Глава 26 Милиция выступает

Погода нам благоприятствовала — холодная, но ясная. Вместе с Мюллерами и мужчинами с ближайших ферм из Фрейзерс-Риджа выступили почти сорок мужчин и я.

Фергюс, не будучи на службе в милиции, шел вместе с нами, чтобы помочь по пути собрать мужчин; он, как никто другой, был знаком с соседними фермами и поселениями. Когда мы подошли к линии соглашения, и значит, к самому удаленному пункту нашего вояжа по набору рекрутов, у нас собралась вполне приличная компания по количеству, если не по опыту. Некоторые мужчины когда-то воевали — даже если не были опытными солдатами — или в Шотландии, или в войнах с французами, или с индейцами. Многие нет, и каждый вечер Джейми муштровал их, проводя военные упражнения, хотя и самого неортодоксального вида.

— У нас нет времени тренировать их должным образом, — сказал он Роджеру возле первого вечернего костра. — Требуются недели, чтобы выучить мужчин так, чтобы они не побежали под огнем.

Роджер просто кивнул в ответ, хотя я увидела, как слабый отблеск беспокойства мелькнул на его лице. Я предположила, что у него были определенные сомнения относительно собственной нехватки опыта и того, как он сам будет действовать под огнем. В свое время я знала много молодых солдат.

Я стояла на коленях возле огня, жаря кукурузные лепешки на сковородке с ручкой. Я подняла взгляд на Джейми и увидела, что он смотрит на меня с еле заметной улыбкой в уголках рта. Он тоже знал молодых солдат; он сам когда-то был им. Он кашлянул и нагнулся, вороша угли палкой в поисках перепелов, которых я запекала там, обмазав глиной.

— Это естественная вещь бежать от опасности. Задача муштры приучить их к голосу офицера так, чтобы они могли распознать его за ревом орудия и повиновались ему, не думая об опасности.

— Похоже на то, как дрессируют лошадей не бояться шума, — прервал его Роджер сардоническим тоном.

— Да, так, — очень серьезно согласился Джейми. — Разница лишь в том, что вы должны заставить лошадь признать ваше право командовать, а офицеру нужно только быть громче.

Роджер засмеялся, и Джейми продолжил с полуулыбкой.

— Когда я пошел служить солдатом во Франции, я маршировал взад и вперед и сносил пару башмаков до дыр, прежде чем мне дали порох для ружья. Я так уставал за день муштры, что выстрели пушка возле моего лежака, я бы и ухом не повел.

Он покачал головой, и полуулыбка исчезла с его лица.

— Но у нас нет для этого времени. Половина наших мужчин имеет понятие о военной службе, будем надеяться, что они выстоят, когда дело дойдет до драки, и поддержат смелость в других.

Он поглядел мимо огня и махнул в сторону далеких гор.

— Это не похоже на поле сражения, не так ли? Я не могу сказать, где оно произойдет — если вообще произойдет — но думаю нужно планировать его так, чтобы было укрытие. Мы научим их драться, как горцы, собираться и рассеиваться по моему слову, а между тем делать то, что могут. Только половина мужчин были когда-то солдатами, но все они умеют охотиться.

Он указал подбородком на новичков; почти все они уже имели добычу в своих седельных мешках. Братья Линдсей настреляли перепелов, которых мы сейчас ели.

Роджер кивнул головой и наклонился, откапывая почерневший глиняный шар палкой и держа голову опущенной. Почти все. Он ходил стрелять каждый день, начиная с нашего возвращения в Ридж, и не убил даже опоссума. Джейми, который один раз ходил с ним, по секрету поделился со мной мнением, что Роджер добьется большего успеха, стукнув зверя мушкетом по голове, чем застрелив его.

Я нахмурила брови на Джейми; он поднял свои, возвращая мне взгляд. Роджер сам может позаботиться о своих чувствах — читалось в его глазах. Я расширила глаза и встала с колен.

— Но это не то же самое, что охота, не так ли? — я села возле Джейми и вручила ему горячую лепешку. — Особенно теперь.

— Что ты имеешь в виду, сассенах? — Джейми разломил лепешку и прикрыл глаза от наслаждения, вдыхая горячий ароматный пар.

— Во-первых, вы не уверены, будет ли вообще сражение, — указала я. — Во-вторых, если это произойдет, вы окажетесь не перед обученным войском. Регуляторы — не больше солдаты, чем ваши мужчины. В-третьих, вы вряд ли будете стремиться убить регуляторов, только напугать их, чтобы они отступили или сдались. И, в-четвертых, — я улыбнулась Роджеру, — задача охоты — убить, задача войны — вернуться домой живым.

Джейми подавился куском лепешки. Я услужливо стукнула его по спине, и он повернулся ко мне с горящими глазами. Он выкашлял крошки, глотнул и встал, взмахнув пледом.

— Послушайте меня, — сказал он немного хрипло. — Ты права, сассенах, и ты не права. Это не похоже на охоту, да. Потому что добыча, как правило, не стремится убить вас. Понимаешь меня… — он повернулся к Роджеру с мрачным лицом. — Она не права во всем остальном. Война — это убийство, и это самое главное. Будешь считать ее чем-то менее ужасным, отнесешься к ней несерьезно, испугаешься и более того станешь дрожать за свою шкуру — и ей-богу, человек, ты будешь мертв к сумеркам первого дня.

Он бросил остатки лепешки в огонь и ушел.

Я сидела, застыв, пока жар от лепешки не просочился сквозь ткань и не обжог мои пальцы. Я положила ее на бревно с приглушенным «ай!», и Роджер шевельнулся.

— Все в порядке? — спросил он, не глядя на меня. Его взгляд был направлен в сторону лошадей, куда удалился Джейми.

— Все прекрасно, — я приложила обожженные кончики пальцев к прохладной коре бревна. После обмена любезностями, неловкая тишина была нарушена, и я решила вернуться к вопросу.

— Разумеется, — сказала я, — у Джейми есть опыт, чтобы так говорить… И все-таки я думаю, что его реакция чрезмерна.

— Да?

Роджер не казался расстроенным или озадаченным высказываниями Джейми.

— Конечно. Независимо от того, во что выльется это дело с регуляторами, мы отлично знаем, что это не будет настоящей войной. Вероятно, из этого вообще ничего не выйдет!

— О, да, — Роджер все еще смотрел в темноту, озабоченно сжав рот. — Только я думаю, он говорил не об этом.

Я подняла бровь, и он с кривой полуулыбкой перевел пристальный взгляд на меня.

— Когда мы с ним ходили охотиться, он спрашивал, что произойдет. Я рассказал ему. Бри сказала, что он и ее спрашивал. И она рассказала ему также.

— Что произойдет? Ты имеешь в виду революцию?

Он кивнул, не сводя глаз с лепешки, которую он крошил длинными пальцами.

— Я рассказал ему все, что знал. О сражениях, политике. Не все детали, конечно, но про основные битвы, про которые я помню, и каким длительным и кровавым будет дело.

Он мгновение помолчал, потом взглянул на меня с зелеными искорками в глазах.

— Полагаю, это то, что вы назовете «око за око». Трудно сказать, но я думаю, что я тогда напугал его. А теперь он просто отплатил мне тем же.

Я насмешливо фыркнула и встала, стряхивая крошки с юбки.

— День, когда ты напугаешь Джейми Фрейзера, парень, — сказала я, — будет днем, когда ад замерзнет.

Он рассмеялся, ничуть не расстроенный.

— Может быть, не напугал его, хотя он стал довольно тихим. Но надо сказать, — он немного посерьезнел, хотя искорки оставались в его глазах, — что сейчас он действительно напугал меня.

Я взглянула в направлении лошадей. Луна еще не взошла, и я не могла ничего видеть, кроме движущихся беспорядочно теней, и временами в свете от костра мелькали круп или блестящий глаз. Джейми не было видно, но я знала, что он был там; лошади преступали ногами и тихо пофыркивали, и это говорило мне, что среди них был кто-то знакомый им.

— Он был не просто солдатом, — сказала я, наконец, тихим голосом, хотя была уверена, что Джейми слишком далеко, чтобы услышать меня. — Он был офицером.

Я села на бревно и взяла лепешку; она уже остыла, но я не могла ее есть.

— Я была медсестрой, ты знаешь. В полевом госпитале во Франции.

Он кивнул, заинтересованно подняв темную голову. Огонь набросил глубокие тени на его лицо, подчеркнув контраст между тяжелыми бровями и широкими костями и мягким изгибом его губ.

— Я выхаживала солдат. Они все были напуганы, — я немного печально улыбнулась. — Те, кто были под огнем, помнили страх; те, кто не были, воображали. Но только офицеры не могли спать ночами.

Я провела пальцем по лепешке, ее ноздреватая поверхность был слегка жирной от сала.

— Я сидела с Джейми однажды после Престона, когда он держал на руках умирающего товарища, и плакал. Он помнит это. Он не помнит Каллодена, потому что он не может перенести память о нем.

Я смотрела на кусок лепешки в моей руке и машинально отколупывала подгоревшие кусочки ногтем.

— Да, ты напугал его. Он не хочет оплакивать тебя, и я тоже, — добавила я мягко. — Возможно, не сейчас, но когда настанет время, ты будешь осторожен, да?

Наступило долгое молчание. Потом он тихо сказал.

— Да, я буду.

Он встал и ушел, звуки его шагов быстро затихли на влажной земле.

Походные костры разгорались все ярче по мере углубления темноты. Мужчины все еще держались своих маленьких компаний, располагаясь возле костров маленькими группами родственников и знакомых. Со временем они объединятся, я знала это. Через несколько дней будет один большой костер, и все соберутся в одном круге света.

Джейми был напуган не тем, что сказал Роджер, а тем, что он знал сам. Для хорошего офицера существует две возможности: позволить ответственности разрушить себя или стать твердым, как камень, от необходимости. Он знал это.

Что касается меня… Я тоже знала. Я была замужем за двумя солдатами — офицерами, ибо Фрэнк тоже был им. Я была медсестрой и врачевательницей на полях двух войн.

Я знала имена и даты сражений. Я знала запах крови. И рвоты и опорожнения кишечника. В полевом госпитале видят раздробленные конечности, вывалившиеся кишки, торчащие обломки костей, но там видят и мужчин, которые ни разу не стреляли, но все же умерли от лихорадки, болезни, грязи и отчаянья.

Я знала, что тысячи умерли от ран на полях сражений двух мировых войн, но сотни тысяч умерли от инфекций и болезней. И на этот раз будет также — через четыре года.

И это действительно меня пугало.

Следующей ночью мы встали лагерем в лесу на Бальзамной горе, приблизительно в миле от поселения Лаклоу. Некоторые мужчины настаивали на спешке, стремясь скорее достигнуть Браунсвилла. Браунсвилл был крайним пунктом нашего вояжа, после которого мы должны были повернуть назад к Солсбери, и означал трактиры или, по крайней мере, сон под крышей, но Джейми решил не торопиться.

— Я не хочу перепугать там народ, — объяснил он Роджеру, — явившись с вооруженным отрядом среди ночи. Лучше объявить о нашем деле днем, дать день и ночь мужчинам, чтобы приготовиться к отъезду.

Он остановился и тяжело закашлял, мучительно сотрясаясь всем телом.

