.

Где-то за ивами пронесся нарастающий мощный рев, и тучи птиц с криками поднялись с деревьев. Сражение началось.

Глава 65 Аламанс

«Губернатор послал капитана Малкольма, одного из своих адъютантов, и шерифа округа Оранж с письмом, требуя от мятежников сложить оружие, сдать их главарей и т. д. Около половины одиннадцатого капитан Малкольм и шериф возвратились с информацией, что шериф прочитал письмо несколько раз различным отрядам мятежников, которые с возмущением отклонили предлагаемые условия, заявив, что им не нужно никакого времени для их рассмотрения, и громкими криками призывали к сражению.»

«Журнал Экспедиции против Повстанцев» У. Трайон

— Будьте внимательны, не подстрелите МакКензи, — Джейми коснулся плеча Джорди Чизхолма, и тот слегка кивнул головой, принимая предупреждение.

Они все знали. Они были хорошими парнями, и они будут внимательны. Он, конечно, найдется.

Он говорил себе это уже в двенадцатый раз, но уверенности все равно не прибавилось.

Он двинулся вперед, расталкивая кусты с силой, словно это были его личные враги. Если они будут внимательны, то вовремя увидят МакКензи и не выстрелят в него по ошибке. Так он уговаривал себя, отлично зная, что в пылу сражения каждый стреляет во все движущиеся предметы, и совсем не будет времени вглядываться в человека, появившегося из облака порохового дыма.

Не имеет никакого значения, кто убьет МакКензи. Если это произойдет, Брианна и Клэр станут винить его и будут правы.

Потом к его облегчению времени для раздумий не осталось. Они вышли на открытое пространство; мужчины рассыпались и, низко пригнувшись и делая зигзаги, побежали тройками и четверками с опытным солдатом в каждой группе, как он учил их. Где-то сзади, как гром среди ясного неба, раздался первый выстрел пушки.

Он увидел первую группу регуляторов, выбегающих на луг справа, и пока они не заметили его людей, он, проревев «Замок Дун!», [254]бросился на врагов, подняв мушкет над головой, как сигнал для своего отряда. Рев и дикие вопли заполнили воздух. Захваченные врасплох регуляторы остановились, бестолково размахивая оружием.

— Thugham! Thugham!

Ко мне! Ко мне! Близко, достаточно близко. Он упал на одно колено, склонился над мушкетом, готовя заряд, и потом выстрелил прямо над головами мечущихся мужчин.

Сзади он слышал тяжелое дыхание своих людей, стуки кремня, и затем оглушительный залп.

Один или два регулятора присели, отвечая выстрелами. Остальные, дрогнув, бросились укрываться за маленький травянистый холм.

— A draigha! Налево! Nach links! [255]Отрезай их! — услышал он собственный рев, но тут же забыл все, рванувшись вперед.

Небольшая группа регуляторов разделилась; часть их бросилась к ручью, остальные, сбившись в кучу, как овцы, бежали к холму.

Достигнув его, они исчезли за возвышением, и Джейми позвал свой отряд пронзительным свистом, перекрывающим возрастающий гром пушек. Теперь он мог слышать выстрелы мушкетов слева от них. Он бросился в том направлении, уверенный, что люди последуют за ним.

Ошибка; земля здесь была болотистой с частыми ямами и засасывающей грязью. Он снова закричал и замахал людям бежать назад на высокое место. Отступайте, пусть враги, если они есть, вступят на трясину. Возвышенность обильно поросла кустарником, но, по крайней мере, там было сухо. Он махнул рукой с растопыренными пальцами, показывая мужчинам, что нужно рассыпаться и спрятаться.

Кровь бешено неслась по его венам и покалывала кожу. Облачко бело-серого дыма поднялось над ближайшими деревьями, едкое от запаха черного пороха. Сейчас, когда обслуга пушек вошла в ритм, артиллерийские выстрелы звучали непрерывно, словно в отдалении медленно билось гигантское сердце.

Он медленно двинулся на запад, бдительно оглядываясь вокруг. Кустарник, в основном, состоял из сумаха, церсиса и зарослей ежевики, достигающих ему до пояса, и кое-где над ним возвышались группы сосен. Видимость была плохой, но он сможет услышать всех, кто войдет сюда, до того как увидит их, или они увидят его.

Никого из его людей в поле зрения не было. Он спрятался в кустах кизила и издал резкий крик куропатки. Похожие отклики донеслись до него сзади, и не одного спереди. Прекрасно, теперь они примерно представляли, где кто находится. Здесь под сенью деревьев было прохладнее, но воздух оставался густым и вязким, и пот стекал по его шее.

Он услышал топот ног и прижался к сосне, позволив ветвям с темными иглами прикрыть его, и наставил мушкет в брешь в кустарнике. Кто бы это ни был, он приближался быстро. Раздался треск веток под ногами, учащенное дыхание, и вот сквозь кусты продрался молодой человек. У него не было никакого оружия, кроме ножа для снятия шкур в руке.

Парень выглядел знакомым, и память Джейми подсказала ему имя молодого человека, прежде чем палец нажал на спусковой крючок.

— Хью! — позвал он тихим, но отчетливым голосом. — Хью Фаулз!

Молодой человек вскрикнул и развернулся, выпучив глаза. Он заметил Джейми и его ружье за экраном из веток и замер, как кролик.

Потом в приступе панической решимости он с криком бросился на Джейми. Пораженный Джейми едва успел поднять мушкет, чтобы принять нож прикладом. Он отбил его вверх и назад, лезвие со скрежетом скользнуло по прикладу, задев его пальцы. Молодой Хью снова замахнулся, и он резко пнул парня по колену, отступив в сторону, когда тот покачнулся, дико размахивая ножом.

Джейми пнул его снова, и Хью упал, воткнув нож в землю.

— Ты прекратишь это? — довольно раздраженно произнес Джейми. — Ради Христа, парень, ты, что, не узнаешь меня?

Он не мог сказать, узнал ли юноша его или нет, и слышал ли он его вообще. С белым лицом и выпученными глазами Фаулз барахтался, пытаясь встать на ноги и вытащить из земли нож.

— Ты… — начал Джейми и отступил назад, когда молодой человек, оставив нож, с рычанием бросился вперед.

Вес парня заставил Джейми отступить назад, в то время как руки Фаулза пытались схватить его за горло. Он уронил мушкет, повернулся, подставив ему плечо, и положил конец этой ерунде зверским ударом в живот юноши.

Хью Фаулз упал и свернулся клубком, задыхаясь и дергаясь, как проткнутая многоножка.

Джейми поднес правую руку ко рту, отсасывая кровь с содранных суставов. Нож срезал кожу со всех четырех пальцев, а удар сделал дело еще хуже; они горели, как огонь, и кровь оставила в его рту привкус раскаленного серебра.

Раздался еще топот ног. Он едва успел схватить мушкет, как из кустов выскочил тесть Фаулза, Джо Хобсон, с готовым для стрельбы мушкетом.

— Ни с места.

Джейми присел, наставив дуло ружья в грудь Хобсона, и тот остановился, как если бы кукловод дернул марионетку за веревочки.

— Что вы с ним сделали? — взгляд Хобсона перескочил от Джейми к зятю и обратно.

— Ничего смертельного. Положи ружье.

Хобсон не шевельнулся. Его лицо было покрыто грязью и отросшей бородой, но глаза были живые и внимательные.

— Я не причиню вам вреда. Положи его на землю.

— Вы нас не захватите, — сказал Хобсон. Его палец лежал на спусковом крючке, но в его голосе было заметно колебание.

— Вы уже схвачены, дурак. Не беспокойся, ничего не случится с тобой и парнем. Согласись, вам будет безопаснее в тюрьме, чем здесь.

Свистящий звук подчеркнул его слова, когда что-то пролетело в нескольких футах над его головой, и сверху посыпались срезанные веточки. «Наши стреляют», — подумал Джейми, рефлекторно приседая на корточки.

Хобсон испуганно дернулся, направив дуло мушкета на Джейми, потом дернулся снова, и его глаза удивленно расширились, а на его груди стал медленно расцветать красный цветок. Он в замешательстве посмотрел вниз на него; ствол его мушкета опустился вниз, словно увядший стебель. Потом он выронил ружье, осел на землю и, прислонившись к стволу поваленного дерева, умер.

Джейми развернулся, все еще не вставая с корточек, и увидел сзади Джорди Чизхолма с лицом, почерневшим от дыма выстрела, и удивленным выражением на нем, словно вопрошающим, как это получилось.

Снова прозвучал выстрел пушки, и ядро, ломая ветки, упало на землю недалеко от Джейми с таким стуком, что он почувствовал содрогание почвы через подошвы своих башмаков. Он бросился на живот и пополз к Хью Фаулзу, который теперь стоял на четвереньках, изрыгая содержимое желудка.

Он схватил Фаулза за руку, игнорируя лужу рвоты, и сильно дернул.

— Идем! — он встал на ноги, подхватив Фаулза за талию, и потащил его к роще позади них. — Джорди! Джорди, помоги мне!

Чизхолм подбежал к ним. Вдвоем они подняли юношу на ноги и полупотащили, полупонесли в укрытие.

Воздух был наполнен острым ароматом сока, медленно сочащегося из обломанных деревьев, и он внезапно подумал об огороде Клэр, раскопанной и вывороченной земле под его ногами и Хобсоне, сидящем возле поваленного дерева с удивленным выражением, все еще сохраняющимся в его глазах. Фаулз пах рвотой и дерьмом. Он надеялся, что пахло от Фаулза.

Ему пришло в голову, что его самого может вырвать от нервного напряжения, и он прикусил язык, снова почувствовав вкус крови, и сжал мускулы живота, пытаясь удержать рвоту.

Кто-то поднялся из кустов слева от него. Он автоматически поднял мушкет, который держал в левой руке, и выстрелил. Когда он прошел сквозь дым от выстрела, то увидел, что тот, в кого он стрелял, развернулся и побежал, налетая на деревья.

Фаулз уже мог стоять на своих ногах, и Джейми отпустил его руку, оставив Джорди поддерживать парня. Он упал на колено, нащупывая порох и пулю, разорвал патрон зубами, ощущая вкус пороха, смешанный с кровью, насыпал его в ствол, утрамбовал, вставил запал, проверил кремень и с чувством удивления отметил, что все это время его руки нисколько не дрожали, но делали свое дело со спокойной ловкостью, словно сами знали, что нужно делать.

Он поднял ствол и оскалил зубы, не осознавая, что делает это. Из-за деревьев появились трое мужчин; он поднял ружье, потом с последним обрывком сознательной мысли перевел его выше и выстрелил над их головами. Они остановились, он бросил мушкет и, выхватив из-за пояса кинжал, с криком бросился на них.

Крик оцарапал его горло, саднящее от дыма.

— Бегите!

Словно со стороны он наблюдал за собой и думал, что именно так поступил Хью Фаулз, и это показалось ему тогда глупым.

— Бегите!

Мужчины разбежались в разные стороны, как вспугнутые перепелки. Действуя как волк, он бросился за самым слабым, перепрыгивая через неровности. Свирепая радость затопила его ноги, расцвела в животе. Он мог бежать вечность; холодный ветер обдувал его лицо и свистел в его ушах, весенняя земля под его ногами пружинила, и он словно летел над травой и камнями.

Человек, которого он преследовал, услышал его бег, оглянулся назад и с воплем ужаса со всей силы врезался в дерево. Джейми бросился на свою добычу и, приземлившись на спину мужчины, почувствовал треск ребер под своими коленами. Захватив горсть сальных от пота волос, он задрал голову человека назад и едва удержался от того, чтобы не перерезать обнаженное беззащитное горло. Он уже чувствовал, как лезвие взрезает плоть, и кровь бьет горячей струей. Он жаждал этого.

Он с трудом сделал глоток.

Очень медленно он отвел кинжал от бешено бьющейся вены. Это движение заставило его задрожать от неудовлетворенной потребности, словно его оттянули от тела женщины, когда его семя было готово извергнуться.

— Вы мой пленник, — сказал он.

Человек уставился на него непонимающим взглядом. Он плакал; слезы проложили дорожки на его грязном лице, и он пытался говорить, но не мог вдохнуть достаточно воздуха с оттянутой назад головой. Джейми вдруг понял, что говорил по-гэльски, и мужчина его не понял.

Медленно он ослабил хватку и заставил себя отпустить голову бедняги. Порывшись в памяти, он нащупал английские слова, похороненные где-то под жаждой крови, пульсирующей в его мозгу.

— Вы… мой… пленник, — справился он, наконец, ловя ртом воздух между словами.

— Да! Да! Не убивайте меня, пожалуйста, не убивайте меня!

Человек под ним сжался, втянув шею в плечи и обхватив ее руками, словно боялся, что Джейми вопьется в нее зубами и перегрызет ему хребет.

Где-то в глубине сознания тот чувствовал неясное желание сделать это, но барабанный бой в его крови уже стихал. По мере ослабления биения в его ушах, он начинал слышать. Ветер больше не пел для него, а отправился по своим делам, беспечный и одинокий, шевеля по пути листву. Слышались отдельные ружейные выстрелы, но гром пушек прекратился.