Мне не нравился ни вид Джейми, ни эти звуки. На его лице горели пятна, и когда он подошел к костру, чтобы взять миску с едой, я могла слышать слабые шипящие хрипы в его дыхании. Большинство мужчин были в подобном состоянии. Красные носы и кашель были обычным делом, и огонь часто трещал и шипел, когда кто-нибудь откашливался и плевал в него.

Мне хотелось бы уложить Джейми в кровать с горячим камнем, приложенным к его ступням, с горчичником на груди и отваром мяты с листьями эфедры для питья. Поскольку потребовались бы пара пушек, ножные кандалы и несколько вооруженных мужчин, чтобы уложить и удержать его там, я удовольствовалась тем, что выловила ковшом побольше тушеного мяса и плюхнула варево в его миску.

— Эвальд, — хрипло позвал Джейми одного из Мюллеров, потом остановился и закашлялся с таким звуком, словно разрывали фланелевую ткань. — Эвальд, возьми Пола и принесите побольше дров для костра. Ночь будет холодной.

Она уже была холодной. Мужчины стояли так близко к огню, что полы их пальто подпалились, а носки башмаков воняли горелой кожей. На моих коленях и бедрах почти образовались пузыри, потому что, раздавая тушеное мясо, мне пришлось близко стоять возле огня. Моя задняя сторона, наоборот, заледенела, несмотря на старые брюки, которые я надела под юбки — как для тепла, так и для предотвращения натирания от седла. Дикая местность Каролины не годилась для дамского седла.

Наполнив последнюю миску, я развернулась спиной к костру, чтобы съесть свою порцию, с благодарностью подставляя огню мою замороженную задницу.

— Не плохо, да, мэм? — Джимми Робертсон, который приготовил тушеное мясо, поглядел на меня, напрашиваясь на комплимент.

— Прекрасно, — уверила я его. — Восхитительно!

Действительно еда была горячей, а я был голодна. Этот факт и плюс то, что я не должна была готовить сама, придало искренности моим словам, и он, удовлетворенный, удалился.

Я ела медленно, наслаждаясь теплом деревянной миски в моих замерзших руках, так же как и уютной теплотой пищи в моем желудке. Какофония отхаркиваний и плевков сзади, нисколько не ослабило временного чувства удовольствия, порожденного горячей едой и перспективой отдыха после долгого дня, проведенного в седле. Даже вид леса вокруг меня, холодного и черного под светом звезд, не смог испортить мне настроения.

Из моего носа начало бежать довольно сильно, но я надеялась, что это явилось следствием поедания горячей пищи. Я на пробу сглотнула, нет, никаких признаков ангины не было, так же как и шумов в груди. Джейми дышал шумно, он закончил есть и стоял рядом со мной, грея спину от костра.

— Все в порядке, сассенах? — хрипло спросил он.

— Только вазомоторный ринит, — сказала я, сморкаясь в платочек.

— Где? — он бросил подозрительный взгляд на деревья.

— Что… О, я имела в виду, что у меня бежит из носа, но гриппа нет.

— О, да? Это хорошо. У меня тоже, — добавил он и чихнул три раза подряд. Он вручил мне свою пустую миску и использовал обе руки, чтобы высморкаться с ужасным звуком. Я немного вздрогнула, увидев его мокрые пламенеющие ноздри. В седельной сумке у меня было немного медвежьего жира с камфорным маслом, но я была уверена: он не позволит мне натирать его на глазах у всех.

— Ты уверен, что нам не нужно спешить? — спросила я, наблюдая за ним. — Джорди говорит, что деревня недалеко, и есть что-то вроде дороги.

Я знала его ответ; он не тот человек, который станет менять стратегию ради личного комфорта. Кроме того, лагерь уже разбит, и горит хороший костер. Однако, не считая моей тоски по теплой чистой постели — скажем, любой постели — мне было все равно. Я только беспокоилась за Джейми; в его дыхании я слышала сильные хрипящие звуки, и это беспокоило меня.

Он понимал, о чем я думала. Он улыбнулся, убирая промокший платок назад в рукав.

— Со мной все в порядке, сассенах, — сказал он. — Это просто небольшая простуда. Я бывал в гораздо худшем состоянии много раз.

Пол Мюллер положил в костер другое бревно; большие головни в огне разломились и взметнули шумное пламя, заставив нас отступить, спасаясь от снопа искр. Хорошо подогретая к этому времени сзади, я повернулась лицом к костру. Джейми остался стоять спиной к огню, с немного хмурым видом рассматривая растущие тени леса.

Но вот его хмурый взгляд исчез, и я повернулась, чтобы увидеть двух мужчин, вышедших из леса и отряхивающих иглы и кусочки коры с одежды. Джек Паркер и новый мужчина — я еще не знала его имени, но он явно иммигрировал совсем недавно откуда-то из-под Глазго, судя по его акценту.

— Все спокойно, сэр, — сказал Паркер, касаясь шляпы в кратком салюте. — Хотя холодно, как в богадельне.

— Да. Я не чувствую свой член с самого обеда, — вмешался уроженец Глазго, гримасничая и потирая руки, когда подошел к костру. — Может его уже нет!

— Я понимаю тебя, человек, — сказал Джейми, усмехаясь. — Я пошел помочиться недавно и не мог найти его.

Он развернулся, не обращая внимания на смех, и пошел проверить лошадей, держа миску со второй порцией тушеного мяса.

Другие мужчины уже расстилали свои одеяла, обсуждая, как лучше спать головой к огню или ногами.

— Вы сожжете подошвы, — спорил Эван Линдсей. — Видите? Сжег деревянные гвозди, и что получилось!

Он выставил большую ногу, показывая башмак, обвязанный бечевкой, чтобы держать подошву. Кожаные подошвы и каблуки иногда пришивались к верху обуви, но чаще крепились с помощью маленьких деревянных колышек или кусочков кожи, которые склеивались сосновой смолой. Смола был особенно огнеопасна; мне приходилось видеть, как сноп искр вылетал из подошв мужчин, которые спали ногами к огню, когда она воспламенялась от жара.

— Лучше, чем сжечь волосы! — спорил Ронни Синклер.

— Не думаю, что Линдсеи могут об этом особо беспокоиться, — Кенни усмехнулся старшему брату и стащил вязаную шапку с лысеющей головы.

— Да, головой к огню, — согласился Мурдо. — Если заморозить скальп, то это перейдет на печень, и тогда ты мертвец.

Мурдо трепетно относился к своему скальпу, никогда не оставлял его обнаженным и всегда надевал на голову или вязанный ночной колпак, или необычную шапку из меха опоссума, лихо украшенную мехом скунса. Он с завистью поглядел на Роджера, густые черные волосы которого были связаны кожаным шнурком.

— МакКензи нет нужды беспокоиться, он покрыт мехом, как медведь.

Роджер ухмыльнулся в ответ. Как и все остальные он перестал бриться, как только мы покинули Ридж, и теперь восемь дней спустя, густая черная поросль на его лице придавала ему свирепый медвежий вид. Мне пришло в голову, что густая борода, несомненно, держала лицо теплым холодными ночами, как эта, и я спрятала свой голый и уязвимый подбородок в складки шали.

Вернувшись от лошадей как раз вовремя, чтобы услышать это, Джейми рассмеялся также, закончив смех кашлем. Эван подождал, когда кашель прекратиться.

— Что скажешь, Мак Дубх? Головы или хвосты?

Джейми вытер рот рукавом и улыбнулся. Заросший, как и остальные, он походил на настоящего викинга, огонь мерцал красным, золотым и серебряным цветом в его бороде и распущенных волосах.

— Не проблема, парни, — сказал он. — Мне будет достаточно жарко, независимо, как я лягу.

Он кивнул головой в мою сторону, и раздался всеобщий смех, разбавленный слегка грубоватыми замечаниями на шотландском и гэльском языках.

Один или два новичка посмотрели на меня с инстинктивным интересом, который быстро пропал при взгляде на высоту и ширину Джейми и его свирепый вид. Я встретила взгляд одного мужчины и улыбнулась ему; он выглядел смущенным, но улыбнулся в ответ, застенчиво наклонив голову.

Как, черт возьми, Джейми делал это? Одно замечание, грубая шутка, и он заявил при всех свои права на меня, освободил меня от проявлений нежелательного интереса и утвердил свое положение лидера.

— Проклятый отряд бабуинов, — пробормотала я себе под нос. — И я сплю с главным бабуином!

— Бабуины — это обезьяны без хвоста? — повернулся Фергюс ко мне, оторвавшись от обсуждения лошадей с Эвальдом.

— Ты хорошо знаешь, что да.

Я поймала взгляд Джейми, и он криво ухмыльнулся. Я знала, что он подумал, и он понимал, что я знала. Его улыбка стала шире.

Людовик Французский держал в Версале зоопарк, среди обитателей которого был маленькая группа бабуинов. Одним из популярных развлечений двора весной после полудня было посещение клеток мандрилов, чтобы восхищаться сексуальным мастерством самцом и их ярким задом.

Некто маркиз да Рювель — в моем присутствии — предложил сделать такую же татуировку на своем заду, если это будет благоприятно воспринято дамами двора. Однако мадам де ла Турель твердо сообщила ему, что его причиндалы значительно уступают токовым у мандрилов, так что татуировка вряд ли улучшит ситуацию.

В свете костра трудно было сказать, но я была уверена, что ярким цветом лица Джейми был обязан также подавленному веселью, сколько и жару от огня.

— Насчет хвостов, — прошептал он мне на ухо. — Ты надела эти адские брюки?

— Да.

— Сними их.

— Что, здесь? — я кинула на него взгляд оскорбленной невинности. — Ты хочешь, чтобы я отморозила задницу?

Его глаза немного сузились с синим кошачьим блеском в их глубине.

— О, она не замерзнет, — сказал он тихо. — Я гарантирую это.

Он встал позади меня, и агрессивный жар от пламени на моей плоти заменился прохладной твердостью его тела. Не менее агрессивной, как я обнаружила, когда он обхватил мою талию и прижал меня к себе.

— О, ты нашел его, — сказала я. — Как хорошо.

— Что нашел? Вы что-то потеряли? — спросил Роджер, пришедший от лошадей со скатанным одеялом под мышкой и бойраном в другой руке.

— О, только старые брюки, — вежливо ответил Джейми. Под прикрытием моей шали его рука скользнула за пояс юбки. — Значит, ты собрался петь?

— Если кому-то понравится, конечно, — Роджер улыбнулся, — Но в действительности я хочу выучить новые песни. Эван обещал спеть мне тюленью песню, которую он узнал от своей бабушки.

Джейми рассмеялся.

— О, я думаю, что знаю ее.

Одна бровь Роджера дернулась, и я развернулась, с удивлением глядя на Джейми.

— Ну, я не могу ее спеть, — сказал он мягко, видя наше изумление. — Но все же я знаю слова. Эван часто пел ее в Ардсмуире. Она немного непристойна, — добавил он с несколько чопорным видом, который часто принимают горцы, когда собираются сказать что-то действительно шокирующее.

Роджер понял это и рассмеялся.

— Тогда я, скорее всего, запишу ее, — сказал он. — Для пользы будущих поколений.