Пот капал с его подбородка и бровей, и его рубашка была мокрой от пота, издавая сильный резкий запах.

Он медленно слез со своего пленного и встал на колени возле лежащего тела; мускулы его бедер дрожали и горели от усилия. Он почувствовал внезапную невыразимую нежность к человеку и протянул руку, чтобы дотронуться до него, но вдруг его объяло чувство ужаса, которое также неожиданно ушло. Он закрыл глаза и глотнул, чувствуя тошноту; язык, который он укусил, пульсировал болью.

Энергия, которую ему дарила земля, теперь вытекала из его тела через ноги, возвращаясь в почву. Он протянул руку и неловко похлопал пленного по плечу, потом встал на ноги, борясь с омертвевшим от нервного истощения телом.

— Вставайте, — сказал он. Его руки дрожали, и ему понадобилось три попытки, чтобы вложить дирк в ножны.

— Ciamar a tha thu, Mac Dubh? [256]— Ронни Синклер рядом с ним спрашивал, все ли у него в порядке. Он кивнул и отступил, когда Синклер поднял мужчину с земли и заставил его надеть вывернутый наизнанку сюртук. Парами и поодиночке подходили другие: Джорди, Линдсеи, Галлегер, группируясь вокруг него, словно железные опилки возле магнита.

Другие уводили пленных: всего шестерых мужчин, которые выглядели угрюмыми, напуганными или просто смертельно уставшими: все с вывернутыми наизнанку сюртуками, как показателем их статуса. Бледный и несчастный Фаулз был среди них.

Его сознание теперь очистилось, хотя его тело было вялым и тяжелым. У Генри Галлегера была кровавая царапина через весь лоб, один мужчина из Браунсвилла — Лайонел, кажется — держал руку под неестественным углом — очевидно, сломана. Больше, казалось, ранений не было, и это хорошо.

— Спроси, видели ли они МакКензи, — сказал он Кенни Линдсею на гэльском, коротко махнув рукой в сторону пленных.

Стрельба практически прекратилась. Звучали только случайные выстрелы, и стая голубей, шумно треща крыльями, пролетела над их головами.

Никто не видел и не знал Роджера МакКензи. Джейми кивнул, услышав это, и рукавом вытер остатки пота с лица.

— Или он вернется, или нет. Но что случилось, то случилось. Вы действовали великолепно, парни. Идемте.

Глава 66 Необходимая жертва

«Этим вечером мертвые были преданы земле с военными почестями, и три преступника, захваченные в сражении, были повешены перед всей армией. Казнь доставила людям большое удовлетворение; это была необходимая жертва для того, чтобы прекратить ропот солдат, которые настойчиво требовали немедленного совершения правосудия и казни ряда преступников, в сражении с которыми они подвергались опасности и теряли свои жизни и свою кровь.»

«Журнал похода против мятежников» У. Трайон

Роджер сильно дернул веревку, обвязанную вокруг запястий, но добился лишь того, что она еще сильнее впилась в его плоть. Он мог чувствовать горение содранной кожи и влажность на ней, как он решил, от крови, но руки настолько оцепенели, что он не был уверен в своих ощущениях. Его пальцы распухли, как сосиски, и казалось, что кожа на них сейчас лопнет.

Он лежал в тени поваленного дерева, где его бросили Баккли и его товарищи, предварительно связав кисти рук и лодыжки. Он мог бы замерзнуть, так как был весь мокрый от падения в реку, если бы не пытался отчаянно освободиться. Пот бежал по его шее и щекам, горящим от прилива разъяренной крови.

Они заткнули ему рот белым флагом, затолкав его так глубоко, что он чуть не задохнулся, и завязали рот его же шейным платком. Предок или нет, но он собирался искалечить Уильяма Баккли МакКензи, даже если это будет последнее в жизни, что он сможет сделать.

Выстрелы все еще раздавались где-то поблизости, но не залпами, а треском жареной кукурузы. Воздух вонял пороховым дымом, и временами между деревьев что-то свистело, как Бармаглот, [257]взрываясь и осыпая его ветками и листьями. Пушечные ядра?

Некоторое время назад ядро упало на берег реки, зарывшись в грязь, и на время остановило драку. Один из товарищей Баккли вскрикнул и, разбрызгивая воду, помчался прятаться среди деревьев, но второй остался, не обращая внимания на крики и стрельбу. Они вместе с Баккли смогли затолкать голову Роджера под воду и таким образом одолеть его. Он все еще чувствовал жжение речной воды в своих пазухах.

Он сумел подняться на колени, сгорбившись, как гусеница-землемер, но не поднимал голову выше бревна, опасаясь выстрелов. Ярость, бежавшая по его венам, была настолько сильна, что в действительности он не испытывал страха, однако он еще не совсем потерял голову.

Он потерся лицом о грубую кору дерева, пытаясь содрать полотно с лица. Это сработало; шейный платок зацепился за сучок, и он сильно дернул головой, отчего повязка сползла под подбородок. Кряхтя от усилий, он слегка вытолкнул изо рта белый платок, зацепил его за тот же сучок и отвел голову; мокрая тряпка вылезла из его рта, как если бы он был глотателем змей наоборот.

Его затошнило, и он почувствовал, как желчь поднимается в горле. Он жадно глотнул воздух, и его желудок немного успокоился.

Великолепно, теперь он может дышать, что дальше? Стрельба продолжалась; слева от себя он слышал треск кустов, где несколько людей бежали через кустарники.

Топот ног приблизился к нему, и он нырнул за бревно, как раз вовремя, чтобы избежать столкновения с телом, перелетевшим через него. Его новый сосед быстро поднялся на четвереньки и только тут обнаружил его присутствие.

— Ты!

Это был мужчина с черной бородой из окружения Хасбанда. Он уставился на Роджера, и его лицо медленно наливалось кровью. Роджер буквально чувствовал исходящий от него сильный запах страха и гнева.

Черная борода схватил его за грудки и дернул на себя.

— Это твоя вина! Ублюдок!

Со связанными руками и ногами, он не мог сопротивляться, но дернулся, пытаясь освободиться.

— Отпусти, дурак!

Только тогда человек понял, что он связан и от удивления отпустил его. Потерявший равновесие, Роджер упал на бок, больно ободрав лицо о кору дерева. Глаза Черной бороды изумленно расширились, потом сузились от ликования.

— Клянусь папашей, тебя схватили! Разве это не удача! Кто тебя поймал, дуралей?

— Он мой, — низкий голос с шотландским выговором позади них объявил о возвращении Уильяма Баккли МакКензи. — И какую вину ты имеешь в виду?

— Вот это! — Черная борода взмахнул рукой, показывая вокруг. — Этот проклятый краснобай явился утром в лагерь и заявил, что хочет поговорить с Хермоном Хасбандом наедине. Я не знаю, что, во имя ада, он ему сказал, только Хасбанд вышел из хижины сел на свою лошадь, сказал всем идти домой и уехал!

Черная борода впился взглядом в Роджера и, развернувшись, со всей силы врезал ему по лицу.

— Что ты ему сказал, чертова задница! — не ожидая ответа, он повернулся к Баккли, который, нахмурив густые брови, с глубоким интересом переводил взгляд от одного к другому. — Если бы Хермон был с нами, мы могли бы выстоять. Но его отъезд выбил почву из-под наших ног — никто не знал что делать, а когда мы очухались, Трайон потребовал, чтобы мы сдались. Конечно, мы не собирались сдаваться, но мы были не готовы к драке…

Он замолк, когда уловил взгляд Роджера, с неловкостью осознавая, что тот видел его паническое бегство.

Стрельба вокруг прекратилась, и установилась тишина. До Роджера дошло, что сражение не только закончилось, но и было полностью проиграно регуляторами. Что в свою очередь означало, что милиция в скором времени может появиться здесь. Его глаза все еще слезились от удара, но он проморгался и уставился на Черную бороду.

— Я сказал Хасбанду то же, что и говорю вам, — сказал он со всей уверенностью, которую смог изобразить, лежа на земле связанный, как рождественский гусь. — Губернатор настроен решительно. Он хочет подавить восстание, и судя по всему, он это сделал. Если вас заботит ваша шкура, я…

С невнятным рычанием Черная борода схватил Роджера за плечи и попытался разбить его голову о бревно.

Роджер извивался, как угорь. Он отпрянул назад, вырвался из объятий мужчины и боднул его головой, разбив тому нос. Он с удовлетворением услышал хруст кости и хрящей и ощутил поток горячей крови на своем лице, потом упал на локоть, задыхаясь.

Он никогда раньше не применял этот прием, называемый «поцелуем из Глазго», но выполнил его так, как будто пользовался им всю жизнь. Локоть болел ужасно, но ему было все равно. Пусть только Баккли подойдет ближе, и он получит такой же удар головой.

Баккли смотрел на него со смесью веселья и невольного уважения.

— О, даровитый мужик, не так ли? Предатель, соблазнитель чужих жен и хороший драчун, все в одном человеке.

Черная борода вскочил, глотая кровь, бегущую из его носа, но Роджер не обратил на него внимания. Он внимательно следил за Баккли; он знал, какого мужчину из двух ему следует опасаться.

— Человек, уверенный в своей жене, не должен беспокоиться, что кто-то сможет соблазнить ее, сказал он, немного умерив свой гнев. — Я уверен в своей жене и не нуждаюсь в твоей, amadain. [258]

Смуглый и раскрасневшийся от борьбы, Баккли покраснел еще сильнее, его щеки приобрели бордовый цвет. Однако он сохранял самообладание и глядел на Роджера с усмешкой.

— Женат, не так ли? Твоя жена, должно быть, уродина, если ты увиваешься вокруг моей. Или она выгнала тебя из своей постели, потому что ты не можешь прилично ее обслужить?

Веревка на запястьях напомнила Роджеру, что он находится не в том положении, чтобы пикироваться. Он с усилием воздержался от дальнейших высказываний и проглотил слова, вертящиеся на кончики языка. На вкус они показались ему отвратительными.

— Если не хочешь сделать свою жену вдовой, самое время уходить, — сказал он и кивнул головой в сторону, откуда доносились удаленные голоса. — Битва закончена, и вы проиграли. Не думаю, что они намерены брать пленников.

— Они взяли нескольких, — Баккли хмуро смотрел на него, не зная как поступить. «Вариантов у него немного», — подумал Роджер; Баккли должен отпустить его, оставить связанным или убить. Любой вариант из первых двух был для него приемлемым. Что касается третьего, ну что ж, если бы Баккли хотел его убить, он уже давно был бы мертв.

— Тебе лучше уйти, пока есть время, — предложил ему Роджер. — Твоя жена будет беспокоиться.

Было ошибкой упомянуть Мораг снова. Лицо Баккли еще больше потемнело, но прежде чем он смог что-то сказать, появилась его жена в сопровождении мужчины, который ранее помог связать Роджера.

— Уилл! О, Вилли! Слава Богу, ты жив! Ты не ранен? — она выглядела бледной и встревоженной; маленький ребенок у нее на руках, как обезьянка, цеплялся за ее шею. Несмотря на ношу, она протянула руку, чтобы убедиться, что муж цел.

— Не волнуйся, Мораг, — ответил Баккли грубо. — Я не ранен.

Однако он погладил ее руку и неловко поцеловал в лоб.

Игнорируя эту нежную встречу, товарищ Баккли потыкал Роджера носком башмака.

— Что делать с ним, Бак?

Тот заколебался, отвлеченный на мгновение от жены. Мораг, увидев Роджера на земле, приглушенно вскрикнула и зажала рот рукой.

— Что ты наделал, Вилли? — закричала она. — Отпусти его, ради Святой девы!

— Нет. Он гнусный предатель, — Баккли поджал губы, очевидно, рассерженный словами жены.

— Нет, не может быть! — крепко прижимая к себе сына, Мораг с тревожной складкой между бровей наклонилась над Роджером. Увидев его связанные руки, она ахнула и повернулась к мужу.

— Уилл, как ты можешь так обращаться с этим человеком, после того как он спас твою жену и твоего ребенка!

«Ради Бога, Мораг, отступись!» — подумал Роджер, увидев, как Баккли сжал кулаки. Он был очень ревнивым ублюдком, и то что, он оказался на проигравшей стороне, еще более усугубляло его гнев.

— Убирайся прочь, Мораг, — сказал Баккли, выражая мысль Роджера, но менее галантным языком. — Это не место для тебя и ребенка, уходите.

Черная борода, оправившийся к этому времени, встал рядом с Баккли и, осторожно прижимая руку к распухшему носу, злобно уставился на Роджера.

— Перерезать ему горло и покончить с этим, — он подчеркнул свое мнение ударом по ребрам Роджера, и тот загнулся, как креветка.

Мораг издала громкий крик и пнула Черную бороду по голени.

— Оставь его!

Черная борода от неожиданности взвизгнул и отпрыгнул назад. Второй компаньон, казалось, счел происшествие забавным, но быстро задушил смех, когда Баккли кинул на него яростный взгляд.