Пальцы Джейми работали ловко, и в этот момент брюки, который принадлежали ему — и значит, на шесть размеров были больше, чем нужно — были развязаны и тихо опустились на землю. Холодный воздух ворвался под мои юбки и ударил по моей только что обнаженной нижней части. Я потянула ртом воздух, слегка задыхаясь.

— Холодно, да? — Роджер сгорбился, сочувственно улыбаясь.

— Да, действительно, — сказала я. — Отморозит яйца у голого обезьяна, не так ли?

Джейми и Роджер одновременно раскашлялись.

Поставив часового и устроив лошадей на ночлег, мы удалились к нашему месту отдыха, немного в стороне от костра. Я убрала палки и камни с земли, нарезала лапник и расстелила на него наши одеяла, когда Джейми возвратился из своего последнего обхода лагеря. Тепло от огня и пищи улетучилось, но я не начала по-настоящему дрожать, пока он не коснулся меня.

Я хотела сразу забраться под одеяла, но Джейми не отпускал меня. Его первоначальное намерение, казалось, не изменилось, но его внимание на мгновение было отвлечено. Его руки все еще обнимали меня, но он стоял очень тихо, подняв голову, как бы прислушиваясь, и взглядом обшаривал лес вокруг. Стояла полная тьма, и деревьев не было видно, только одиночные стволы, выхваченные из темноты светом костра, а за ними абсолютная чернота.

— Что? — я немного отодвинулась, и его руки сильнее сжались вокруг меня.

— Я не знаю. Но я что-то чувствую, сассенах, — он немного шевельнулся, вопросительно поднимая голову, как волк, принюхивающийся к запахам ветра, но никаких звуков не долетало до нас, кроме приглушенного шелеста ветвей.

— Там есть что-то, — сказал он тихо, и тревожный шепот заставил мои волосы на шеи шевельнуться. — Момент, милая.

Он оставил меня и пошел поговорить с мужчинами. Холодный ветер внезапно подул не меня, лишенной его теплого тела.

Что он мог почувствовать там в темноте? Я относилась с большим уважением к развитому чувству опасности Джейми. Он слишком долго жил, как охотник, и как дичь, чтобы не ощущать ее — видимую или нет.

Он вернулся через некоторое время и сел на корточки возле меня, когда я, дрожа, лежала под одеялами.

— Все в порядке, — сказал он. — Я распорядился, чтобы у нас было по два охранника сегодня ночью, и чтобы они держали ружья заряженными. Но я думаю, все будет хорошо.

Он посмотрел в сторону леса, но теперь его лицо было просто задумчивым.

— Все в порядке, — повторил он, более уверено.

— Это ушло?

Он повернул ко мне голову, слегка приподняв уголки губ в улыбке. Его рот выглядел мягким, нежным и уязвимым среди жестких рыжих волос его отрастающей бороды.

— Я не знаю, было вообще что-то там, сассенах, — сказал он. — Мне показалась, что я почувствовал на себе чей-то взгляд, но это мог быть волк или сова, или беспокойный дух. Но да, этого сейчас нет.

Он улыбнулся мне, свет от костра окружил его голову и плечи мерцающим ореолом. Оттуда до меня донесся голос Роджера, вторящий хриплому голосу Эвана в тюленьей песне. Джейми скользнул под одеяла, и я повернулась к нему, возясь замерзшими пальцами, чтобы указать ему услугу, которую он раньше оказал мне.

Мы оба дрожали и прижимались друг к другу, стремясь согреться. Он повернул меня, убрав слои ткани между нами, так что теперь он лежал сзади, обвив меня рукой, и обнаженные участки наших тел соприкасались под одеялами. Я лежала, глядя в темноту леса и наблюдая танец света среди деревьев, пока Джейми двигался позади меня — позади, между и внутри — теплый и большой, так медленно, что ветви под нами едва шелестели. Голос Роджера стал громче, сильный и красивый, и дрожь, наконец, прошла.

Я проснулась немного погодя под иссиня-черным небом с пересохшим ртом и хриплым дыханием Джейми возле моего уха. Я видела сон, один из тех бессмысленных снов с тревожными повторениями, которые исчезают с пробуждением, но оставляют противный привкус во рту и в голове. Нуждаясь в воде и облегчении моего мочевого пузыря, я осторожно выползла из-под руки Джейми; он пошевельнулся и слегка застонал, но не проснулся.

Я помедлила, чтобы проверить его лоб. Прохладный, никакого жара. Возможно, он был прав, просто сильный насморк. Я встала, с неохотой оставляя наше теплое гнездо, но я не могла терпеть до утра.

Песни прекратились; огонь горел не так сильно, но все еще горел, поддерживаемый часовым на посту. Это был Мурдо Линдсей; я могла видеть его белую шапку из меха опоссума, взгроможденную на фигуру, укутанную в груду одеял. Уроженец Глазго с неизвестным мне именем сидел с другой стороны костра с мушкетом на коленях. Он кивнул мне головой в фетровой шляпе. Белая шапка тоже повернулась в мою сторону; я махнула рукой, и Мурдо тоже кивнул мне, снова повернувшись лицом к лесу.

Мужчины лежали вокруг костра, укрывшись одеялами с головой. Проходя между ними, я почувствовала внезапный приступ страха. В темной ночи с воспоминанием о тревожном сне я задрожала при виде форм, тихо лежащих рядами. Именно так клали тела в Амьене. В Престоне. Ряды неподвижных тел с закрытыми лицами, анонимных — война редко смотрит в лица мертвых.

«Почему я проснулась от объятий любви, думая о войне и мертвецах?» — пришла мне в голову мысль, пока я шла мимо спящих тел. Хотя, учитывая нашу задачу, все было просто. Мы собирались воевать, если не теперь, то в скором будущем.

Одна из фигур, завернутая в одеяло, раскашлялась и перевернулась, испугав меня. Из-под одеяла показалась большая нога с подвязанной веревкой подошвой, изобличая Эвана Линдсея. И я почувствовала облегчение от этого признака жизни и индивидуальности.

Именно анонимность войны делает убийство возможным. Когда мертвые снова получают свои имена на надгробных камнях и плитах, тогда они возвращают свою личность, которую потеряли в солдатах, и занимают свое место в памяти любящих их. Возможно, наше путешествие закончится миром. Но война надвигается… большая война, и я прошла мимо последнего из спящих мужчин, словно все еще находилась в тревожном сне, от которого не полностью проснулась.

Я взяла фляжку возле седельных сумок и сделала большой глоток. Вода была ледяной, и мои мрачные мысли стали рассеиваться, смытые ее сладким чистым вкусом. Я сделал пауза, задохнувшись от ее пронизывающего холода, и вытерла рот.

Надо взять воды для Джейми. Если он не проснулся, когда я встала, то обязательно проснется при моем возвращении, и я знала, что рот у него тоже будет пересохшим, так как он совершенно не мог дышать носом. Я набросила ремень фляжки на плечо и вступила в лес.

Под деревьями было холодно, но воздух был тих и прозрачен. Тени, которые представлялись зловещими от костра, под сенью леса казались странно успокаивающими. Здесь вдалеке от жара и треска огня мои глаза и уши стали приспосабливаться к темноте. Я услышала шелест чего маленького в сухой траве и неожиданный далекий крик совы.

Закончив, я стояла некоторое время, наслаждаясь временным одиночеством. Было очень холодно, но мирно. «Джейми был прав, — подумала я, — кто бы был или не был здесь ранее, сейчас в лесу не было ничего опасного».

Как если бы моя мысль вызвала его, я услышала осторожные шаги и тихий хрипящий звук его дыхания. Он приглушенно закашлялся с подавленным звуком, который мне совсем не понравился.

— Я здесь, — сказала я тихо. — Как грудь?

Кашель внезапно оборвался паническим хрипом, и листья сильно зашуршали. Я увидела, как Мурдо у костра вскочил, держа мушкет в руках, и мимо меня пронеслась черная тень.

— Эй! — крикнула я, вздрогнув от неожиданности, но совершенно не испугавшись. Темная фигура споткнулась; я рефлекторно сорвала фляжку с плеча и раскрутила ее за ремень. Фляжка ударила фигуру по спине с приглушенным «цанк!», и он — кто бы это ни был, но конечно не Джейми — упал на колени с надрывным кашлем.

Потом последовал короткий период хаоса, мужчины с шумом и топотом выпрыгнули из одеял, как чертики из табакерки. Уроженец Глазго перескочил через несколько тел и с ревом бросился в лес, размахивая мушкетом. В темноте он налетел на первую фигуру на своем и пути, которой оказалась я. Я пропахала головой листья и неизящно растянулась на земле, потеряв дыхание; мужчина надавил коленом на мой желудок.

Я, должно быть, смогла закряхтеть по-женски, потому что он успел удержать руку, которой собирался стукнуть меня по голове.

— А? — он опустил руку и наткнулся на мою грудь. Он тут же отдернул ее, словно обжегся, и слез с меня. — Ээ… хм! — сказал он.

— Ух, — только смогла сказать я в ответ, как можно дружелюбней. Звезды вращались вверху, ярко сияя сквозь голые ветви. Мужчина исчез со смущенным звуком. Слева от меня раздался громкий крик и треск, но мне не было дело до него, я изо всех сил пыталась восстановить дыхание.

К тому времени, когда я поднялась на ноги, злоумышленник был захвачен и вытащен в свет костра.

Если бы он не закашлялся, когда я стукнула его, он, скорее всего, ушел бы. Но сейчас он надрывался и хрипел от кашля так страшно, что он едва мог стоять вертикально, и его лицо потемнело от попыток вдохнуть воздух. Вены на его лбу вздулись, словно черви, и он производил ужасный свистящий звук, пытаясь дышать.

— Что, черт побери, ты здесь делаешь? — хрипло спросил Джейми и сделал паузу, чтобы в свою очередь откашляться.

Это был риторический вопрос, так как мальчик все равно не мог говорить. Это был Джосайя Бердсли, мой предполагаемый пациент на тонзилэктомию, и что бы он ни делал после сбора, здоровье его явно не улучшилось.

Я поспешила к костру, где на тлеющих углях стоял кофейник. Я подхватила его уголком шали и потрясла. Прекрасно, там еще оставалось немного кофе, и поскольку он стоял там с ужина, то вероятно стал крепким, как ад.

— Усадите его, расстегните одежду и принесите мне холодную воду! — я протолкалась в круг мужчин, вынуждая их посторониться перед горячим кофейником.

Я поднесла ко рту мальчика кружку с крепким кофе, черным и горьким, и лишь немного разбавленным холодной водой, чтобы не обжечь его рот.

— Выдохни медленно на счет до четырех, сделай вдох на счет до двух, сделай выдох и глотни это, — приказала я. Глаза его выпучились от натуги, так что стали видны белки, а в уголках губ собралась слюна. Я твердо схватила его за плечо, принуждая дышать, считать, дышать… и приступ кашля немного ослабел.

Один глоток, один выдох, один глоток, один вдох, и к тому времени, когда кружка опустела, его лицо утратило тревожный темно-красный цвет, став белесым, как живот рыбы. Воздух все еще свистел в его легких, но он дышал.

Мужчины стояли вокруг, с интересом наблюдая за происходящим, но было поздно и холодно, и они начали позевывать. Это всего-навсего мальчишка, и притом худой и больной. Они охотно ушли, когда Джейми отправил их спать, оставив Роджера и меня позаботиться о нашем неожиданном госте.