Мораг уже стояла на коленях с маленьким ножом в руке и пыталась одной рукой разрезать веревку на запястьях Роджера. Как бы он ни ценил ее добрые намерения, Роджеру не хотелось, чтобы она пыталась помочь ему. Было совершенно очевидно, что ревность прочно владела душой Уильяма Баккли МакКензи и сияла в его глазах зеленой яростью.

Баккли схватил жену за руки и вздернул на ноги. Испуганный ребенок стал вопить.

— Оставь, Мораг! — прорычал ее муж. — Уходи немедленно!

— Да, уходи! — с негодованием вмешался Черная борода. — Нам не нужна твоя помощь, грязная ведьма!

— Не разговаривай так с моей женой! — развернувшись, Бакли ударил кулаком Черную бороду в живот. Мужчина осел, открывая и закрывая рот с комичным видом. Роджер даже испытал некоторое сочувствие к нему; кажется, Черной бороде было лучше не встречаться ни с одним из МакКензи.

Другой их компаньон, зачаровано наблюдавший за происходящим, воспользовался случаем и вмешался, кивая на Мораг, которая пыталась успокоить ребенка.

— Что бы ты ни собирался сделать, Бак, делай это быстрее, и уходим, — он с опаской поглядел на реку. Судя по голосам, в их направлении двигались несколько мужчин. Милиция ловит пленных? Роджер надеялся на это.

— Да, — Баккли взглянул в направлении шума, потом повернулся к жене. Он взял ее за плечи, но мягко.

— Уходи, Мораг. Со мной все будет в порядке.

Она услышала нотку мольбы в его голосе, и ее лицо смягчилось. Однако она не ушла, а перевела взгляд с мужа на Роджера, который сейчас отчаянно пытался передать ей свою мысль.

«Уходи, ради Бога, женщина, прежде чем ты не прикончила меня!»

Мораг повернулась к мужу, решительно сжав челюсти.

— Я уйду. Но ты, Уильям Баккли МакКензи, поклянешься мне, что не тронешь и волоска на голове этого человека!

Глаза Баккли слегка расширились, а ладони сжались в кулаки, но Мораг стояла на своем, маленькая и непоколебимая.

— Поклянись! — сказала она. — Клянусь именем Святой девы, я не стану делить постель с убийцей!

Чувствуя себя не в своей тарелке, Баккли перевел взгляд от угрюмого мужчины с черной бородой на второго компаньона, который стоял, переминаясь с ноги на ногу, словно срочно захотел в туалет. Милиция придвигалась все ближе. Потом он посмотрел на жену.

— Хорошо, Мораг, — сказал он хрипло и слегка подтолкнул ее. — А теперь уходи!

— Нет, — она схватила руку мужа и потянула к себе. Маленький Джемми уже успокоился и, положив голову на плечо матери, громко сосал свой палец. Мораг положила руку мужчины на голову мальчика.

— Поклянись, головой сына, Вилли, что ты не покалечишь и не убьешь этого человека.

Роджер мысленно поаплодировал ее жесту, но боялся, что она зашла слишком далеко. Баккли напрягся, и кровь снова бросилась ему в лицо. Спустя мгновение, он, однако, кивнул головой.

— Я клянусь, — произнес он спокойно и опустил руку. Лицо Мораг расслабилось и, больше не разговаривая, она развернулась и ушла, прижимая ребенка к груди.

Роджер выдохнул. Боже, какая женщина! Он неистово надеялся, что она и ее ребенок будут в безопасности — хотя, если ее тупоголовый муж хочет упасть в яму и сломать себе шею…

Уильям Баккли, сузив зеленые глаза в размышлении, смотрел на него и не обращал внимания на нетерпение своего товарища.

— Давай, Бак! — мужчина оглянулся через плечо в направлении милиционеров, прочесывающих заросли. — Времени нет. Говорят, что Трайон намерен вешать пленных, и у меня нет никакого желания попасться им.

— Вот как? — произнес Баккли вполголоса. Он смотрел в глаза Роджера, и тому показалось, что в глазах мужчины зашевелилось что-то знакомое. Холодок пробежал по его спине.

— Он прав, — сказал он Баккли, кивнув на другого мужчину. — Уходите. Я не выдам тебя, ради твоей жены.

Баккли в раздумье скривил губы.

— Нет, — произнес он, наконец. — Я не думаю, что ты сможешь выдать меня.

Он наклонился и поднял с земли мокрый и грязный платок, призванный служить белым флагом. — Иди, Джонни. Присмотри за Мораг. Встретимся позже.

— Но, Бак…

— Иди! Я в безопасности, — с легкой улыбкой, не спуская глаз с Роджера, Баккли затолкал руку в свой карман и вытащил маленький кругляшок из серебристого металла. С некоторым потрясением Роджер признал свой милицейский значок с грубо выбитыми буквами «ОФ», чернеющими на оловянном диске.

Подбрасывая значок на ладони, Баккли повернулся к Черной бороде, который снова заинтересовался происходящим.

— У меня есть мысль относительного нашего общего друга, — он кивнул головой на Роджера. — Ты со мной?

Черная борода перевел взгляд на Роджера, потом снова на МакКензи, и медленная улыбка расцвела у него под красным опухшим носом. Холодок предчувствия, пробежавший вниз по спине Роджера, внезапно превратился в страх.

— Помогите! — взревел он. — На помощь, милиция! На помощь!

Он перекатился, избегая рук мужчин, но Черная борода вцепился в его плечи. Из-за деревьев послышались крики и топот бегущих ног.

— Нет, сэр, — сказал Уильям МакКензи, становясь рядом с ним на колени. Он железной хваткой ухватил его за подбородок, заглушая его вопли и заставляя открыть рот. — Я не думаю, что ты станешь говорить.

С небольшой улыбкой он засунул бывший флаг ему в горло и завязал рот изодранным шейным платком.

Потом встал, зажимая милицейский значок в руке. Когда кусты раздвинулись, он повернулся в их сторону и замахал рукой, приветствуя милиционеров.

Глава 67 После сражения

«Сейчас половина третьего. Враг полностью разбит, и армия находится в пяти милях от лагеря, хотя весьма желательно, чтобы она незамедлительно вернулась в свой лагерь на Аламансе. Оттуда были срочно высланы пустые фургоны для транспортировки убитых и раненных лоялистов, а также для доставки некоторых раненных мятежников, которым несмотря на это была оказана помощь и их раны были перевязаны.»

«Журнал похода против мятежников» У. Трайон

Мушкетная пуля раздробила локоть Дэвида Уингейта. Очень неудачно. Если бы пуля попала на дюйм выше, она сломала бы кость, но вылечить ее было бы гораздо легче. Я сделала полукруглый разрез с внешней стороны сустава и выскребла из капсулы расплющенную пулю и осколки костей. Хрящ был сильно поврежден, а сухожилие бицепса полностью оторвано. Я могла видеть его серебристый конец, который глубоко зарывался в темно-красную плоть мускула.

Я задумчиво покусала нижнюю губу. Если я оставлю все как есть, рука останется неподвижной навсегда. Если я смогу прикрепить оторванное сухожилие и хорошо собрать кости в суставной сумке, то, возможно, он сможет ею пользоваться, хотя и ограниченно.

Я огляделась вокруг; окружение напомнило мне станцию скорой помощи — повсюду лежали тела, инструменты и окровавленные повязки. Большинство тел шевелилось, слава Богу, даже если они просто стонали или ругались. Один мужчина был уже мертв, когда товарищи донесли его до лагеря, и теперь он, завернутый в одеяло, тихо лежал под деревом.

Большинство ран, которые я обрабатывала, были легкими, хотя двое мужчин имели серьезные пулевые ранения, и все что я могла — это держать их в тепле и надеяться на лучшее. Брианна каждые несколько минут проверяла их на предмет шока и лихорадки, а в промежутках поила водой с медом тех, чьи раны были не так тяжелы. «Лучше, чтобы она была занята», — думала я, и она непрестанно двигалась, но ее лицо было похоже на один из утренних цветков дикой виноградной лозы, которая вилась по кустам позади меня — такое же белое и закрытое, отгородившееся от ужаса наступающего дня.

Сразу же после окончания сражения я была вынуждена ампутировать ногу одному раненому. Это был мужчина из отряда Мерсера, который стоял лагерем рядом с нами, и в котором не было своего хирурга. Срикошетивший осколок мины практически оторвал ему ступню, и мускулы голени свисали с раздробленной кости кровавыми лохмотьями. Я думала, что она упадет в обморок, когда тяжелая стопа упала в грязь возле ее ног. Она, наверное, сама так полагала, но чудом осталась стоять, поддерживая пациента, который действительно потерял сознание — спасибо, Господи, за это маленькую милость — пока я с сумасшедшей скоростью прижигала сосуды и перевязывала обрубок.

Джейми не было; он привел своих людей, крепко обнял меня и яростно поцеловал, потом уехал вместе с Линдсеями, чтобы отвести пленных к губернатору, а по пути поспрашивать о Роджере.

Возвращение Джейми порадовало мое сердце, но страх за Роджера тяжестью лежал в груди. Я, однако, могла игнорировать его, пока работала. Отсутствие новостей вовсе не представлялось мне хорошей новостью, и я приветствовала реальность, когда я могла заниматься раненными, убегая от воображения.

Ничего иного не было важнее в данный момент. Мужчины все еще прибывали, и Бри присматривала за ними. Если кто-то из них будет нуждаться в моей помощи, она позовет меня. «Хорошо, — решила я. — Стоит попытаться. Терять нечего; это доставит мистеру Уингейту больше боли, но если он согласен…»

Он был бледен, как воск, и весь вспотел, но держался на ногах. Он кивнул в знак согласия, и я снова дала ему бутылку с виски, которую он поднес ко рту здоровой рукой так, словно это был эликсир жизни. Я позвала одного из мужчин, чтобы тот держал руку Уингейта, и быстро разрезала кожу выше локтя в форме перевернутой буквы «Т», оголяя нижний конец бицепса. Потом я взяла свои самые длинные щипцы и стала вытаскивать ими одну за одной нити порванного сухожилия. Вытянув их достаточно, чтобы можно было использовать шовные нити, я приступила к тонкой работе соединения разорванных концов.

Я потеряла связь с внешним миром, сосредоточив все свое внимание на работе. Я неясно слышала капание жидкости у моих ног, но не имела представления, что это было: пот, бегущий по моим рукам и лицу, кровь из руки пациента, или то и другое вместе. Было бы хорошо иметь в помощь обученную медсестру, но за неимением таковой, я обходилась только своими руками. Но все же у меня была прекрасная хирургическая игла и тонкие нити прокипяченного шелка, и потому стежки получались маленькие и аккуратные; их черный зигзаг крепко держал скользкую мерцающую ткань. Обычно для внутренних швов я использовала кетгут, нити которого постепенно распадаются и поглощаются телом, но сухожилия заживают медленно — если вообще заживают — поэтому я не могла рисковать. Шелковые стежки продержаться достаточно долго — и я молилась — не вызовут дополнительных проблем.

Когда самая трудная часть была сделана, время пошло снова. Я смогла сказать несколько успокоительных слов Дэвиду, который храбро выдержал операцию. Он кивнул и предпринял слабую попытку улыбнуться, хотя зубы его были сжаты, а щеки влажны от слез. Он закричал, когда я промыла рану разбавленным спиртом — они всегда кричали, не могли сдержаться бедняжки — потом затих, дрожа, пока я сшивала разрезы и перевязывала рану.

Для этого не требовалось большого умения, и у меня появилось возможность обратить внимание на окружающих. Я услышала, как несколько мужчин позади меня обсуждали сражение, восхваляя губернатора Трайона.

— Ты видел это? — спросил один из них нетерпеливо. — Он действительно сделал, как говорят?

— Пусть меня выпотрошат и зажарят на завтрак, если это не так, — напыщенно ответил его товарищ. — Видел своими собственными глазами. Он проехал в ста ярдах от этих свиней и приказал им сдаться. Они не отвечали, а переглядывались между собой, как будто не знали, кто из них будет говорить. Потом кто-то закричал, что, черт побери, они никогда не сдадутся. Тогда губернатор нахмурился, как грозовая туча, и пришел в ярость. Он высоко поднял меч и махнул им, закричав: «Стреляйте в них!»

— И они стали стрелять?

— Нет, мы не стреляли, — вставил другой голос довольно сухим тоном. — Ты станешь обвинять нас за это? Сорок шиллингов за вступление в милицию — это одно дело, но хладнокровно стрелять в людей, которых знаешь — другое. Думаете, кого я увидел напротив? Двоюродного брата моей жены, который нагло усмехался мне. Я не говорю, что этот мошенник — любимчик моей семьи, но как я вернусь домой и скажу моей Салли, что я сделал несколько отверстий в ее кузене Милларде?

— Лучше, чем если бы кузен Миллард сделал дырки в тебе, — сказал первый голос с заметной усмешкой, и мужчина рассмеялся.

— Совершенно верно, — согласился он. — Ну, мы и не стали смотреть, дойдет ли дело до этого. Губернатор покраснел, как индюк, когда мужчины заколебались. Он привстал на стременах, размахивая мечом, и закричал: «Огонь, черт вас побери! Стреляйте в них или в меня!»

Рассказчик с большим энтузиазмом изобразил эпизод, и со стороны слушателей раздался одобрительный ропот.

— Да, вот это солдат! — заявил один голос, сопровождаемый единодушным одобрением.

— И вот мы начали стрелять, — продолжил рассказчик, и по его голосу было понятно, что он слегка пожал плечами. — Все закончилось довольно быстро. Кузен Миллард очень быстрый, он удирал, как заяц. Ублюдок в мгновение ока исчез с глаз долой.

Раздался смех, и я улыбнулась, похлопав Дэвида по плечу. Он тоже слушал рассказ, который немного отвлек его от боли.

— Нет, сэр, — вмешался другой мужчина. — Полагаю, что Трайон на этот раз настроен решительно. Я слышал, что он собрался повесить вожаков регуляторов прямо на поле битвы.

— Он, что? — я развернулась к нему с повязкой в руке.

Разговаривающие мужчины с удивлением уставилась на меня.

— Да, мэм, — ответил один, дотронувшись до полей своей шляпы. — Человек из отряда Лиллингтона сказал мне об этом; он отправился посмотреть на забаву.

— Забава, — пробормотал другой мужчина и перекрестился.

— Позор, если он повесит квакера, — заметил третий. — Старый Хасбанд — настоящий ужас в печати, но он не мятежник. И не Джеймс Хантер, и не Ниниан Гамильтон.

— Возможно, он повесит кузена Милларда, — пошутил другой и с усмешкой подтолкнул соседа. — Тогда ты избавишься от него, а твоей жене останется только обвинять губернатора.

Раздался взрыв смеха, и я вернулась к своей работе, отчаянно пытаясь выкинуть из головы мысли о том, что происходило на поле битвы.

Война — это всегда плохо, даже когда она необходима. Хладнокровная месть победителя казалась мне чем-то немыслимым. Однако с точки зрения Трайона она могла быть необходимой. Битва закончилась быстро и была относительно малокровной. На моем попечении находилось не более двадцати раненных, и только один умер. Были еще раненные у других врачей, но из комментариев окружающих следовало, что это было бегство, а не резня; милиционеры в общей массе не горели желанием убивать сограждан, являлись ли те их родственниками или нет.

Это означало, что большинство регуляторов не пострадало. Я понимала, что губернатор мог ощущать необходимость в решительном жесте, чтобы закрепить победу, напугать оставшихся в живых и погасить раз и навсегда тлеющий фитиль мятежного движения.

Уловив уголком глаза движение и услышав топот конских копыт, я взглянула в том направлении; Бри рядом со мной тоже вскинула голову, и мы увидели, что Джейми вернулся вместе с Мурдо Линдсеем, который сидел за его спиной. Оба мужчины спешились; Джейми отослал Мурдо позаботиться о Гидеоне и подошел ко мне.

По тревожному выражению на его лице я поняла, что у него не было никаких новостей о Роджере. Он взглянул мне в лицо и увидел там ответ на свой невысказанный вопрос. Его плечи на мгновение поникли, потом решительно расправились.

— Я поеду поищу его в поле, — сказал он мне негромко. — Я уже отправил запросы во все отряды. Если его обнаружат, нас сразу же известят.

— Я с тобой, — Брианна уже сняла свой замызганный передник, скомкав его.

Джейми поглядел на нее, потом кивнул.

— Да, девочка, конечно. Только подожди немного, я найду маленького Джоша, чтобы он помогал твоей матери.

— Я приготовлю лошадей.

Ее движения были быстрыми и судорожными, без ее обычного изящества. Она уронила бутылку с водой и сделала несколько неуклюжих попыток поднять ее. Я забрала бутылку, прежде чем она уронит ее снова, и сильно сжала ее руку.

Уголок ее рта задрожал, когда она посмотрела на меня, и я подумала, что это не от того, что она хотела улыбнуться.

— С ним все будет в порядке, — сказала она. — Мы найдем его.

— Да, — сказала я, отпуская ее руку. — Я знаю, вы найдете.

Я смотрела ей вслед, когда она бежала через поляну, приподняв юбку, и чувствовала, как страх тяжелым камнем смещается в живот.

Глава 68 Казнь

Роджер медленно пришел в сознание, ощущая пульсирующую боль и ужасную жажду. Он понятия не имел, где находится, и как он здесь оказался, но слышал голоса, много голосов, произносящих что-то за пределами его понимания, словно пронзительным диссонансом пели гарпии. На мгновение ему показалось, что голоса звучали в его голове. Он даже мог видеть их, в виде небольших коричневых существ с кожаными крыльями и острыми зубами, который сталкивались друг с другом в своем беспорядочном метании, и от этого маленькие бомбы взрывались за его веками.

Он чувствовал горящий шов, по которому раскалывалась от давления его голова. Он хотел, чтобы кто-нибудь пришел и раскрыл его череп, выпустив голоса наружу, оставив лишь пустой свод сияющей кости.

Он не понял, когда открыл глаза, и некоторое время оцепенело смотрел на происходящее вокруг, считая его только частью хаоса, творящегося в его голове. Люди толпились перед ним в море вращающихся цветов: голубого, красного, желтого, смешанных с зелеными и коричневыми пятнами.

Дефект зрения лишал его перспективы и заставлял видеть все фрагментарно — отдаленное скопление голов, плавающих как связка волосатых шаров, рука, машущая темно-красной тряпкой, по-видимому, отделенная от тела. Несколько пар ног рядом с ним… он сидит на земле? Да. Муха прогудела рядом и села на его верхнюю губу. Он рефлекторно дернулся, чтобы согнать ее, и осознал, что в действительности он не спал и все еще был связан.

Его руки занемели и уже не чувствовали ничего, но боль билась в мускулах его плеч. Он потряс головой, пытаясь прочистить ее. Это было ошибкой. Ослепительная молния пронзила его голову, вызвав обильные слезы.

Он моргнул и глубоко вздохнул, желая удержать чувство реальности и прийти в себя. «Сконцентрируйся, — приказал он себе. — Держись». Поющие голоса исчезли, оставив негромкий шум в ушах. Но разговоры продолжались, и теперь он знал, что они реальны. Он мог уловить отдельные слова и удержать их в голове, пытаясь определить их значение.

— Пример.

— Губернатор.

— Веревка.

— Моча.

— Регуляторы.

— Тушеное мясо.

— Нога.

— Повесить.

— Хиллсборо.

— Вода.

«Вода». Это имело смысл. Он знал воду. Он ужасно хотел воды. Его горло пересохло, во рту как будто было что-то напихано… в нем действительно было что-то напихано, он попытался глотнуть и чуть не задохнулся.

«Губернатор». Повторно произнесенное слово заставило его взглянуть вверх. Он закрепил свое колеблющееся внимание на лице, худом и темном от жесткого выражения.

— Вы уверены? — сказало лицо. Уверен, в чем? Он ни в чем не был уверен, кроме того, что ему плохо.

— Да, сэр, — ответил другой голос, и он увидел, что рядом с первым выплыло еще одно лицо с густой темной бородой. Оно казалось знакомым. — Я видел его в лагере Хермона, с которым он разговаривал. Спросите у пленных, они подтвердят.

Первая голова кивнула, потом повернулась, обращаясь к кому-то более высокому. Глаза Роджера тоже двинулись следом, и он дернулся, когда увидел, как зеленые глаза холодно взглянули на него.

— Это Джеймс МакКуистон, — сказал зеленоглазый мужчина, кивнув в подтверждение. — Из Хаджин-Ферри.

— Вы видели, что он сражался? — первый человек теперь был виден полностью, офицер около сорока лет. В центр внимания Роджера попало слово «Джеймс МакКуистон». Он слышал о МакКуистоне… но что?

— Он убил мужчину из моего отряда, — сказал зеленоглазый гневным голосом. — Хладнокровно застрелил его, когда тот раненный лежал на земле.

Губернатор, это, должен быть, губернатор… Трайон! Это его имя!

Губернатор кивнул с хмурым выражением на лице.

— Возьмите также его, — произнес он, отворачиваясь. — Трех пока достаточно.

Двое мужчин, одетых в военные мундиры, схватили Роджера и вздернули на ноги, потом потащили волоком. Он попытался вырваться и найти этого зеленоглазого дьявола, как же его зовут? Но его дернули и потащили на возвышенность с огромным дубом.

Дуб был окружено морем людей, но они расступились, давая дорогу Роджеру и его конвоирам. Чувство необходимости вернулось к нему, сверля под черепом, словно там бегали муравьи.

«МакКуистон, — думал он, когда имя внезапно возникло в его памяти. — Джеймс МакКуистон».

МакКуистон был одним из незначительных лидеров регуляторов, представителем от Хаджин-Ферри, чьи пламенные угрозы и обвинения были напечатаны в бюллетене, который Роджер видел.

Проклятие, этот зеленоглазый… Баккли! Это был Баккли. Чувство облегчения от того, что он вспомнил его имя, сменилось потрясением, когда он понял, зачем Баккли назвал его МакКуистоном. Почему…

У него не было даже времени, чтобы сформулировать вопрос, когда последний ряд людей раздвинулся, и он увидел лошадей под деревом; над их пустыми седлами с ветвей дуба свисали петли.

Лошадей держали под уздцы, пока мужчин усаживали в седла. Листья коснулись его щеки, веточки запутались в волосах, и он инстинктивно наклонил голову, чтобы не повредить глаз.

На некотором расстоянии, на краю полянки он увидел фигуру женщины, полускрытую толпой, но с безошибочно узнаваемой фигуркой ребенка на руках; маленькая мадонна в коричневом. Ее вид заставил его резко выпрямиться; ему вспомнилась Бри с Джемми на руках.

Он резко бросился вбок и заскользил с седла. Руки поймали его и затолкали назад, сильно ударив по лицу. Он потряс головой, стряхивая слезы с глаз, и сквозь размытое пятно увидел, что мадонна в коричневом толкнула свою ношу кому-то в руки и, приподняв юбки, бросилась бежать, словно сам дьявол преследовал ее.

Что-то упало на его грудь, тяжелое и сколькое, как змея. Колючая пенька коснулась его шеи, затягиваясь на горле, и он закричал сквозь кляп.

Он боролся, не думая о возможности и последствиях, побуждаемый отчаянным инстинктом выжить, не обращая внимания на истекающие кровью запястья и мучительную боль в мускулах. Его бедра сжали бока лошади с такой силой, что она протестующе взбрыкнула. Он натягивал стягивающие его веревки с силой, которую никогда в себе не предполагал.

На поляне заплакал ребенок и стал звать свою мать. Толпа притихла, и крики ребенка раздавались очень громко. Черный воин сидел на лошади, высоко подняв в руке меч. Он, казалось, что-то говорил, но Роджер ничего не слышал из-за рева крови в его ушах.

Кости его запястий трещали, и полоса жидкого жара пробежала по одной руке, когда мускул на ней порвался. Меч упал со вспышкой отраженного от лезвия света. Его ягодицы скользнули по лошадиному крупу, ноги беспомощно обвисли, и вес потянул его вниз.

Мучительный толчок…

И он закрутился, задыхаясь и борясь за глоток воздуха; его пальцы царапали веревку, глубоко впившуюся в плоть. Его руки освободились, но было слишком поздно, он не мог чувствовать их, не мог управлять ими. Его пальцы скользили на крученой веревке, бесполезные, оцепенелые и нечувствительные словно деревяшки.

Он висел, дергая ногами, и слышал отдаленный ропот толпы. Он пинался и брыкался, цепляясь пальцами за горло. Грудь его напряглась, спина выгнулась, а в глазах засверкали маленькие черные молнии. Он обратился к Богу, но не услышал в себе молитвы о милосердии, только крик «Нет!», отдававшийся эхом в его костях.

Потом упрямый инстинкт оставил его, и он почувствовал, что его тело ослабло, вытягиваясь вниз к земле. Прохладный ветерок охватил его, и он ощутил теплые испражнения, побежавшие по его ногам. Сияющий свет вспыхнул в его глазах, и он не слышал больше ничего, кроме разрыва своего сердца и отдаленных криков осиротевшего ребенка.

Глава 69 Чрезвычайная ситуация

Джейми и Бри были готовы ехать. Многие мужчины, уставшие и закопченные пороховым дымом, выразили желание присоединиться к поискам, что заставило Бри закусить губу. Я была уверена, что она испытывал благодарность за предложенную помощь, но для подготовки большой поисковой группы требовалось время, и я видела, как нетерпение вспыхивало красными пятнами на ее скулах, пока оружие заряжалось, фляжки заполнялись, сброшенная обувь снова натягивалась на ноги.

«Маленький Джош» немного побаивался своего нового статуса помощника хирурга, но он все-таки был конюхом и привык ухаживать за больными лошадьми. «Единственная разница, — сказала я ему, заставив его улыбнуться, — в том, что люди, могут сказать, что у них болит».