Я накинула на него свободные одеяла, натерла медвежьим жиром с камфарой и вручила еще одну кружку кофе, прежде чем позволила Джейми расспрашивать его. Мальчик казался сильно смущенным моей заботой и, сгорбив плечи, не поднимал глаз с земли. Однако я не знала, было ли это от непривычки, что о нем заботились, или его подавляло присутствие Джейми, который ждал, скрестив руки.

Он был слишком маленьким для четырнадцати лет и худым на грани истощения; я могла пересчитать все его ребра, когда распахнула рубашку, чтобы послушать его сердце. Совсем не красивый, с коротко обрезанными волосами, торчащими сосульками от грязи, жира и пота, и вообще весь его вид напоминал измученную блохами обезьянку с большими темными глазами на лице, полном тревоги и подозрения.

Наконец, сделав все возможное, я была более или менее удовлетворена его состоянием. С моим кивком Джейми опустился рядом с мальчиком на землю.

— Итак, мистер Бердсли, — сказал он приятным голосом, — вы пришли присоединиться к отряду милиции?

— А… нет, — Джосайя катал в руках кружку, не поднимая глаз. — Я… мм… у меня дело, я случайно наткнулся на вас.

Он говорил так хрипло, что я невольно вздрогнула, вообразив, как болит его воспаленное горло.

— Понятно, — голос Джейми был негромким и дружелюбным. — Ты увидел наш костер и решил подойти, чтобы найти пристанище и еду?

— Да, — он с трудом сглотнул.

— Ммфм. Но ты был здесь раньше. В лесу сразу после заката. Зачем было ждать восхода луны, чтобы объявиться?

— Нет… я не был…

— О, нет, ты был, — голос Джейми был все еще дружественным, но твердым. Он схватил мальчика за отвороты, вынуждая того смотреть на него.

— Послушай, парень. Между нами заключена сделка. Ты мой арендатор. Это означает, что ты имеешь право на мою защиту. Это означает также, что я имею право услышать правду.

Джосайя ответил ему прямым взглядом, и хотя в его глазах были страх и опасение, он вполне владел собой, что делало его старше четырнадцать лет. Он не пытался отвести взгляд, и в умных черных глазах был какой-то расчет.

Этот ребенок — если его можно было считать таковым, а Джейми явно так не считал — привык полагаться только не самого себя.

— Я сказал вам, сэр, что приду к вам к Новому году, и я собирался сделать это. Что я делаю до того времени — это мое дело.

Брови Джейми поднялись, но он медленно кивнул и отпустил его.

— Верно. Однако согласись, что это любопытно.

Мальчик открыл рот, как бы собираясь заговорить, но передумал и уткнулся носом в кружку с кофе.

Джейми попробовали еще раз.

— Можем мы предложить помощь в твоем деле? Или хотя бы ты пройдешь часть пути с нами?

Джосайя покачал головой.

— Нет. Я благодарен вам, сэр, но с делом я управлюсь сам.

Роджер не пошел спать; он сидел немного позади Джейми и молча наблюдал. Сейчас он наклонился вперед, уставившись зелеными глазами на мальчика.

— Это твое дело, — спрсил он, — никак не связано с меткой на твоем большом пальце?

Кружка упала на землю, забрызгав капельками кофе мое лицо и платье. Когда я смогла проморгаться, мальчик уже выпрыгнул из одеял и был на полпути с поляны, а Джейми преследовал его. Мальчик обежал костер, Джейми перепрыгнул через него. Они исчезли в лесу, как лиса и собака, оставив Роджера смотреть им вслед с открытым ртом.

Второй раз в течение ночи мужчины сорвались со своих импровизированных постелей, хватаясь за оружие. Я начала думать, что губернатор будет рад такой милиции, они были готовы к действиям по первому знаку.

— Что, черт побери…? — сказала я Роджеру, вытирая кофе с моих бровей.

— Возможно, мне не следовало упоминать это так внезапно, — сказал он.

— Что? Что случилось? — проревел Мурдо Линдсей, сверкая глазами и направив мушкет в сторону деревьев.

— На нас напали? Где эти ублюдки? — Кенни выскочил рядом со мной на руках и коленях, всматриваясь из-под своей вязаной шапки, как жаба из-под лейки.

— Ничего не случилось! Все в порядке!

Мои усилия успокоить их и объяснить ситуацию прошли незамеченными во всеобщем хаосе. Роджер, однако, будучи значительно больше и громче меня, смог, наконец, всех успокоить и дать пояснения — насколько это было возможно. С сердитым ворчанием мужчины еще раз устроились спать, оставив нас с Роджером сидеть, уставившись друг на друга и на кофейник.

— Что же это было? — спросила я с небольшим раздражением в голосе.

— Метка? Я вполне уверен, что это была буква «В». Я увидел ее, когда он взял кружку кофе.

У меня напрягся живот. Я знала, что она означала, я видела ее прежде.

— Вор, — сказал Роджер, глядя мне в лицо. — Он был заклеймен.

— Да, — сказала я несчастным голосом. — О, Боже.

— Люди в Ридже не примут его, если узнают? — спросил Роджер.

— Сомневаюсь, чтобы это будет кого-то волновать, — сказала я. — Но дело в том, почему он убежал, когда ты заметил клеймо? Боюсь, что он не только заклеймен вором, но он еще и в бегах. А Джейми признал его своим арендатором на сборе.

— А, — Роджер рассеяно поцарапал в бороде. — Earbsachd. [190]Джейми будет чувствовать ответственность за него, да?

— Нечто подобное.

Роджер был шотландцем, и отчасти даже горцем. Но он родился, когда кланов уже давно не существовало, и не знал силы древней связи между лэрдом и членом его клана. Скорее всего, и сам Джосайя не имел понятия о важности этой связи — того, что было обещано и принято с обеих сторон. Но Джейми знал.

— Думаете, Джейми поймает его? — спросил Роджер.

— Думаю, уже поймал. Он не может долго преследовать мальчика в темноте, и если бы он его потерял, то уже вернулся бы.

Хотя были и другие возможности — Джейми мог упасть в овраг, споткнуться о камень и сломать ногу, или встретиться с пумой или медведем — но я предпочла не думать о них.

Я встала, потягиваясь закоченевшими конечностями, и стала всматриваться в лес, где исчезли Джейми и беглец. Джосайя мог быть хорошим охотником и хорошо знать лес, но у Джейми было больше опыта, Джосайя был маленький и быстрый, а также его подгонял страх, но у Джейми было явное преимущество в размерах, силе и настойчивости.

Роджер встал рядом со мной. Его худое лицо имело несколько обеспокоенный вид, когда он всматривался в окружающие деревья.

— Прошло много времени. Если он поймал парня, что он с ним делает?

— Пытается добиться правды, я думаю, — сказала я. — Джейми не любит, когда ему лгут.

Роджер шокировано поглядел на меня.

— Как?

Я пожала плечами.

— Как может.

Я видела, как он делал это — хитростью, очарованием, угрозами, а при случае и грубой силой. Я только надеялась, что ему не придется использовать силу и больше ради него самого, чем Джосайи.

— Понятно, — тихо произнес Роджер.

Кофейник был пуст, я завернулась в плащ и спустилась к ручью, чтобы ополоснуть его и наполнить водой. Потом повесила его над огнем и села ждать.

— Тебе нужно поспать, — сказала я Роджеру через несколько минут. Он только улыбнулся мне, вытер нос и сильнее закутался в плащ.

— Вам тоже, — сказал он.

Ветра не было, но холодной воздух стек вниз, лежа на земле тяжелым влажным слоем. На одеялах мужчин сконденсировалась влага, и я чувствовала, как холод с земли проникает через слои моих юбок. Я подумала снова надеть бриджи, но не было сил встать и пойти искать их. Возбуждение от появления Джосайи исчезло, и я медленно впадала в летаргию от холода и усталости.

Роджер разворошил огонь и положил в него еще несколько поленьев. Я подвернула под себя еще один слой юбок и поплотнее закуталась в плащ, спрятав руки в складках ткани. Кофейник парил; шипение периодически падающих в костер капель вторило храпу спящих мужчин.

Однако я не видела завернутых в одеяла фигур, не слышала шороха темных сосен. Я слышала потрескивание сухих листьев в шотландском дубовом лесу на холме над Карриарриком. Мы расположились там за два дня до Престонпанса с тридцатью мужчинами из Лаллиброха, двигаясь на соединение с армией Чарльза Стюарта. И из леса внезапно вышел мальчик с ножом, блестящим в свете костра.

Другое место, другое время. Я встряхнулась, пытаясь прогнать внезапные воспоминания — тонкое белое лицо и огромные глаза мальчика, полные шока и боли. Лезвие дирка, темного на пламенеющих углях. Запах пороха, пота и горящей плоти.

«Я собираюсь застрелить вас, — сказал он Джону Грэю. — В голову или в сердце?»

Угрозами, хитростью, грубой силой.

Тогда было тогда, а сейчас — это сейчас, сказала я себе. Но Джейми сделал бы все, что считал нужным.

Роджер сидел спокойно, наблюдая за танцующими языками пламени. Его глаза были полузакрыты, и я задалась вопросом, о чем он думал.

— Вы тревожитесь за него? — спросил он мягко, взглянув на меня.

— Сейчас? Или вообще? — я улыбнулась, хотя и без особого веселья. — Если бы было так, то мне не пришлось бы отдыхать.

Он слегка улыбнулся мне.

— А сейчас вы отдыхаете?

Я улыбнулась в ответ по-настоящему в этот раз.

— Я не мечусь туда-сюда, — ответила я, — не заламываю рук.

Одна темная бровь дернулась.

— Могли бы согреть их таким образом.

Один из мужчин зашевелился, что-то бормоча, и мы на некоторое время замолчали. Кофейник кипел, я могла слышать приглушенный гул воды в нем.

Что же могло так задержать его? Он не мог так долго допрашивать Джосайю Бердсли, он или получит ответы сразу же, или позволит мальчику уйти. Что бы мальчик ни украл, Джейми это не интересует, только обещание earbsachd.

Огонь гипнотизировал, я могла смотреть в танцующее пламя и видеть мысленным взором большой костер сбора, темные фигуры вокруг него и слышать отдаленный звуки скрипки…

— Я должен пойти и поискать его? — внезапно спросил Роджер вполголоса.

Я дернулась, пробудившись от сонного гипноза, и потерла лицо рукой.

— Нет, — покачала я головой. — Опасно входить ночью в незнакомый лес. Ты все равно не сможешь найти его. Если он не вернется к утру, тогда.

По мере того, как время бежало, я начала думать, что рассвет наступит прежде, чем Джейми вернется. Я волновалась за Джейми, но до утра ничего нельзя было сделать. Беспокойные мысли пытались лезть в голову. Был ли у Джосайи нож? Конечно, был. Но даже если мальчик был настолько отчаянным, чтобы напасть на Джейми, мог бы он захватить Джейми врасплох? Я отодвинула эти мысли, сосредоточившись на подсчете числа кашляющих мужчин.

Восьмым был Роджер, глубокий сильный кашель которого сотрясал его плечи. Он беспокоился о Бри и Джемми? Или гадал о том, беспокоится ли Бри о нем? Я могла бы сказать, но знание не поможет ему. Мужчины, собирающиеся на битву, нуждаются в уверенности, что дом — это совершенно безопасное место; эта уверенность позволяет им сохранять присутствие духа и переносить тяготы войны.

«Это чертовски важная часть воинской жизни», — произнес голос Джейми в моей голове.

Я начала постепенно засыпать, просыпаясь каждый раз, когда моя голова дергалась на шее. В последний раз меня разбудили руки на моих плечах. Роджер положил меня на землю, подложив свернутую шаль под голову, и аккуратно укутал мои плечи. Я мельком увидела его черный силуэт на фоне огня, похожий на медведя, и провалилась в сон.

Не знаю, как долго я спала, но проснулась внезапно от громкого чихания поблизости. Джейми сидел в нескольких футах от меня, держа запястье Джосайи Бредсли в одной руке и кинжал в другой. Он чихнул еще два раза, нетерпеливо вытер нос рукавом, потом положил кинжал лезвием на угли.

Я уловила запах нагретого металла и резко приподнялась на локте. Прежде чем я что-то смогла сказать или сделать, возле меня что-то зашевелилось. Я поглядела вниз с удивлением, потом вверх, потом снова вниз, решив, что я все еще сплю.

Под моим плащом, прижавшись ко мне, крепко спал мальчик. Я видела темные волосы и бледную кожу всю в грязи и царапинах. Потом от огня раздалось громкое шипение, и я перевела взгляд туда, увидев, как Джейми прижал раскаленное лезвие к большому пальцу Джосайи.

Джейми поглядел на меня, услышав мое резкое движение, и слегка нахмурился, безмолвно заклиная меня молчать. Лицо Джосайи кривилось, рот был оскален от боли, но он не издал ни звука. На той стороне костра сидел Кенни Линдсей и наблюдал, молчаливый, как камень.

Все еще уверенная, что сплю, я положила руку на мальчика. Он зашевелился, и ощущение твердой плоти под моими руками разбудило меня полностью. Я сжала его плечо, и его глаза испуганно раскрылись.

Он резко приподнялся, собираясь вскочить на ноги. Потом он увидел своего брата — а Джосайя совершенно очевидно был его братом — и резко остановился, дико оглядывая поляну, лежащих мужчин, Джейми и меня.

Игнорируя боль в сожженной руке, Джосайя поднялся со своего места и быстро подошел к брату, взяв его за руку.

Я медленно, чтобы не испугать их, встала на ноги. Они наблюдали за мной одинаковыми опасливыми глазами на худых белых лицах. Одинаковые. Да, те же самые узкие лица, хотя волосы второго брата были длиннее, и одет он был только в рваную рубашку и был к тому же босоног. Джосайя сжал руку брата, ободряя, и я начала подозревать, что он на самом деле украл. Я улыбнулась им обоим и протянула руку к Джосайе.

— Дай, я посмотрю твою руку, — прошептала я.

Он колебался мгновение, потом протянул правую руку. Это была хорошая аккуратная работа, настолько аккуратная, что мне стало немного плохо. Кожа на возвышении большого пальца была срезана напрочь, и открытая рана прижжена и иссушена металлом. Рана была овальной формы красно-черного цвета и полностью скрывала клеймо.

Позади раздались тихие шаги, Роджер принес мою аптечку и поставил ее у моих ног.

Ничего нельзя было сделать, только смазать ее мазью горечавки и перевязать чистой сухой тканью. Я видела, пока работала, как Джейми вложил кинжал в ножны и, поднявшись, пошел рыться среди мешков и седельных сумок. Когда я закончила перевязку, он вернулся с едой, завернутой в платок, и свернутым рулоном одеяла. В его руках были бриджи, снятые мной ранее.

Он вручил их мальчику, одеяло и пищу дал Джосайе, потом положил руку на его плечо и сильно сжал. Второй рукой он мягко повернул другого мальчика лицом к лесу и подтолкнул в спину. Потом кивнул головой в направлении деревьев, и Джосайя кивнул в ответ. Он повернулся ко мне, прикоснувшись перевязанной рукой ко лбу, и прошептал: «Спасибо, мэм».

Оба мальчика тихо и быстро исчезли в лесу, босые ноги второго близнеца сверкали из-под гач, когда он шел следом за братом.

Джейми кивнул Кенни и снова сел возле огня, в изнеможении опустив плечи. Я налила ему кофе, он взял его, пытаясь улыбнуться в знак благодарности, но тут его скрутил приступ сильнейшего кашля.

Я успела подхватить кружку, чтобы кофе не пролился, и через плечо Джейми поймала взгляд Роджера. Он кивнул на восток и приложил палец к губам, пожав плечами с гримасой покорности на лице. Он так же, как и я, хотел бы знать, что произошло — и почему. Однако он был прав, ночь заканчивалась. Скоро наступит рассвет, и мужчины, привыкшие просыпаться при первых лучах солнца, начнут вставать.

Джейми прекратил кашлять, но издавал ужасные булькающие звуки, пытаясь почистить горло, словно свинья, утонувшая в грязи.

— Вот, — прошептала я, подавая ему кружку. — Выпей и ложись. Ты должен немного поспать.

Он покачал головой и сделал глоток, скривившись от горечи кофе.

— Не имеет смысла, — прокаркал он и кивнул головой в сторону востока, где на фоне светлеющего неба стали вырисоваться силуэты сосен. — И кроме того я должен подумать, что же, черт побери, делать сейчас.

Глава 27 Смерть по вызову

Я едва сдерживала нетерпение, пока мужчины встали, поели, свернули лагерь — все раздражающе медленно — и оседлали лошадей. Наконец, я снова ехала верхом, и утро было таким холодным, что, казалось, воздух потрескивал, когда я его вдыхала.

— Хорошо, — сказала я без предисловий, когда, наконец, пробилась к Джейми. — Говори.

Он оглянулся на меня и улыбнулся. От усталости его лицо было изборождено морщинами, но бодрящий морозец — и много очень крепкого кофе — придали ему энергии. Я тоже, несмотря на бессонную ночь, чувствовала себя живой и бодрой; кровь быстро бежала по моим жилам, румяня щеки.

— Ты не хочешь подождать маленького Роджера?

— Я могу рассказать ему позже, или ты расскажешь ему сам.

Ехать в ряд втроем не представлялось возможным, и только благодаря впадине в склоне горы, мы с Джейми могли пока ехать бок о бок. Я подвела свою кобылу поближе, так что пар из ноздрей его коня обдавал мои колена.

Джейми протер лицо и встряхнулся, как если бы хотел сбросить усталость.

— Да, хорошо, — сказал он. — Ты заметила, что они братья?

— Разумеется. Откуда, черт побери, появился второй?

— Оттуда, — он указал подбородком на запад. Через промоину внизу была хорошо видна небольшая поляна — один из тех естественных участков леса, где деревья уступают место лугу и ручью. Возле деревьев на краю полянки, словно указующий перст в неподвижном холодном воздухе, поднималось тонкий столбик дыма.

Прищурившись, я смогла разглядеть небольшой деревенский домик с парой шатких построек рядом. Пока я смотрела, маленькая фигура появилась из дома и направилась к одному из навесов.

— Сейчас они обнаружат, что он сбежал, — сказал Джейми немного хмуро. — Хотя, если повезет, они могут решить, что он пошел в уборную или доить коз.

Я не стала спрашивать, как он узнал, что у них есть козы.

— Это их дом? Джосайи и его брата?

— Что-то вроде того, сассенах. Они были слугами по контракту.

— Были? — скептически произнесла я. Я сомневалась, что срок контракта братьев истек прошлой ночью.

Джейми пожал одним плечом и вытер нос рукавом.

— Если их не поймают, то да.

— Ты же поймал Джосайю, — указала я. — Что он тебе рассказал?

— Правду, — ответил он, приподняв уголки губ. — Или я так думаю.

Он преследовал мальчика в темноте, руководствуясь его отчаянным хрипом, и загнал в ловушку в расщелине среди скал. Там он схватил его, завернул в свой плед и, усадив на камень, с помощью терпения и разумной твердости — дополненными глотками виски из фляжки — смог вытянуть из мальчика его историю.

— Они были иммигрантами, вся семья — отец, мать и шестеро детей. Из семьи только близнецы перенесли плавание, остальные умерли в море от болезни. Здесь у них не было никаких родственников — по крайней мере, их никто не встретил на берегу — и владелец судна продал братьев. Цена не покрывала стоимости проезда всей семьи, так что парни были проданы на тридцать лет, а их заработная плата должна была идти на погашение долга.

Его голос был сух и спокоен, такие вещи случались повсеместно. Я знала об этом, но не была склонна принимать рассказ без комментариев.

— Тридцать лет! Боже, сколько же им было в то время?

— Два или три года, — ответил он.

Я была поражена. Не принимая во внимание произошедшую трагедию, я могла бы посчитать, что это до некоторой степени хорошо — если, конечно, их покупатель мог обеспечить мальчикам приличную жизнь… но я помнила худые ребра и искривленные ноги Джосайи. Они не выглядели детьми, о которых хорошо заботятся.

— Джосайя понятия не имеет, кем были его родители, откуда они прибыли, и как их фамилия, — пояснил Джейми. Он коротко кашлянул.

— Он знал собственное имя и имя брата — его зовут Кезайя — но больше ничего. Бердсли — это тот человек, который их купил. Сами мальчики не знают, кто они — шотландцы, англичане, ирландцы, но с такими именами они вряд ли могут быть немцами или поляками, хотя и это не исключается.

— Хмм, — я задумчиво выпустила облачко пара, которое на время закрыло от меня вид на домик внизу. — Значит, Джосайя убежал. Полагаю, что побег имел некоторое отношение к клейму на большом пальце?

Джейми кивнул, не поднимая глаз с земли, следя, как лошадь осторожно выбирает путь вниз по склону горы. Земля с обеих сторон от дороги была мягкой, и грязь просачивалась между камнями, словно черные грибы.

— Он украл сыр, он честно в этом признался, — его рот немного раздвинулся в улыбке. — Взял его в молочной в Браунсвилле; это видела доярка. В действительности она сказала, что сыр взял другой брат, но…

Рыжие брови Джейми на мгновение сошлись.

— Возможно, Джосайя не был так честен, как я думал. Во всяком случае, сыр украл один из них. Бердсли вызвал шерифа, Джосайя принял на себя вину и наказание.

После этого происшествия, который имел место два года назад, мальчик сбежал с хутора Бердсли. Как сказал Джейми, Джосайя намеревался вернуться и забрать брата, как только найдет место для житья. Предложение Джейми стало для него счастливым шансом, и после сбора он пешком отправился за братом.

— Вообрази его удивление, когда он увидел нас на склоне горы, — сказал Джейми и чихнул. Он вытер нос, глаза его немного слезились. — Он скрывался рядом и решал, что делать — ждать ли, пока мы уйдем, или посмотреть, может быть, мы завернем на хутор, и тогда он под шумок сможет незаметно увести брата.

— И значит, ты решил помочь ему украсть брата? — у меня тоже бежало из носа. Я достала носовой платок и доверила миссис Хрюше нашу безопасность на то время, пока сморкалась. Я посмотрела на Джейми поверх носового платка. У него все еще был красный нос, но его высокие скулы раскраснелись от утреннего солнца, и он выглядел довольно бодрым для человека, который всю ночь провел в холодном лесу. — Повеселился, да?