Я мыла руки, чтобы начать зашивать содранную кожу на голове милиционера, когда услышала какой-то непривычный шум на краю луга за моей спиной. Джейми тоже услышал его; он повернул голову, потом стремительно направился в ту сторону.

— В чем дело? — я повернулась и увидела молодую женщину, которая, наклоняясь на один бок, бежала к нам. Она была маленькой и страшно хромала, по-видимому, один башмак она где-то потеряла, но продолжала бежать, сопровождаемая Мурдо Линдсеем, который что-то говорил ей успокоительным тоном.

— Фрейзер, — услышала я ее задыхающийся голос. — Фрейзер!

Она оставила Мурдо и стала проталкиваться между стоящими мужчинами, разглядывая их лица. Ее каштановые волосы растрепались и были полны листьев, а лицо было поцарапано и в крови.

— Джеймс… Фрейзер… я должна… это вы? — она ловила ртом воздух; грудь ее резко вздымалась, а лицо было темно-красное, словно она была близка к удару.

Джейми вышел вперед и взял ее за руку.

— Я Джейми Фрейзер, девушка, — произнес он. — Вы хотите мне что-то сказать?

Она кивнула, задыхаясь, но не могла произнести ни слова. Я торопливо налила в чашку воды и подала ей, но она яростно покачала головой, указывая рукой в направлении реки.

— Род… жер, — выдавила она, глотая воздух, как выброшенная на берег рыба. — Роджер МакКен… зи.

Прежде чем последний слог вылетел из ее рта, Брианна была уже возле нее.

— Где он? Он ранен? — она схватила молодую женщину за руку, и добиваясь ответа и поддерживая ее.

Голова женщины моталась от потери сил, но она смогла выкрикнуть: «Вешают… они… они его повесили! Губернатор!»

Брианна отпустила ее и бросилась к лошадям. Джейми уже был там, отвязывая ее лошадь с выражением такой же интенсивной сосредоточенности, как перед битвой. Без слов он наклонился, сцепив пальцы рук; Брианна вставила в них ногу и запрыгнула в седло, тотчас отправив коня в галоп. Гидеон с Джейми догнали ее через несколько секунд, и оба всадника исчезли в ивах.

Я что-то произнесла вполголоса, не осознавая проклятие или молитву, потом всучила иглу с нитью в руки пораженного Джоша, схватила чемоданчик скорой помощи и бросилась к своей кобыле. Женщина с каштановыми волосами упала на траву, и ее вырвало.

Через короткое время я догнала их. Мы не знали точно, где Трайон проводил судилище, и бесценное время терялось, когда Джейми был вынужден останавливаться снова и снова, выспрашивая направление к месту казни. Ответы часто были запутанными и противоречащими друг другу. Бри была погружена в себя и слегка дрожала, как стрела на тетиве, готовая к полету, но не знающая куда лететь.

Я пыталась подготовить себя к любому повороту событий, включая самый худший. Я понятия не имела, насколько растянутую церемонию суда мог проводить Трайон, или как много времени будет между вынесением приговора и казнью. «Не очень много», — подумала я. Я знала Трайона достаточно хорошо, чтобы понимать — он никогда не действовал, не подумав, но, приняв решение, он действовал стремительно.

Что касается почему… здесь мое воображение полностью отказывало. Я могла только надеяться, что женщина была не права, что она приняла за Роджера кого-то другого. Однако я так не думала, как и Брианна, которая яростно понукала лошадь на болотистом участке и выглядела так, словно была готова соскочить с седла и тянуть ее за собой.

День клонился к концу, и тучи комаров окружили нас, но Джейми не делал ни жеста, чтобы отогнать их. Его плечи застыли, как каменные, придавленные грузом знания. И именно это, а также мои страхи сказали, что, скорее всего, Роджер был мертв.

Мысли стучали в моей голове, как отбойный молоток. До сих я поддавалась только кратким приступам отчаяния, когда смотрела на белое лицо Брианны, думала о маленьком осиротевшем Джемми, слышала в отдалении мягкий глубокий смех Роджера и его песни в моем сердце. Я не пыталась избавиться от мыслей — это было невозможно. Но я знала, что я не сломаюсь, пока не увижу его тело.

Даже тогда я не позволю моему срыву вырваться наружу. Брианна будет нуждаться во мне. Джейми поддержит ее, как скала, и сделает все, что нужно, но позже он тоже будет нуждаться во мне. Никто не может освободить его от чувства вины, которую, я знала, он испытывает, но я, по крайней мере, могла стать его исповедником и его просителем перед Брианной. Мой траур может подождать достаточно долго, я надеюсь.

Заросли расступились, открывая широкий луг, и Джейми послал Гидеона в галоп. Наши тени летели по траве, как летучие мыши; звук лошадиных копыт терялся в гомоне собравшейся толпы.

На возвышении в дальнем конце луга рос огромный дуб, его весенние листья ярко зеленели в лучах заходящего солнца. Моя лошадь проскочила мимо группы мужчин, и я увидела их — три фигуры, свисающие с ветвей в глубокой тени дуба. Молоток в моей голове ударил в последний раз, и мое сердце треснуло, как лед.

Слишком поздно.

Это была неумелая казнь. Не имея в своем распоряжении профессиональных воинов, Трайон не смог найти палача с необходимыми навыками. Троих осужденных посадили на лошадей, накинув им на шее веревки, свисающие с ветвей, и по сигналу вывели животных из-под них, оставив тела раскачиваться в воздухе.

Только один оказался достаточно удачлив, чтобы сломать шею и умереть в то же самое мгновение. Это был не Роджер.

Другие умирали медленно. Тела были искривлены, удерживаемые узами в заключительных конвульсиях борьбы. Один человек… одно тело было снято, и его на руках пронес мимо меня мужчина, по-видимому, брат. Их лица почти не отличались: оба искаженные и потемневшие, каждое от своей собственной муки. Они использовали первую попавшую под руки веревку; она была новой и не растянутой. Пальцы ног Роджера почти касались земли, так как он был выше остальных повешенных. Его руки были свободны, и ему удалось протолкать пальцы одной руки под веревку. Они были практически черными из-за недостатка кровообращения. Я не могла глядеть на его лицо, вместо этого я смотрела на Брианну, белую и неподвижную, с застывшим, как у мертвеца, лицом.

Лицо Джейми было таким же, но если у Брианны глаза были пусты от шока, его глаза горели, как два черных отверстия в черепе. Он на мгновение остановился перед Роджером, перекрестился и что-то тихо произнес по-гэльски. Потом вытащил из-за пояса дирк.

— Я подержу его. Перережь веревку, девочка, — Джейми вручил кинжал Брианне, не глядя на нее, и, подойдя ближе, обхватил тело за талию, приподняв его, чтобы ослабить натяжение веревки.

Роджер застонал. Джейми замер, и его глаза, круглые от шока, метнулись ко мне. Это был очень слабый звук, и только реакция Джейми убедила меня, что я действительно слышала его. Стон также слышала Брианна. Она подскочила к веревке и стала пилить ее с молчаливым безумством, а я замерла, хотя мысли в моей голове неслись с сумасшедшей скоростью.

Может быть, нет. Может быть, это только звук выходящего из потревоженного тела воздуха. Но нет, это не так; глядя на лицо Джейми, держащего Роджера, я поняла, что это был не воздух.

Я бросилась вперед, протягивая руки, когда тело Роджера стало падать, и поймала его голову в колыбель моих ладоней, придерживая ее, пока Джейми опускал тело на землю. Он был холоден, но тверд. Конечно, он должен быть таким, если живой, но я ожидала прикосновения к вялой мертвой плоти, и шок от ощущения жизни под моими руками был значителен.

— Доску, — произнесла я, не способная дышать, словно кто-то ударил меня кулаком в живот. — Доску, дверь или что-то подобное, положить его на нее. Мы не должны двигать его голову; шея может быть сломана.

Джейми громко сглотнул, потом резко кивнул и пошел, сначала скованно, потом все быстрее и быстрее мимо скорбящих родственников и праздных зевак, чьи любопытные взгляды были теперь направлены в нашу сторону.

Брианна с дирком в руке оглянулась на подошедших людей; ее лицо все еще было белым и напряженным, но глаза горели темным огнем, который мог сжечь любую душу, осмелившуюся подойти ближе.

У меня не было времени вмешиваться или для чего-нибудь еще. Роджер почти не дышал, грудь не поднималась, губы и ноздри не шевелились. Я безуспешно пыталась нащупать пульс на его израненном запястье, искать пульс на раздутой плоти шеи было бессмысленно, и, наконец, я обнаружила его в брюшной области сразу под грудиной.

Петля глубоко врезалась в его плоть. Я лихорадочно нашарила нож в своем кармане. Это была новая веревка из пеньки. Запятнанные засохшей кровью волокна обильно торчали из нее. Я отстраненно отметила этот факт в своем уме, который все замечал, пока мои руки неустанно работали. Новая веревка растягивается. У настоящего палача есть свои собственные веревки, уже вытянутые и хорошо смазанные жиром для лучшего использования. Волоски кололи мои пальцы, болезненно втыкаясь под ногти, пока я резала ее и рвала ногтями.

Последнее волокно треснуло, и я дернула его, не обращая внимания на раны, что вряд ли имело значение. Я не рисковала наклонять его голову назад: если шейный позвоночник был сломан, то это убило бы его. Но если он не сможет дышать, это не будет иметь никакого значения.

Я взялась за его челюсть, пытаясь затолкать пальцы в рот и убрать оттуда слизь и другие преграды. Бесполезно, его язык распух и не вытаскивался, блокируя путь воздуху. Но все же воздуху нужен меньший проход, чем пальцам. Я сильно зажала ему нос, глубоко вдохнула воздух два-три раза и, прижавшись ртом к его рту, стал дуть.

Если бы я видела его лицо, когда он висел, я бы сразу поняла, что он не был мертвым; черты лица ослабли от потери сознания, губы и веки были синими, но лицо не почернело от переполнения кровью, глаза были закрыты, а не выпучены. Кишечник его опорожнился, но спинной мозг не был сломан, и он не задохнулся — пока.

Однако он был уже близок к этому. Его грудь не поднималась. Я глотнула еще воздуха и снова стала дуть, положив руку на его грудь. Ничего. Вдувание. Никакого движения. Вдувание. Что-то. Недостаточно. Вдувание. Воздух вытекал наружу из-под моих губ. Вдувание. Словно пытаюсь вдохнуть воздух в скалу, а не надуваю воздушный шар. Снова вдувание.

Смутные голоса в моей голове. Брианна что-то крикнула, потом возле меня появился Джейми.

— Вот доска, — сказал он спокойно. — Что нужно делать?

Я отдышалась и утерла рот.

— Возьми его за бедра, Бри бери его за плечи. Поднимайте по моему сигналу не раньше.

Мы быстро перенесли его на доску, при этом мои руки держали его голову, как Священный Грааль. Вокруг толпились люди, но у меня не было времени смотреть и слушать, я полностью сосредоточилась на своей задаче.

Я сорвала нижнюю юбку и, скатав ее, зафиксировала ему шею. Я не слышала никакого трения и треска в его шее, когда мы подняли его, но мне понадобится вся возможная удача для других дел. Из-за упрямства или обыкновенного чуда он не был мертв. Но он висел, подвешенный за шею, около часа, и опухоль в горле собиралась довершить то, что начала веревка.

Я не знала было ли у меня несколько минут или час, но исход был неизбежен, и с этим можно сделать только одну вещь. Не более нескольких молекул просачивались в его легкие сквозь массу раздутой искореженной ткани; еще немного опухоли, и горло будет полностью перекрыто. Если воздух не может достигнуть его легких через нос или рот, нужно проделать иной канал.

Я повернулась в поисках Джейми, но рядом со мной на колени опустилась Брианна. Негромкий шум на заднем плане показал, что Джейми разбирается с зеваками.

Коникотомия? [259]Быстро и не требует особого умения, но трудно держать прокол открытым, и может оказаться, что этого будет недостаточно, чтобы преодолеть обструкцию. Моя рука лежала на груди Роджера, чувствуя под пальцами тихие удары его сердца. Достаточно сильные… может быть.

— Да, — сказала я Брианне, надеясь, что мой голос звучит спокойно. — Мне нужна небольшая помощь.

— Хорошо, — ответила она, и благодарение Богу, она казалась спокойной. — Что мне делать?

По существу ничего трудного — просто держать голову Роджера откинутой назад и неподвижной, в то время как я стану разрезать его горло. Конечно, сверхнатяжение шеи может порвать спинной мозг, если в позвоночнике есть осколки, или необратимо защемить его. Но Брианна не должна беспокоиться об этом или даже просто знать.

Она встала на колени возле его головы и сделала, как я сказала. Средостение его трахеи выпятилось, туго обтянутое кожей и фасцией. Вот он, расположенный, как я надеялась, прямо между двумя большими кровеносными сосудами. Если это не так, то я могу перерезать сонную артерию или яремную вену, и он умрет от потери крови прямо в моих руках.