— О, да, было забавно. Я годами не делал ничего подобного, — от усмешки глаза Джейми превратились в синие треугольники. — Это напомнило мне о набегах на земли Грантов с Дугалом, когда я был молодым. Пробираться в темноте, без звука залезть в сарай. Христос, мне пришлось удерживать себя, чтобы не украсть корову. Или я бы украл, если бы она у них была.

Я фыркнула и рассмеялась.

— Ты настоящий бандит, Джейми, — сказала я.

— Бандит? — сказал он немного оскорблено. — Я честный человек, сассенах. Или, по крайней мере, я бываю честным, когда могу позволить себе это, — добавил он, кинув быстрый взгляд назад, чтобы убедиться, что никто нас не слышит.

— О, ты совершенно честный, — уверила я его. — Даже чересчур, что тебе вовсе не на пользу. Просто ты не очень законопослушный.

Это замечание, казалось, смутило его, потому что он нахмурился и произвел горлом хриплый звук, который, возможно, был шотландским несогласием или просто попыткой освободить горло от мокроты. Он кашлянул, натянул поводья и, привстав на стременах, помахал шляпой Роджеру. Тот махнул ему в ответ и повернул лошадь в нашем направлении.

Я подвела лошадь ближе к Джейми и опустила поводья на ее шею.

— Скажу Роджеру, чтобы он вел мужчина в Браунсвилл, — объяснил Джейми, откинувшись в седле, — а я один поеду к Бердсли. Ты поедешь со мной или с маленьким Роджером?

— Конечно, с тобой, — ответила я без колебаний. — Я хочу посмотреть, что представляют собой эти Бердсли.

Он улыбнулся и пригладил волосы назад, прежде чем надеть шляпу. Он носил волосы распущенными, чтобы закрывать шею и уши от холода, и они сияли на солнце, как литая медь.

— Думаю, что ты можешь. Только следи за своим лицом, — сказал он с предупреждающей усмешкой. — Не открывай рот и не красней, как крыжовник, если они упомянут о пропавшем слуге.

— Следи за своим лицом, — повторила я раздраженно. Крыжовник, действительно! — Джосайя говорил, что с ними плохо обращались?

Мне пришло в голову, что его побег был скорее обусловлен этим фактом, чем случаем с сыром.

Джейми покачал головой.

— Я не спрашивал, а он не говорил, но спроси себя, сассенах: ты убежала бы из уютного дома, чтобы жить в лесу, спать на холодных листьях, питаться личинками и жуками, пока не научишься охотиться?

Он двинул лошадь, направляясь навстречу Роджеру, оставив меня обдумывать его вопрос. Спустя некоторое время он вернулся, и я снова пристроилась сбоку, обдумывая другой вопрос.

— Если у Бердсли было так плохо, почему брат не убежал вместе с ним?

Джейми посмотрел на меня, потом немного мрачно улыбнулся.

— Кезайя плохо слышит, сассенах.

Он не был рожден с дефектом слуха, как сказал Джосайя, он потерял слух в результате болезни в возрасте пяти лет. Поэтому Кезайя мог говорить, но слышал только громкие шумы. Он не мог слышать шороха листьев и звуки шагов, значит, не мог охотиться и скрываться.

— Он говорит, что Кезайя понимает его, и это действительно так. Когда мы проникли в сарай, я стоял на страже, а парень поднялся на чердак к брату. Я не слышал ни звука, но через минуту они оба были внизу. Я не думал, что парни близнецы, и, увидев их вместе, страшно удивился.

— Интересно, почему Кезайя ушел в одной рубашке, — сказала я, затрагивая факт, озадачивший меня.

Джейми рассмеялся.

— Я спрашивал. Он снял бриджи вечером и оставил на сене, а одна из кошек окотилась на них. Он не хотел тревожить котят.

Я тоже рассмеялась, хотя с содроганием вспоминала босые ноги с синеватой кожей, казавшейся почти фиолетовой в свете костра.

— Добрый мальчик. А его обувь?

— Ее у него никогда не было.

Мы уже достигли низа. Лошади медленно кружили вокруг Джейми, пока он делал указания, назначал рандеву и прощался. Потом Роджер со слегка озабоченным видом свистнул и махнул шляпой, призывая мужчин двигаться. Я наблюдала за его отъездом и заметила, как он сначала полуобернулся назад, потом отвернулся, глядя вперед.

— Он не был уверен, что за ним последуют, — заметил Джейми. Он покачал головой и пожал плечами. — Ладно. Он справится или нет.

— Он справится, — сказала я, думая о прошлой ночи.

— Я рад, что ты так думаешь, сассенах. Ну что ж, едем.

Он щелкнул языком и развернул коня.

— Если ты не уверен, почему отправил его одного? — спросила я его спину, покачивающуюся в седле, пока мы пробирались через рощицу, скрывающую от нас хутор. — Почему не поехать к Бердсли всем вместе, а потом самому привести мужчин в Браунсвилл.

— С одной стороны, он ничему не научится, если я не дам ему шанса. С другой… — он сделал паузу, поворачиваясь, чтобы поглядеть на меня. — С другой стороны я не хочу приводить туда всех, они могут услышать о пропавшем слуге. Весь лагерь видел вчера Джосайю, да? Если у вас сбежал слуга, и вы услышите, что ночью на наш лагерь выскочил какой-то парень, то можно сделать однозначный вывод, не правда ли?

Он отвернулся, и я последовала за ним через узкий проход между соснами. Роса, словно алмазы, мерцала на коре и иголках, и маленькие ледяные капельки падали с веток на мою кожу, заставляя меня вздрагивать.

— Если этот Бердсли не стар и не болен, разве он не присоединится к нам? — возразила я. — Кто-нибудь все равно упомянет о Джосайе при нем.

Он, не оборачиваясь, покачал головой.

— И что они скажут ему? Они видели, как мы поймали парня, и видели, как он убежал в лес. Насколько они знают, он просто сбежал.

— Кенни Линдсей видел их обоих, когда вы вернулись.

Он пожал плечами.

— Да, но я переговорил с Кенни, когда мы седлали лошадей. Он ничего не скажет.

Я знала, что он был прав. Кенни был одним из ардсмуирских мужчин, и без сомнения он выполнит указания Джейми.

— Нет, — продолжал Джейми, умело направляя лошадь в обход валуна. — Бердсли вовсе не стар. Джосайя сказал, что он торгует с индейцами-чероки и возит товары через Линию соглашения. Я только не знаю, дома ли он сейчас. Если да, то… — он вдохнул воздух и сделал паузу, чтобы откашляться, когда холодный воздух коснулся его легких.

— Это другая причина, отослать мужчин вперед, — продолжил он немного хриплым голосом. — Мы не присоединимся к ним до завтра. К тому времени у них будет ночь, чтобы выпить и завести компанию в Браунсвилле, так что вряд ли они вспомнят о мальчике и станут говорить о нем при Бердсли. Если повезет, мы будем далеко отсюда, когда о нем кто-нибудь проболтается, но тогда Бердсли не сможет оставить нас и отправиться за парнем.

Значит, он рассчитывал, что Бердсли будут достаточно гостеприимны, чтобы приютить нас на ночь. Слушая, как он снова кашляет, я решила сегодня вечером усесться ему на грудь, если будет такая необходимость, но хорошенько намазать его медвежьим жиром с камфарой все равно, понравится ему это или нет.

Мы выехали из-за деревьев, и я с сомнением принялась рассматривать домик перед нами. Он оказался меньше, чем я думала, и выглядел довольно обветшалым, со сломанными ступеньками, провисшим навесом над крыльцом и с отсутствующей дранкой во многих местах на ветхой крыше. Ну что ж, мне приходилось спать в худших условиях и, вероятно, еще придется.

Дверь в маленький сарайчик стояла открытая, но никаких признаков живых существ. Все место казалось не жилым, если бы не струйка дыма из трубы.

Я была уверена в том, что сказала Джейми, хотя была не совсем точна. Он был честен и подчинялся законам, но только тем, которые уважал. Простой факт, что закон установлен короной, не являлся достаточным основанием, чтобы быть законом в его глазах. За другие, не писаные законы он мог умереть.

И хотя для бывшего горского налетчика закон частной собственности значил меньше, чем для других людей, все же от моего внимания — и конечно от его — не ускользнул тот факт, что он претендовал на гостеприимство человека, собственности которого помог скрыться. Я знала также, что у Джейми не было укоренившегося предубеждения против контрактной системы как таковой, и обычно он уважал такие отношения. Если только в действие не вступал высший — по его мнению — закон, будь это дружба, жалость, клятва лэрда или что-то еще, чего я не знаю.

Он остановился, поджидая меня.

— Почему ты решил помочь Джосайе? — прямо спросила я, когда мы ехали через поляну перед домом. Сухие стебли трещали под копытами лошадей, и ледяные кристаллики блестели на опавших листьях.

Джейми снял шляпу и положил ее перед собой на седло, пока завязывал волосы, готовясь к встрече.

— Я сказал ему, что если его намерение твердо, то пусть будет так. Но если он хочет прийти в Ридж, один или с братом, мы должны избавить его от клейма на большом пальце, потому что оно вызовет разговоры, которые могут дойти до Бердсли.

Он глубоко вздохнул, окутав паром свою голову, и повернулся ко мне с серьезным лицом.

— Парень не колебался ни секунды, хотя однажды уже испытал боль от клеймения. И я скажу тебе, сассенах, человек может сделать отчаянную вещь один раз из любви или от храбрости… но нужно нечто большее, чтобы сделать это повторно.

Он отвернулся, не ожидая моего ответа, и заехал во двор, вспугнув стаю кормящихся голубей. Он сидел на лошади прямо, расправив широкие плечи. Не было никакого намека, что его спину под домотканым плащом усеивала паутина глубоких шрамов.

«Значит, вот что это было», — подумала я. Как в воде одно лицо повторяет другое, так сердце одного человека отвечает сердцу другого человека. И закон храбрости был тем законом, по которому он жил всю свою жизнь.

Несколько цыплят, нахохлившись, сидели на крыльце. Они злобно забормотали, посверкивая желтыми глазами, когда мы спешились, но слишком замерзли, чтобы оставить солнечное место, и просто потеснились, пропуская нас. Несколько досок крыльца были сломаны, рядом валялись не полностью обструганные пиломатериалы и гвозди, как если бы кто-то собирался починить крыльцо, но еще не нашел времени. Отсрочка, по-видимому, длилась довольно долго, так как гвозди уже заржавели, а древесина покоробилась и потрескалась от влажности.

— Эй! В доме! — крикнул Джейми, остановившись в центре палисадника. Таков был этикет при приближении к чужому дому. Хотя большинство людей в горах были гостеприимны, многие относились к незнакомцам с подозрением и могли держать визитеров под прицелом, пока не убедятся в их честных намерениях.

Имея это в виду, я благоразумно держалась позади Джейми, но так, чтобы меня было видно, и старательно расправляла юбки, демонстрируя мой пол, как доказательство нашего миролюбия.

Проклятие, на коричневой шерсти юбки была маленькая дырка, без сомнения, от искры походного костра. Я скрыла ее складкой ткани, раздумывая над тем, насколько неправильно то, что женщин всегда рассматривают, как неопасных по самой их сути. Если бы я захотела, я могла легко грабить дома и убивать несчастные семьи по всему Риджу.

К счастью, я не имела такой склонности, хотя иногда мне приходило в голову, что клятва Гиппократа и ее запрет «Не навреди» может относиться не только к медицинским вопросам. У меня не раз возникало желание стукнуть палкой по голове какого-либо упрямого пациента, но пока я контролировала свои импульсы.

Конечно, большинство людей не обладают циничным взглядом врача на человечество. Также верно, что женщины почти никогда не участвуют в развлекательных мордобоях, которые так любят мужчины — я редко видела, чтобы женщины избивали друг друга ради забавы. Но только дайте им хорошую причину, и тогда…

Джейми пошел к сараю, время от времени зовя хозяев, но без очевидного эффекта. Я огляделась; в палисаднике не было никаких конских следов, кроме наших. Лошадиные «яблоки» возле досок были оставлены несколько дней назад, и хотя были влажными от росы, успели уже рассыпаться.

Никто не приезжал, никто не уезжал. Бердсли, сколько бы их там не было, вероятно, находились в доме.

Однако старались держаться тихо. Было рано, но не настолько, чтобы люди на хуторе еще не были заняты хозяйственными делами. Я отступила назад и, прикрыв глаза рукой от поднимающегося солнца, стала высматривать какие-либо признаки жизни. Меня очень интересовали эти Бредсли, и мне не хотелось — в свете последних событий — чтобы кто-то из мужчин Бердсли отправился с нами.

Я повернулась к двери и заметила странный ряд зарубок на ее косяке. Они были небольшими, но полностью заполняли один косяк и почти половину второго. Я пригляделась внимательнее, они были сгруппированы по семь зарубок с небольшим расстоянием между группами, словно заключенный вел счет неделям.

Джейми, сопровождаемый блеянием, появился из сарая. Козы, конечно же; он упоминал о них. Если доение коз было обязанностью Кезайи, то его отсутствие уже должно быть замечено.

Джейми сделал несколько шагов к дому и, приложив ладони рупором ко рту, снова крикнул. Никакого ответа. Он подождал несколько мгновений, потом пожал плечами и поднялся на крыльцо, где стал стучать в дверь рукояткой кинжала. Шума было достаточно, чтобы разбудить мертвого и заставить цыплят с паническим кудахтаньем броситься прочь с крыльца, но никто не объявился.

Джейми оглянулся на меня с приподнятой бровью. Обычно люди не уезжали и не оставляли дом без присмотра, особенно если у них есть домашний скот.

— Кто-то здесь есть, — сказал он в ответ на мою невысказанную мысль. — Козы недавно подоены, на сосках остались капли молока.

— Ты не думаешь, что все они ищут… э… сам знаешь кого? — прошептала я, придвинувшись ближе к нему.

— Возможно.

Он сместился в сторону, нагнувшись, чтобы посмотреть в окно. Оно было застеклено, но большинство стекол было сломано или вообще отсутствовало, и дыры были затянуты грязными тряпками. Я видела, как Джейми, нахмурившись, с презрением мастера смотрел на никудышный ремонт.

Потом внезапно повернул голову и посмотрел на меня.

— Ты слышишь, сассенах?

— Да, я подумала, что это козы, но…

Блеяние раздалось снова — на этот раз явно из дома. Джейми потянул дверь, но она не открылась.

— Заперто, — коротко сказал он и вернулся к окну, где осторожно потянул за угол тряпки.

— Уф, — выдохнула я, сморщив нос от хлынувшего запаха. Я привыкла к запечатанным на зиму домам, где запахи пота, грязной одежды, влажных ног, немытых волос и ведер с помоями смешивались с ароматами выпекающегося хлеба и тушеного мяса, но запах из дома Бердсли перекрывал все нормы.

— Или в доме держат свиней, — сказала я, взглянув на сарай, — или там живет дюжина мужчин, которые не выходили из дома с самой весны.

— Да, настоявшийся аромат, — согласился Джейми. Он приблизил лицо к окну, гримасничая от вони, и крикнул: — Thig a mach! [191]Выходи, Бердсли, или я вхожу!

Я заглянула через его плечо посмотреть, возымеет ли эффект его призыв. По представшей в окне части помещения мне стало понятно, что комната была большой и столь заставленной всякими вещами, что между ними был еле виден грязный деревянный пол. Осторожно принюхиваясь, я пришла к заключению, что — кроме всего прочего — в бочках содержалась соленая рыба, смола, яблоки, пиво и квашеная капуста. Связки шерстяных одеял, крашенных кошенилью и индиго, бочонки с порохом и полукопченные окорока, издающие резкий запах собачьего дерьма, добавляли свою специфику в общее зловоние. Товары для торговли с индейцами, предположила я.

Еще одно окно тоже было завешано, на этот раз изодранной волчьей шкурой, так что внутри царил полусумрак, и со всем этим нагромождением комната напоминала нищенскую версию пещеры Али-бабы.

Из глубины дома снова раздался звук, теперь немного громче, что-то среднее между воем и рычанием. Я сделала шаг назад, звуки и резкий запах породили в моем воображении яркую картину темного меха и злобы.

— Медведи, — предположила я, полусерьезно. — Люди ушли, а внутри медведь.

— Ага, и Златовласка, [192]— сказал Джейми довольно мрачно. — Без сомнения. Медведи или нет, но что-то здесь не так. Принеси пистолеты и коробку с патронами из моей седельной сумки.

Я кивнула и развернулась, но не успела сойти с крыльца, как внутри раздались звуки шагов, и я быстро вернулась назад. Джейми сжал рукоятку кинжала, но увидев, что было внутри, отпустил ее. Его брови удивленно приподнялись, и я вытянула шею, чтобы посмотреть что там.

Из прохода между двумя грудами товаров выглядывала женщина, подозрительно вертя головой, как крыса из мусорной кучи. Нет, внешне она не походила на крысу, будучи крепкой женщиной с волнистыми волосами, но она помаргивала глазами, глядя на нас, как делают эти паразиты, оценивая угрозу.

— Уходите, — сказала она, очевидно, придя к заключению, что мы не были авангардом вторжения.

— Доброе утро вам, мэм, — начал Джейми. — Я Джеймс Фрейзер…

— Мне нет дела, кто вы, — ответила она. — Уходите.

— Нет, я не уйду, — сказал он твердо. — Я должен поговорить с хозяином.

Очень странное выражение мелькнула на ее пухлом лице, тревога, расчет и что-то похожее на насмешку.

— Должны? — сказала она. — И кто сказал, что вы должны?

Она немного шепелявила, и получилось «шкажал» вместо «сказал».

Уши Джейми понемногу стали наливаться кровью, но он ответил вполне спокойно.

— Губернатор, мэм. Я полковник Джеймс Фрейзер, — повторил он с ударением. — Уполномочен собрать отряд милиции. В отряд зачисляются все мужчины от шестнадцати до шестидесяти лет. Будьте добры, позовите мистера Бердсли.

— Ми-ли-шия, да? — сказала она, с трудом произнося слово. — Да ш кем же вы будете воевать?

— Если повезет, то не с кем. Но приказ есть приказ, и я должен его исполнить, также как и все здоровые мужчины до Линии соглашения.

Джейми сжал руку на крестовине окна и осторожно потряс ее. Рама была сделана из хлипких сосновых дощечек, ссохшихся и растрескавшихся от непогоды. Если бы он захотел, то мог легко вырвать ее из стены и войти в окно. Он пристально поглядел в глаза женщины и мило улыбнулся.

Она в ответ сузила глаза и поджала губы, раздумывая.

— Ждоровые мужшины, — сказала она, наконец. — Хмм. Но у наш их нет. Парень шлуга убежал, но даже ешли бы он был, он вам не подходит, он глухой, как пень, и почти немой. Но ешли вы его поймаете, можете оштавить шебе.

Не похоже, что побег Кезайи вызовет здесь много шума. Я с облегчением вдохнула воздух, но тут же быстро выдохнула.

Джейми легко не сдавался.

— Мистер Бердсли в доме? — спросил он. — Я желаю его видеть.

Он снова потряс раму, и сухое дерево треснуло с пистолетным выстрелом.

— Он вряд ли подойдет вам, — сказала она, и странный тон вернулся в ее голос, осторожный, но в тоже время наполненный каким-то возбуждением.

— Он болен? — спросила я, наклоняясь через плечо Джейми. — Я могу помочь ему, я доктор.

Она сделала шаг или два вперед и хмуро уставилась на меня из-под густой массы волнистых каштановых волос. Она была моложе, чем я сначала подумала; в более ярком свете на ее пухлом лице не было видно ни морщин, ни увядшей кожи.

— Доктор?

— Моя жена известна, как хорошая целительница, — сказал Джейми. — Индейцы называют ее Белым Вороном.

— Колдунья? — ее глаза тревожно распахнулись, и она отступила назад.

Что-то показалось мне странным в облике женщины и, приглядевшись внимательно, я поняла. Несмотря на страшную вонь в доме, и сама женщина, и ее одежда были чистыми, а волосы мягкими и пушистыми, что было совершенно необычно в этих местах и для этого времени года, когда люди не мылись месяцами из-за холодов.

— Кто вы? — прямо спросила я. — Вы миссис Бердсли? Или мисс Бердсли?

«Не более двадцати пяти лет», — подумала я, рассматривая большие габариты ее укутанной фигуры. Ее плечи под платком были полными, а широкие бедра касались бочек, между которыми она стояла. Очевидно, торговля с чероки была достаточно выгодна, чтобы хорошо кормить семью Бердсли, если не их слуг. Я посмотрела на нее с некоторой неприязнью, но она встретила мой взгляд с холодным спокойствием.

— Я мишиш Бердшли.

Тревога ее исчезла, она смотрела на меня с задумчивым видом, вытягивая и втягивая губы. Джейми согнул руку, и рама громко затрещала.

— Жаходите тогда.

Странный тон был все еще в ее голосе, полувызов, полувозбуждение. Джейми уловил его и нахмурился, но убрал руку с рамы.

Она вышла из прохода и направилась к двери. Я уловила лишь начало ее движения, но его было достаточно, чтобы увидеть, что она была хромой; одна ее нога волочилась по полу.

Кряхтя, она стала возиться с перекладиной, издававший при движении скрежещущий звук; потом раздался глухой стук, когда она положила ее на пол. Дверь перекосило, и она застряла в колоде. Джейми нажал на нее плечом, и она распахнулась, покачиваясь и дрожа. «Когда же ее открывали в последний раз?» — подумала я.

Довольно давно, очевидно. Я услышала, как Джейми фыркнул и закашлялся, когда вошел в дом, я постаралась дышать через рот, входя следом. Даже в этом случае смрад был таков, что даже хорек не выдержал бы. Кроме сильного запаха испорченных товаров, был тяжелый дух уборной — застоявшейся мочи и фекалий. Кром того, запах гниющей пищи, и еще что-то. Мои ноздри слегка трепетали, пока я пыталась осторожно вдохнуть воздух — всего несколько молекул для анализа.

— Как долго мистер Бердсли болеет? — спросила я.