Единственный плюс в этой ужасной чрезвычайной ситуации заключался в том, что она давала шанс сделать то, что в обычной ситуации я никогда не решилась бы сделать.

Я залезла в карман и вытащила оттуда маленькую бутылочку со спиртом, которую всегда носила там. Я чуть не уронила ее, но к тому времени, когда я вылила ее содержимое на свои пальцы и протерла им скальпель и шею Роджера, хирургический транс овладел мною, и руки мои были точны и уверены.

Я помедлила мгновение с рукой на его шее, закрыв глаза, ощущая слабую пульсацию артерии и нащупывая более мягкую массу щитовидной железы. Я двинула ее вверх, да, она перемещалась. Я стала массажировать перемычку железы, сдвигая ее вверх и убирая с пути, а другой рукой приставила нож к четвертому трахеальному хрящу.

Хрящ был изогнут подковой, пищевод за ним был мягкий и уязвимый; я не должна резать слишком глубоко. Я чувствовала, как кожа и фасция с сопротивлением раздвинулись, а потом раздался легкий хлопок, когда лезвие вошло в горло. Послышалось громкое бульканье и влажный свистящий звук воздуха, проходящего через кровь. Грудь Роджера поднялась. Я почувствовала это поднятие и только тогда поняла, что мои глаза все еще закрыты.

Глава 70 Все хорошо

Темнота мягко укачивала его в теплой колыбели, прекрасная в своем уютном совершенстве. Потом он почувствовал слабое, но назойливое и неприятное присутствие чего-то снаружи и попытался заползти назад в темноту. Но та уже таяла, оставляя его обнаженным для безжалостного света.

Он открыл глаза. Он не мог сказать, на что смотрел, и изо всех сил пытался понять. Его голова болезненно пульсировала, так же как и дюжина меньших очагов во всем теле, каждый из которых являлся маленьким ослепляющим взрывом боли. Он чувствовал, как ее иглы пронзали его, накалывая, словно бабочку к доске. Если бы он мог выдернуть их, он мог бы улететь…

Он закрыл глаза, стремясь к комфорту темноты. В его голове смутно мерцало воспоминание об ужасном усилии, когда его ребра и мускулы ломались и рвались в борьбе за глоток воздуха. Также в его памяти была вода, заполняющая нос и вздувающая одежды… он тонет? Эта мысль послала слабую вспышку тревоги в его голову. Говорят, что это легкая смерть — тонешь, как засыпаешь. Он тонет, погружаясь в окончательную фазу, которая видится ему поиском темноты?

Он дернулся, размахивая руками, пытаясь развернуться и достигнуть поверхности. Боль взорвалась в его груди и обожгла горло, он попытался откашляться и не смог, попытался вдохнуть воздух и не нашел его, ударил по чему-то…

Что-то схватило его и держало неподвижным. Над ним появилось лицо — размытое пятно с пламенем рыжих волос. Брианна? Имя всплыло в его уме, как яркий воздушный шар. Потом его глаза немного сфокусировались, и он увидел более жесткое, более суровое лицо. Джейми. Имя висело перед его мысленным взором, покачиваясь, и каким-то образом обнадеживая.

Давление, теплота… рука, сжимающая его руку, сильная хватка на его плече. Он моргнул, зрение немного прояснилось. Он не чувствовал движения воздуха ни в носу, ни во рту; его горло было сжато, и грудь горела, но он дышал. Он чувствовал шевеление мускулов на ребрах, когда они двигались. Значит, он не тонет — слишком больно.

— Ты жив, — произнес Джейми. Синие глаза пристально глядели в его глаза. Он был так близко, что он чувствовал теплое дыхание на лице. — Ты жив. Ты цел. Все хорошо.

Он исследовал эти слова с отстраненным интересом, переворачивая их как горстку гальки в ладонях своего ума.

«Ты жив. Ты цел. Все хорошо».

Какое-то чувство покоя охватило его. Казалось, это все, что он должен был знать в данный момент. Остальное могло подождать. Долгожданная темнота наплывала на него, как уютная мягкая кушетка, и он с благодарностью погрузился в нее, все еще слыша слова, звучащие как аккорды арфы.

Ты жив. Ты цел. Все хорошо.

Глава 71 Слабая искра

— Миссис Клэр?

Робин МакДжилливрей топтался в проеме палатки; его темные жесткие волосы торчали, как стебли хвоща. Мужчина был похож на смертельно уставшего енота; вокруг глаз сажа и пот были очищены, а вся остальная часть лица почернела от дыма сражения.

При его появлении Клэр сразу же встала.

— Иду, — она, подхватив медицинский ящичек, уже направлялась к входу, когда Брианна смогла заговорить.

— Мама! — это был не больше, чем шепот, но паника в ее голосе заставила Клэр быстро развернуться. Янтарные глаза стрельнули от Брианны к Роджеру, потом назад к дочери.

— Следи за его дыханием, — сказала она. — Держи мундштук чистым. Давай ему воду с медом, если он будет в состоянии глотать. И прикасайся к нему. Он не может повернуть голову, чтобы увидеть тебя, но он должен знать, что ты здесь.

— Но… — Брианна замолчала с пересохшим ртом. «Не уходи! — хотелось ей закричать. — Не оставляй меня одну! Я не могу ухаживать за ним; я не знаю, что делать!»

— Я нужна им, — сказала Клэр очень мягко. Она повернулась к нетерпеливо ожидающему Робину и с шелестом юбок исчезла в сумерках.

— А мне нет? — губы Брианны двигались, но она не знала, говорила ли она вслух или про себя. Это не имело значения; Клэр ушла, а она осталась одна.

Почувствовав легкое головокружение, она поняла, что задерживает дыхание. Она сделала выдох и вдохнула глубоко и медленно. Страх ядовитой змеей скользнул от головы вдоль хребта, готовый погрузить клыки в ее сердце. Она сделала еще один вдох через стиснутые зубы, мысленно схватила извивающуюся змею за голову, сунула в корзину и накрыла крышкой. С паникой покончено.

Ее мать не ушла бы, если существовала хоть какая-нибудь угроза жизни Роджеру, сказала она себе твердо, или если можно было сделать что-нибудь еще с медицинской точки зрения. Значит, медицинская помощь ему не нужна. Что могла сделать она сама? Она глубоко вздохнула так, что косточки ее корсета заскрипели.

«Прикасайся к нему. Говори с ним. Дай ему знать, что ты с ним рядом». Именно эти слова говорила Клэр настоятельно, но немного рассеянно во время санитарных процедур, последовавших после импровизированной трахеотомии.

Брианна повернулась к Роджеру, напрасно ища, до чего могла дотронуться, не боясь причинить ему боли. Его руки, багровые от ушибов, распухли, как надутые резиновые перчатки; израненные пальцы были почти черные; сырая тонкая веревка, связывающая его запястья, так глубоко врезалась в плоть, что в некоторые тошнотворные моменты ей казалось, что она может видеть белеющие кости.

Эти руки выглядели ненастоящими, словно на них был наложен грим для пьесы ужасов, но они были все же лучше, чем его лицо. Оно тоже было покрыто синяками и распухло; под челюстью торчала ужасная щетка из пиявок, но тем не менее в нем проглядывали знакомые черты, и казалось, что какой-то зловещий незнакомец притворяется Роджером.

Пиявки также щедро украшали его руки. «К нему присосались все пиявки, которых только можно было достать», — подумала она. Клэр отправила Джоша к другим хирургам с просьбой поделиться своими запасами, а потом отправила его и двух парней Финдли бродить на речной отмели в поисках еще большего количества этих тварей.

«Следи за его дыханием». Это она могла. Она села, двигаясь так тихо, как могла, из-за смутной боязни разбудить его. Она легонько приложила руку к его груди и почувствовала такое облегчение от того, что он оказался теплым, что сильно вздохнула. Он немного сморщился, почувствовав ее дыхание на своем лице, напрягся на мгновение и снова расслабился.

Его собственное дыхание было настолько незаметным и поверхностным, что она убрала руку, опасаясь, что давления ладони будет достаточно, чтобы помешать ему дышать. Но все же он дышал; она могла слышать слабое посвистывание воздуха в мундштуке, вставленном в его горло. Клэр реквизировала английскую трубку мистера Касуэлла, безжалостно оторвав ее янтарный мундштук. Торопливо выполосканный в спирте, он был в пятнах табачной смолы, но, казалось, хорошо исполнял свою роль.

Два пальца правой руки Роджера были сломаны; все ногти были обломаны до крови или вырваны. Ее горло напряглось от доказательства того, как отчаянно он боролся за свою жизнь. Его состояние казалось ей таким шатким, что она боялась прикасаться к нему, как если бы это могло столкнуть его с невидимой узкой грани между жизнью и смертью. И все же она понимала, что имела в виду ее мать: это же самое прикосновение могло удержать его, помешать ему перейти за черту и упасть в темноту.

Она сжала его бедро, чувствуя ободрение от того, что длинные мускулы под одеялом, прикрывающим его нижнюю часть, были крепки на ощупь. Он произвел тихий звук, напрягся и расслабился снова. В некоторый абсурдный момент ей пришла в голову мысль сжать его гениталии.

— Это точно дало бы ему знать, что я здесь, — пробормотала она, подавляя истеричное желание рассмеяться. Его нога немного дрогнула при звуке ее голоса.

— Ты слышишь меня? — спросила она мягко, наклоняясь вперед. — Я здесь, Роджер. Это я Бри. Не беспокойся, ты не один.

Ее собственный голос показался ей странным, слишком громким и грубым.

— Bi socair, mo chridhe, — сказала она и немного расслабилась, — tha mi seo. [260]

Гэльские слова заставили ее почувствовать облегчение; их формализм стал тоненькой дамбой против наплыва чувств, которые могли затопить ее, если дать им волю. Любовь, страх и гнев сплелись в такой интенсивный клубок, что у нее дрожали руки.

Она внезапно осознала, что грудь ее набухла и болела; за последние несколько часов у нее не было времени даже подумать о кормлении, уже не говоря о том, чтобы сцедить молоко. Ее соски покалывало, и она сжала зубы, когда маленькая струйка молока, смешанная с потом, намочила ее рубашку. Внезапно ей захотелось, дать Роджеру грудь, прижать его к себе и позволить жизни течь от нее к нему.

«Прикасайся к нему». Она забыла делать это. Спохватившись, она мягко пожала его руку, надеясь избавиться от чувства дискомфорта.

Он как будто почувствовал ее руку; один его глаз приоткрылся, и ей показалось, что в его глубине мелькнуло осознание.

— Ты похож на Медузу Горгону мужского пола, — произнесла она первое, что пришло ей в голову. Одна темная бровь немного дернулась.

— Пиявки, — пояснила она и дотронулась до одной из висящих на его шее пиявок. — У тебя борода из змей. Ты их чувствуешь? Они тебя не беспокоят?

Его губы шевельнулись, с очевидным усилием формируя беззвучное «нет».

— Не разговаривай, — она смущенно оглянулась на вторую кровать, но раненный мужчина, лежавший на ней, молчал, закрыв глаза. Она повернулась к Роджеру, наклонилась и быстро поцеловала его — не более чем легкое соприкосновение губ. Его рот дернулся, и она решила, что он хотел улыбнуться.

Ей захотелось накричать на него. Что случилось? Что, черт побери, ты натворил? Но он не мог ответить.

Внезапно ярость затопила ее. Не обращая внимания на людей, проходящих мимо палатки, она наклонилась, схватила его за плечо — за место, которое ей показалось не таким поврежденным, как все остальное — и прошипела ему на ухо:

— Как, во имя Бога, ты ухитрился попасть в это?

Его глаза медленно повернулись, остановившись на ее лице. Он сделал маленькую гримасу, которую она не смогла интерпретировать, а потом плечо под ее рукой начало трястись. Она смотрела на него в недоумении несколько секунд, прежде чем поняла, что он смеялся. Смеялся!

Трубка в его горле слегка покачивалась и издавала тихие хрипящие шумы, что окончательно вывело ее из себя. Она встала, прижав руки к горящей груди.

— Я скоро вернусь! — сказала она. — И, черт тебя побери, попробуй только уйти!

Глава 72 Трут для искры

Джеральд Форбс был успешным адвокатом и, обычно, так же и выглядел. Даже одетый в походный костюм, с лицом, измазанным пороховой сажей, он имел уверенный вид, что хорошо служило ему, как капитану милиции. Этот вид еще не покинул его, но он явно чувствовал себя не в своей тарелке, когда стоял в проеме палатки, сворачивая и разворачивая поля шляпы.

Сначала я предположила, что это было чувство неудобства, которое охватывает многих людей в присутствии больных, или, быть может, он ощущал неловкость из-за обстоятельств, приведших Роджера к травме. Но, очевидно, это было что-то другое; он только кивнул Брианне, которая сидела возле постели мужа.

— Мои сочувствия, мэм, — произнес он и сразу же повернулся к Джейми. — Мистер Фрейзер, могу я поговорить с вами? И миссис Фрейзер тоже, — добавил он с глубоким поклоном в мою сторону.

Я поглядела на Джейми, и когда он кивнул, встала и по привычке взяла свой медицинский ящичек.

Было очевидно, что я мало чем могла помочь. Исайя Мортон лежал в палатке Форбса на боку с белым блестящим от пота лицом. Он еще дышал, но очень медленно с ужасным булькающим звуком, который неприятно напомнил мне звук, вырвавшийся из горла Роджера, когда я проткнула его. Благодарение Богу, он был без сознания. Я произвела поверхностный осмотр и присела на пятки, вытирая лицо подолом моего передника; вечер не принес значительной прохлады, а в палатке было вообще жарко.

— Пуля пробила легкое, — сказала я, и оба мужчины кивнули, хотя уже знали об этом.

— Стреляли в спину, — мрачным тоном произнес Джейми. Он поглядел на Форбса, который кивнул, не отводя взгляда от раненого.

— Нет, — произнес он спокойно, отвечая на невысказанный вопрос, — он не был трусом. Мы двигались вперед, и сзади никого не было.

— Никаких регуляторов? Снайперов, засады? — спросил Джейми, и Форбс отрицательно покачал головой, прежде чем вопросы закончились.

— Мы преследовали нескольких регуляторов до реки, но на берегу остановились и позволили им уйти, — Форбс все еще держал шляпу в руках, продолжая скатывать и расправлять ее поля. — Мне не хотелось зря убивать.

Джейми молча кивнул.

Я кашлянула и аккуратно запахнула остатки рубашки на Мортоне.

— В него стреляли дважды, в спину, — сказала я. Вторая пуля задела только предплечье, но я видела направление борозды, которую она оставила.

Джейми на мгновение прикрыл глаза.

— Брауны, — произнес он с мрачной убежденностью.

Джеральд Форбс удивленно взглянул на него.

— Брауны? Он тоже так говорил.

— Говорил? — Джейми присел на корточки рядом с раненным мужчиной, нахмурив рыжие брови. Он взглянул на меня, и я безмолвно покачала головой. Я держала запястье Исайи Мортона и могла ощущать его мерцающий пульс. Вряд ли он заговорит снова.

— Когда его принесли, — Форбс присел на корточки рядом с Джейми, наконец, отложив в сторону истерзанную шляпу, — он спрашивал про вас, Фрейзер. А потом сказал: «Скажите Элли. Скажите Элли Браун». Он повторил это несколько раз, прежде чем он… — мужчина молча махнул в сторону Мортона, из-под полузакрытых век которого были видны белки закаченных в муке глаз.

Джейми выругался вполголоса на гэльском.

— Ты действительно думаешь, что это сделали они? — спросила я так же тихо. Пульс судорожно бился и дрожал под моим большим пальцем.

Он кивнул, глядя вниз на Мортона.

— Я не должен был позволить им убежать, — сказал он, как бы про себя, имея в виду Мортона и Алисию Баун.

— Возможно, ты не смог бы остановить их, — я протянула свободную руку, чтобы дотронуться до него с утешением, но не могла дотянуться, привязанная к пульсу Мортона.

Джеральд Форбс смотрел на меня в замешательстве.

— Мистер Мортон… тайно сбежал с дочерью человека при имени Браун, — деликатно объяснила я. — Брауны были не слишком довольны этим.

— О, понятно, — Форбс кивнул головой. Он поглядел на Мортона и прищелкнул языком со звуком, выражающим неодобрение и сочувствие. — Вы знаете, в какой отряд входили Брауны, Фрейзер.

— В мой, — коротко ответил Джейми. — Входили. Я не видел ни кого из них после сражения, — он повернулся ко мне. — Нужно что-нибудь сделать для него, сассенах?

Я покачала головой, но запястье мужчины не выпустила. Пульс не стал более стабильным, но и не ухудшился.

— Нет. Я думаю, он уже должен был умереть, но он даже не впал в кому. Пуля, должно быть, не задела главный кровеносный сосуд, но даже в этом случае…

Джейми глубоко вздохнул и кивнул.

— Да. Ты останешься с ним до…?

— Да, конечно. А ты возвращайся в палатку и посмотри все ли там в порядке. Если Роджер… в общем, придешь за мной, если будет нужно.

Он кивнул еще раз и ушел. Джеральд Форбс осторожно положил руку на плечо Мортона.

— Его жена… Я позабочусь, чтобы ей оказали помощь. Если он придет в себя, скажите ему это.

— Да, конечно, — снова произнесла я, но колебание в моем голосе заставило его приподнять брови.

— Дело в том, что он… гм… у него две жены, — пояснила я. — Он уже был женат, когда сбежал с Алисией Браун. Отсюда его проблемы с ее семьей.

Лицо Форбса стало комично удивленным.

— Понятно, — сказал он и мигнул. — …А… первая миссис Мортон. Вы знаете е имя?

— Нет, боюсь, я…

— Джесси.

Слово было не больше, чем шепот, но воздействовало на нашу беседу, как выстрел.

— Что? — моя рука на запястье Мортона, должно быть, напряглась, поскольку он вздрогнул, и я ослабила хватку.

Его лицо все еще было мертвенно-бледным, но глаза были открыты, затуманенные от боли, но определенно осмысленные.

— Джесси… — прошептал он снова. — Джеза… бель. Джесси Хатфилд. Воды.

— Во… Ах, да! — я отпустила его руку и взяла кувшин с водой. Он смог бы выпить весь кувшин, но я могла позволить ему только несколько маленьких глотков.

— Джезабель Хатфилд и Алисия Браун, — старательно произнес Форбс, очевидно записывая их имена в своей аккуратной адвокатской голове. — Правильно? И где эти женщины проживают?

Мортон вздохнул, закашлялся и внезапно прервался с резким болезненным вздохом. Он некоторое время боролся с удушьем, потом заговорил.

— Джесси — в Гранитных водопадах, Элли — в Гринборо, — он дышал очень мелко, задыхаясь между словами. И все же я не услышала бульканья крови в его горле и не видела, чтобы она сочилась изо рта или носа. Еще я слышала всасывающий звук от раны в его спине и, поддавшись неожиданному вдохновению, я легонько потянула раненого вперед и задрала его рубашку.

— Мистер Форбс, у вас есть листок бумаги?

— Что… ах, да. Вот… — Форбс непроизвольно полез в карман сюртука и вытащил свернутый листок бумаги. Я выхватила его, развернула и, намочив водой, прилепила к маленькому отверстию под лопаткой Мортона. Чернила смешались с водой и кровью и побежали темными ручейками по липкой коже, но сосущий звук резко прекратился.

Придерживая бумагу ладонью, я могла ощущать биение его сердца. Оно все еще было слабым, но точно более стабильным.

— Будь я проклята, — произнесла, наклоняясь, чтобы взглянуть в его лицо. — Ты не собираешься умирать, не так ли?

Пот лился по его лицу, и рубашка на груди была темная и мокрая, но губы его дрогнули в попытке улыбнуться.

— Нет, мэм, — сказал он, — не собираюсь. — Он все еще дышал короткими вздохами, но они стали более глубокими. — Элли. Ребенок… следующем… месяце. Скажите ей… я буду там.

Я вытерла ему пот с лица краем одеяла, которым он был накрыт.

— Мы приложим все усилия, чтобы ты был там, — заверила я его, потом оглянулась на адвоката, который слушал нас с открытым ртом.

— Мистер Форбс, я полагаю, будет лучше, если мы переместим мистера Мортона в мою палатку. Вы можете найти нескольких мужчин, чтобы перенести его?

Он резко захлопнул рот.

— О, да, конечно, миссис Фрейзер. Немедленно…

Однако он остался стоять на месте, и я увидела, как он стрельнул глазами на влажный листок бумаги, прилепленный на спине Мортона. Я тоже мельком взглянула на него. Между своими пальцами я смогла прочитать только несколько размытых слов, но этого было достаточно, чтобы понять, что оскорбительное замечание Джейми насчет гомосексуализма Форбса было, скорее всего, не верным. «Моя любимая Валенсия», — так начиналось письмо. Я знала только одну женщину с таким именем, которая жила в окрестностях Кросс-Крика в колонии Северная Каролина. Это была жена Кемпбэлла.

— Мне ужасно жаль, что ваша бумага испорчена, — произнесла я, тщательно разглаживая листок и безвозвратно замазывая кровью и чернилами уцелевшие слова. — Боюсь, что ничего уже нельзя прочитать.

Он глубоко вздохнул и нахлобучил шляпу на голову.

— Все в порядке, миссис Фрейзер. Ничего страшного. Я пойду и найду мужчин.

Вечер принес избавление от жары и от мух. Привлеченные потом, кровью и навозом, они оккупировали лагерную стоянку, ползая повсюду, кусая и гудя самым невыносимым образом. Еще долго после наступления сумерек, я машинально продолжала хлопать по рукам и шее, поскольку постоянно ощущала щекотанье их лапок.

Но теперь они исчезли. Я оглядела свое маленькое королевство, увидела, что все дышали — хотя и с поразительным разнообразием звуковых эффектов — и вынырнула из палатки, глотнуть свежего воздуха.

Люди недооценивают способность дышать. Я постояла некоторое время, закрыв глаза, и наслаждаясь процессом поднятия и падения грудной клетки, мягким потоком живительного очищающего воздуха. Проведя несколько часов в стараниях помешать воздуху выходить из раны Исайи Мортона и, наоборот, пытаясь вдохнуть его в Роджера, я высоко ценила привилегию дышать. Ни один из них не мог сделать хотя бы один вдох без боли, но оба дышали.

Они остались моими единственными пациентами; другие серьезно раненые были разобраны хирургами своих отрядов или переведены в палатку губернатора, где ими занялся его личный врач. Легкораненые вернулись к своим товарищам, хвастаясь своими ранами или заглушая боль пивом.

Я услышала вдалеке звуки барабанов, которые, выбив торжественную дробь, внезапно замолкли, и после мгновения тишины, когда, казалось, прекратилось всякое движение, последовал залп орудий.

Братья Линдсей, растянувшиеся возле костра рядом с палаткой, тоже глядели в направлении звуков.

— Что это? — спросила я их. — Что случилось?

— Хоронят мертвых, миссис Фрейзер, — ответил Эван. — Не беспокойтесь.

Я помахала им рукой и отправилась к реке. Лягушки пели вариации на тему боя отдаленных барабанов. Воинская почесть для павших в битве. Я задумалась, будут ли два повешенных главаря регуляторов похоронены здесь же, или для них приготовлена другая более скромная могила, а, может быть, их тела забрали родственники. Трайон не был человеком, который может оставить даже трупы врагов на съедение мухам.

Он, конечно, уже знал об ошибке. Придет ли он принести свои извинения? Да и какое извинение можно принести? Только благодаря чистому везению и новой веревке Роджер остался жив.

И он все еще мог умереть.

Когда я клала руку на Исайю Мортона, я могла чувствовать горение пули в его легком, но еще сильнее горело его свирепое желание выжить, несмотря ни на что. Когда я клала руку на Роджера, я ощущала лишь слабую искру. Я слышала свист его дыхания и мысленным взором видела выгоревшее полено с маленьким тлеющим участком, жар которого был на грани исчезновения.

«Трут», — внезапно пришла мне в голову нелепая мысль. Когда огонь на грани угасания, вы раздуваете искру, но должен быть трут, который может эту искру поймать, подпитать ее и дать вырасти в огонь.

Скрип колес оторвал меня от задумчивого созерцания зарослей тростника. На берег выехал маленький фургон, запряженный лошадью, и с одним ездоком на передке.

— Миссис Фрейзер? Это вы?

Я не сразу смогла признать голос.

— Мистер МакЛеннан? — удивилась я.

Он остановил повозку рядом со мной и прикоснулся к своей шляпе. В тусклом свете звезд его лицо было темным и суровым.

— Что вы здесь делаете? — спросила я, подходя ближе и понижая голос, хотя рядом никого не было.

— Я приехал забрать Джо, — ответил он, слегка кивнув на повозку. Это не должно было стать для меня потрясением; я видела смерть и раны весь день, и я была мало знакома с Джо Хобсоном. Однако я не знала, что он был мертв, и от этой новости мурашки пробежали по моей коже.

Без дальнейших разговоров я подошла к фургону. Повозка слегка дернулась и затряслась, когда Абель поставил ее на тормоз и слез с передка, присоединившись ко мне.

Тело не было прикрыто, хотя кто-то положил большой не совсем чистый платок на его лицо. Три огромные черных мухи сидели на нем. Я махнула рукой, сгоняя их; они взлетели, гудя, и снова уселись на тело вне пределов моей досягаемости.

— Вы участвовали в битве? — спросила я, не глядя на Абеля МакЛеннана. Он должен был находиться с регуляторами, но я не ощущала от него запах пороха.

— Нет, — тихо произнес он за моей спиной. — У меня не было никакого желания драться. Я приехал в лагерь вместе с Джо Хобсоном, мистером Гамильтоном и другими, но когда стало ясно, что сражение неизбежно, я уехал. Я укрылся за мельницей с другой стороны города. И потом, когда солнце село, а от Джо не было никаких вестей… я вернулся, — закончил он просто.

— Что теперь? — спросила я. Мы говорили тихо, как если бы боялись нарушить сон мертвеца. — Вам нужна помощь, чтобы похоронить его? Мой муж…

— О, нет, — прервал он меня. — Я отвезу его домой, миссис Фрейзер. Спасибо вам за доброту. Если бы вы могли найти мне немного воды и еды в дорогу…

— Конечно. Подождите меня здесь, я все принесу.

Я заторопилась назад к нашей палатке, думая, как далеко находится Пьяный ручей от Аламанса. Четыре дня, пять, шесть? А солнце так и палит, и мухи… Но я могла распознать, когда шотландец настроен решительно, и потому не стала спорить.

Минуту у меня занял осмотр двух мужчин. Оба дышали, шумно, мучительно, но дышали. Я сменила влажную бумагу на спине Мортона на кусочек промасленной ткани, смазав ее по краям медом, и она превосходно запечатала пулевое отверстие. Никакой утечки воздуха.

Брианна все еще сидела рядом с Роджером. Она нашла деревянную гребенку и расчесывала его волосы, осторожно вытаскивая из них колючки и прутики, и медленно, и терпеливо распутывала колтуны. При этом она тихонечко навевала «Frère Jacques». [261]На лифе ее платья виднелись влажные круги. В течение дня она несколько раз выходила, чтобы сцедить молоко, но, очевидно, снова пришла пора для сцеживания. Ее вид заставил меня живо вспомнить боль в загрубевшей груди.

Она подняла на меня глаза. Я коснулась своей груди и коротко кивнула на вход в палатку, приподняв бровь. Она кивнула и немного улыбнулась, пытаясь показать, что все хорошо, но в ее глазах я видела уныние. Думаю, она поняла, что даже если Роджер останется жив, он, возможно, никогда не сможет петь или даже просто говорить.

Я не могла ничего сказать из-за кома в горле, только кивнула ей и вышла со свертком под рукой.

Из темноты передо мной выступила фигура, и я почти наткнулась на нее. Я вскрикнула и остановилась, прижав пакет к груди.

— Мои извинения, миссис Фрейзер. Я не думал, что вы не видите меня.

Это был губернатор. Он сделал шаг, попав в полосу света из палатки.

Он был один и выглядел очень усталым, лицо было хмурое и помятое. От него пахло алкоголем, по-видимому, его совет и офицеры праздновали победу. Однако глаза его были ясные, а шаг твердый.

— Ваш зять, — сказал он и поглядел на палатку за моей спиной. — Он…

— Он жив, — произнес негромкий глубокий голос позади губернатора, и тот развернулся с невольным восклицанием. Я вскинула голову.

Я увидела двигающуюся тень, которая обрела форму, и вот Джейми медленно появился из ночи, поднявшись с земли, где он сидел под гикори. Как долго он оставался там, задалась я вопросом.

— Мистер Фрейзер, — губернатор вздрогнул, но выпятил челюсть и сжал кулаки. Ему пришлось запрокинуть голову, чтобы посмотреть на Джейми, и я видела, что ему это совсем не нравится. Джейми тоже видел это, но ему было наплевать. Он стоял близко к Трайону, нависая над ним с таким выражением на лице, которое могло испугать многих людей.

Оно, казалось, пугало и Трайона, но он задрал подбородок, твердый в намерении сказать то, что собирался.

— Я пришел, чтобы извиниться за причиненные вашему зятю страдания, — сказал он. — Это была прискорбная ошибка.

— Очень прискорбная, — эхом отозвался Джейми с ироничной интонацией. — И будьте так любезны пояснить, как… такая ошибка… могла произойти?

Он сделал шаг вперед, и Трайон автоматически отступил. Я видела, как по его лицу разливается краснота, а губы сжимаются.

— Это была ошибка, — повторил он сквозь зубы. — Его неверно опознали, как одного из главарей регуляторов.

— Кто? — голос Джейми был вежлив.

Маленькие яркие пятна горели на щеках губернатора.

— Я не знаю. Несколько мужчин. У меня не было причин сомневаться, что это так.

— Действительно? И Роджер МакКензи ничего не сказал в свою защиту? Разве он не сказал, кто он?

Губернатор закусил верхнюю губу зубами, потом отпустил.

— Он не… говорил.

— Потому что, дьявол вас забери, он был связан, а рот заткнут! — закричала я. Я сама вытащила кляп из его рта, когда Джейми срезал тело с дерева. — Да вы же не позволили ему говорить, вы, вы…

Свет лампы из-под откинутого клапана палатки мерцал на серебряном полумесяце губернаторского горжета. [262]Рука Джейми очень, очень медленно поднялась — так что Трайон не почувствовал никакой угрозы — и обхватила его горло как раз выше горжета.

— Оставь нас, Клэр, — произнес он. В его голосе не слышалось особой угрозы, просто его тон был сухим. Паника сверкнула в глазах Трайона, и он дернулся назад, блеснув серебряным полумесяцем.

— Как вы смеете поднимать на меня руку, сэр?

Его паника сменилась яростью.

— О, я смею. Поскольку вы подняли руку на моего сына.

Я не думала, что Джейми на самом деле собрался увечить губернатора. С другой стороны, это никоим образом не походило на простую попытку запугивания; я чувствовала холодный гнев внутри него и видела ледяной огонь в его глазах. Трайон тоже.

— Это была ошибка! И я хочу ее исправить, насколько смогу! — Трайон держался твердо, сверкая глазами.

Джейми издал презрительный звук глубоко в горле.

— Ошибка. Лишение жизни невинного человека, для вас не более чем ошибка? Вы убьете и изувечите ради вашей славы, не принимая во внимание, сколько разрушения и горя оставите после себя, лишь бы украсить отчет о своих деяниях. Как это будет смотреться в отчетах, которые вы пошлете в Англию, сэр? То, что вы направили пушки на собственных граждан, вооруженных только ножами и дубинками? Или вы отрапортуете, что подавили восстание и восстановили порядок? Напишите ли вы, что в вашем стремлении к мести, вы повесили невинного человека? Что вы совершили ошибку? Или напишите, что наказали зло и совершили правосудие во имя короля?

Мускулы на скулах Трайона напряглись, и его руки дрожали, но он сдерживал себя. Он сильно выдохнул через нос, прежде чем заговорить.

— Мистер Фрейзер, я скажу вам, что известно лишь некоторым, но еще не является общим достоянием.

Джейми не ответил, но приподнял одну бровь, вспыхнувшую красным цветом на свету. Его глаза были холодными, темными и немигающими.

— Я назначен губернатором колонии Нью-Йорк, — сказал Трайон. — Приказ о назначение прибыл месяц назад. Я уеду к июлю, чтобы занять новую должность, на мое место назначен Джосайя Мартин, — он перевел взгляд на меня, потом снова на Джейми. — Таким образом, вы видите, что у меня не было никакой личной заинтересованности в этом деле, и у меня не было никакой необходимости прославляться своими деяниями, как выразились вы.

Его горло дернулось, когда он сглотнул, но его страх в его голосе сменился таким же холодом, как и у Джейми.

— Я делал, то, что был обязан делать. Я не мог уехать из колонии, оставив ее в состоянии беспорядка и мятежа для моего преемника, хотя мог, наверное, сделать это с полным правом.

Он вздохнул и шагнул назад, заставив свои кулаки разжаться.

— Вы знаете войну, мистер Фрейзер, и знаете, что такое долг. И если вы будете честным человеком, то признаете, что ошибки совершаются, как на войне, так и в понятии долга. Иначе быть не может.

Он прямо встретил взгляд Джейми, и они стояли в тишине, глядя друг на друга.

Мое внимание было резко отвлечено от этой конфронтации плачем ребенка, и я увидела, как из палатки высочила Брианна.

— Джем, — сказала она. — Это Джемми!

Возбужденные голоса приближались с дальней стороны лагеря, и вот появилась округлая подпрыгивающая фигура Фиби Шерстон, которая выглядела немного напуганной, но решительной. За ней следовали два раба: мужчина с двумя огромными корзинами, и женщина со свертком в руках, который извивался и страшно орал.

Брианна схватила сверток, и рев прекратился, а из одеяла появился Джемми с торчащими пучками рыжих волос, суча ногами от радостного облегчения. Мать и ребенок исчезли в тени под деревьями, и всеобщим вниманием завладела миссис Шерстон, которая бессвязно объясняла всем, что она страшно обеспокоилась, услышав об этом ужасном сражении, и до смерти испугалась… но прибыл раб Рутерфордов и сказал, что все хорошо… и она подумала, что… и ребенок так сильно плакал…

Джейми и губернатор, оторванные от их занятия под названием «кто кого переглядит», тоже удалились в тень, и я могла видеть две темные фигуры, одну высокую, другую короче, стоящие близко друг к другу. Опасность исчезла из их tête-à-tête, и я видела, как Джейми склонил голову, слушая Трайона.

— …принесли еды, — рассказывал мне Фиби Шерстон с лицом, раскрасневшимся от важности. — Свежий хлеб, масло, немного ежевичного джема, холодный цыпленок и…

— Еда! — воскликнула я, внезапно вспомнив про сверток, который я держала, зажав локтем. — Простите меня, ради Бога!

Я широко улыбнулась ей и исчезла в темноте, оставив ее стоять с открытым ртом.

Абель МакЛеннан находился там же, где я оставила его, и терпеливо ждал. Он отмахнулся от моих извинений, поблагодарив за еду и пиво.

— Есть что-нибудь… — начала я и замолчала. Что я еще могла сделать для него?

И все же оказалось, что могла.

— Молодой Хью Фаулз, — сказал он, аккуратно заталкивая сверток под сиденье. — Мне сказали, что его взяли в плен. Мог бы… ваш муж замолвить за него словечко, как вы думаете? Как он сделал для меня.

— Думаю, да. Я попрошу его.

Здесь вдалеке от лагеря было тихо, и звуки разговоров оттуда полностью терялись за кваканьем лягушек, скрипом сверчков и шорохом бегущей воды.

— Мистер МакЛеннан, — импульсивно спросила я, — куда вы пойдете? После того, как доставите Джо Хобсона, я имею в виду.

Он снял шляпу и рассеянно почесал лысеющую голову. Однако жест вовсе не выражал растерянность, а являлся подготовкой к тому, чтобы объявить о том, что уже было решено.

— О, — сказал он. — Я никуда не уйду. Там ведь женщины. И детишки. И никого из мужчин теперь, когда Джо погиб, а Хью в плену. Я останусь с ними.

Он поклонился мне и надел шляпу. Я схватила и потрясла его руку — к его большому смущению — потом он залез на передок повозки и прищелкнул языком. Подняв руку на прощание, он тронул лошадь, и я помахала ему вслед, внезапно осознав, что в нем произошла перемена.

В его голосе все еще была горечь, и скорбь давила на его плечи, но он сидел, выпрямившись, и звездный свет мерцал на его пыльной шляпе. Его голос был тверд, и рука тоже. Если Джо Хобсон ушел в страну мертвых, Абель МакЛеннан вернулся оттуда.

Все уладилось, когда я вернулась к палатке. Губернатор и миссис Шерстон с рабами исчезли. Исайя Мортон спал, время от времени постанывая, но лихорадки не было. Роджер лежал неподвижно, как памятник на могиле, с черным лицом и черными руками; слабый свист из дыхательной трубки звучал контрапунктом к песенке Брианны, укачивающей Джемми.

Лицо малыша было расслаблено, розовый ротик приоткрыт в сонной отрешенности. Осененная внезапным вдохновением, я протянула к нему руки, и удивленная Бри позволила взять его. Очень осторожно я положила мягкое отяжелевшее тельце на грудь Роджера. Бри шевельнулась, словно хотела подхватить ребенка и остановить его скольжение, но рука Роджера медленно поднялась и обняла спящего ребенка. «Трут», — подумала я с удовлетворением.

Джейми стоял возле палатки, прислонившись к гикори. Удостоверившись, что внутри все в порядке, я вышла присоединиться к нему. Он протянул руки, и я молча вступила в его объятия.

Мы стояли, укрытые тенями, слушая потрескивание походных костров и неумолчную песню сверчков.

Дыша.

Большой лагерь на Аламансе

Пятница 17-ого мая 1771

Пароль — Гренвилль

Отзыв — Оксфорд

Губернатор, полный чувства признательности, благодарит своих офицеров и солдат за энергичную поддержку, которую они оказали ему вчера в битве на Аламансе. Благодаря их доблести и верности он с благословения Всемогущего Бога мог одержать победу над мятежниками.

Его превосходительство грустит со всеми лояльными людьми о храбрых мужчинах, павших и пострадавших в сражении, но поскольку порядок и законность зависели от этих действий во имя короля и страны, он рассматривает эти потери (хотя и ставшие причиной горя родственников и друзей) как памятник непреходящей славы и чести этим людям и их семьям.

Павшие будут преданы земле этим вечером в пять часов с воинскими почестями и орудийными залпами после церемонии и благодарственных молитв за победу, которую даровало нашей армии Божественное Провидение.