Я четко различала зловоние болезни среди этой какофонии смрада. Не только намек на засохшую рвоту, но и сладковатую вонь гнойных нарывов и неопределенный заплесневелый, дрожжевой запах, казалось, принадлежащий самой болезни.

— О… некоторое время.

Она закрыла дверь за нами, и я почувствовала внезапный приступ клаустрофобии. Воздух внутри казался густым от вони и нехватки света. Я испытывала большое желание сорвать тряпки с обоих окон и впустить немного свежего воздуха, мне пришлось сжать руки в кулаки под плащом, чтобы удержаться.

Миссис Бердсли повернула налево и боком, словно краб, стала пробираться по узкому проходу между кучами товаров. Джейми взглянул на меня, издал шотландский звук, выражающий в данном случае отвращение, и нырнул под выступающие связки шестов для палатки, следуя за ней. Я осторожно пробиралась за ним, пытаясь не обращать внимания на неприятно мягкие предметы, иногда попадающиеся под моими ногами. Гнилые яблоки? Дохлые крысы? Я зажала нос и старалась не смотреть вниз.

Дом был прост по конструкции — одна большая комната впереди, и вторая сзади.

Задняя комната представляла собой разительный контраст с захламленной гостиной. В ней не было никаких украшений и излишеств, комната была проста и аккуратна, как квакерская прихожая. Все было голо и чисто, деревянный стол и каменный очаг были выскоблены, оловянная посуда тускло поблескивала на полке. Одно окно с целыми стеклами было оставлено открытым, и утреннее солнце заливало комнату чистым белым светом. В комнате было тихо, и создавалось впечатление, что из хаоса гостиной мы вошли в некое святилище.

Мирное впечатление было нарушено громким шумом сверху. Это был звук, который мы слышали раньше, громкий, полный отчаяния визг, словно резали борова. Джейми вздрогнул от звука и повернулся к лестнице возле дальней стены, которая вела на чердак.

— Он там наверху, — без всякой необходимости сказала миссис Бердсли, когда Джейми был уже на полпути к лестнице. Визг стал громче, и я решила пока не ходить за моей аптечкой.

Голова Джейми появилась в чердачной двери, когда я начала подниматься наверх.

— Принеси свет, сассенах, — сказал он коротко, и голова его исчезла.

Миссис Бердсли стояла неподвижно, сложив руки под шалью, не делая никаких попыток найти свечу. Ее губы были тесно сжаты, на пухлых щеках алели пятна. Я протиснулась мимо нее, взяла подсвечник с полки и зажгла свечу от очага.

— Джейми? — я высунула голову из отверстия, держа свечу над головой.

— Здесь, сассенах.

Он стоял в дальнем углу чердака, где тени были гуще всего. Я вылезла и пошла к нему, осторожно ставя ноги.

Вонь здесь была намного сильнее. Я уловила слабое белое пятно и поднесла свечу ближе.

Джейми потрясенно вздохнул, но быстро справился со своими эмоциями.

— Мистер Бердсли, я полагаю? — сказал он.

Человек был огромен или когда-то был таковым. Большая выпуклость его живота еще возвышалась в темноте, подобно киту, а в ладони, неподвижно лежащей на полу возле моей ноги, могло легко поместиться пушечное ядро. Но плоть руки была обвисшая и дряблой, а массивная грудь запала, под спутанными волосами, падающими на лицо, безумным светом мерцал единственный глаз.

Глаз расширился, и мужчина снова стал издавать звуки, пытаясь изо всех сил приподнять голову. Я почувствовала, как дрожь прошла по телу Джейми, и от этого мне стало еще страшнее, но я, превозмогая страх, сунула подсвечник в руки Джейми.

— Посвети мне.

Я опустилась на колени и слишком поздно почувствовала, как жидкая грязь просочилась сквозь ткань моих юбок. Человек лежал в собственном дерьме, и лежал довольно долгое время, пол был густо покрыт слизью. Он был гол и прикрыт только льняной простынею, а когда я откинула ее, то среди грязи увидела изъявленные раны.

Совершенно ясно, что случилось с мистером Бердсли. Одна сторона его лица сползла вниз, придавая лицу гротескный вид, веко обвисло, закрывая глаз, рука и нога на ближней ко мне стороне распластались вяло и неподвижно на полу, омертвевшие мускулы уже не скрывали узловатые суставы на его конечностях. Он пыхтел и блеял, высовывая язык и пуская слюну изо рта, в отчаянной попытке заговорить.

— Тише, — сказала я ему. — Не разговаривайте, все будет хорошо.

Я взяла его запястье, чтобы проверить пульс, плоть свободно двигалась на его кости, никак не реагируя на мое прикосновение.

— Апоплексия, — сказала я тихо Джейми. — Вы называете это ударом.

Я положила руку на грудь Бердсли, пытаясь успокоить его.

— Не волнуйтесь, — сказала я ему. — Мы приехали помочь вам.

Я говорила уверено, но после этих слов задумалась, какую же помощь мы можем оказать ему. Обеспечить, по крайней мере, чистоту и тепло. На чердаке было холодно почти также, как и на улице, и его кожа под густыми волосами была покрыта пупырышками.

Лестница тяжело заскрипела, я развернулась и увидела, что над полом чердака возникли пушистые волосы и тяжелые плечи миссис Бердсли.

— Как долго он находится в таком состоянии? — резко спросила я.

— Вожможно, мешяц, — сказала она после паузы. — Я не могла шдвинуть его, — сказала она, защищаясь, — он шлишком тяжелый.

Это было верно, как бы там ни было…

— Почему он здесь? — потребовал ответа Джейми. — Если вы не могли сдвинуть его, как он оказался здесь?

Он повернулся, освещая свечой чердак. Здесь было неуютно; старый соломенный матрац, несколько разбросанных инструментов и какой-то ненужный хлам. Свет попал на лицо миссис Бердсли, превращая ее светло-голубые глаза в прозрачные льдинки.

— Он… гналша жа мной, — сказала она слабо.

— Что? — Джейми шагнул к отверстию, наклонившись, схватил ее за руку и вытащил на чердак скорее против ее желания.

— Что значит, гнался за вами? — спросил он. Она сгорбила плечи, выглядя в перевязанной накрест шали круглой и домашней, как горшок для готовки пищи.

— Он ударил меня, — сказала она просто. — Я побежала по лештнице на чердак, чтобы там шпрятатьша, но он побежал жа мной… и потом он упал. И он… не мог вштать, — она снова пожала плечами.

Джейми держал подсвечник возле ее лица. Она слегка улыбалась, быстро переводя взгляд между нами, и я увидела, что ее шепелявость была вызвана тем, что ее передние зубы были сломаны и торчали из десен косыми обломками. Маленький шрам пересекал ее верхнюю губу, другой белой полосой проходил через одну бровь.

Мужчина на полу издал ужасный шум — что-то вроде разъяренного визга протеста — и она вздрогнула, закрыв глаза в инстинктивном страхе.

— Ммфм, — произнес Джейми, переводя взгляд с нее на мужа. — Да, понятно. Принесите воды, мэм. Еще света и чистые тряпки, — крикнул он ей вслед, когда она поспешила к лестнице, обрадованная возможностью уйти отсюда.

— Джейми, посвети мне, пожалуйста.

Джейми подошел и встал возле меня, держа свечу так, чтобы она освещала тело. Кинув на Бердсли мрачный взгляд со смесью жалости и неприязни, он медленно покачал головой.

— Божья кара, да, сассенах?

— Не совсем, я думаю, — ответила я, понижая голос, чтобы не было слышно внизу в кухне. Я взяла у него подсвечник. — Посмотри.

Фляга с водой и кусок хлеба, засохший и покрытый плесенью, стояли возле головы Бердсли, кусочки липкого полупережеванного хлеба валялись рядом на полу. Она кормила его достаточно, чтобы он не умер от голода. Однако в гостиной я видела множество разнообразной пищи: подвешенные к потолку окорока, бочонки с соленой рыбой, сухофруктами и квашеной капустой.

Также там были связки мехов, кувшины масла, груды шерстяных одеял, а владелец этих товаров лежал здесь в темноте, голодный и дрожащий от холода под тонкой простыней.

— Интересно, почему она не позволила ему умереть? — тихо спросил Джейми, не спуская глаз с заплесневелого хлеба. Бердсли забулькал и зарычал, сердито вращая открытым глазом; слезы катились по его лицу, а в носу пузырились сопли. Он попытался подняться, выгибая тело, и без сил упал на пол с глухим мясистым стуком, который потряс пол чердака.

— Я думаю, он понимает тебя. Вы нас понимаете? — обратилась я к больному, который стал интенсивнее булькать и пускать слюну, ясно показывая, что понимает, о чем мы говорим.

— Относительно того — почему…

Я указала на ноги Бердсли, переместив свечу ближе к ним. Некоторые раны были просто пролежнями, вызванными долгим неподвижным лежанием. Но были и другие. Ярко-красные параллельные разрезы с почерневшими краями, явно сделанные ножом, были нанесены на одно из массивных бедер. А также загноившиеся ожоги.

Джейми немного крякнул при виде их и повернул голову к лестнице. Раздался звук открываемой двери, и холодный сквозняк ворвался на чердак, заставив пламя свечи задергаться. Потом дверь закрылась, и пламя успокоилось.

— Думаю, что я могу спустить его вниз, — Джейми поднял свечу, рассматривая потолок вверху. — Можно перебросить веревку с петлей через ту балку. Но можно ли его вообще перемещать?

— Да, — сказала я отстраненно. Склонившись над ногами больного, я уловила запах, который не чувствовала довольно давно, очень плохой зловещий запах.

Я не часто сталкивалась с газовой гангреной в своей практике, но ее острый запах незабываем, даже если почуешь его только один раз. Я не стала ничего говорить, чтобы не напугать Бердсли, если он был в своем уме. Вместо этого я успокаивающе похлопала его и встала, чтобы взять у Джейми свечу и лучше разглядеть ноги мужчины.

Он отдал ее и наклонился к моему уху, прошептав:

— Ты можешь что-нибудь сделать для него, сассенах?

— Нет, — ответила я таким же шепотом. — Я могу только перевязать раны и дать трав от лихорадки. Это все.

Он мгновение стоял, глядя на массивное тело, теперь неподвижно лежащее в тени, потом покачал головой, перекрестился и быстро пошел к лестнице, отправившись за веревкой.

Я медленно пошла назад к больному, который приветствовал меня глухим «Хэхх» и беспокойным стуком одной ноги, словно кролик стучал лапой. Я встала на колени возле его ноги, говоря успокаивающие слова и держа ближе свечу. Все пальцы на его омертвевшей ноге были обожжены, некоторые были покрыты пузырями, некоторые были сожжены до черноты. Особенно два первых пальца, от которых вверх по стопе распространялся зеленоватый оттенок.

Я была потрясена догадкой, чем могли быть вызваны такие раны, и мои руки вместе со свечой дрожали. Меня пугало не только то, что здесь произошло, но и ближайшее будущее. Что, спрашивается, мы можем сделать для этих несчастных людей?

Мы не могли взять Бердсли с собой, но также не могли оставить его здесь на попечении жены. У них также не было близких соседей, которые могли помочь им. Я подумала, что, может быть, нам удастся транспортировать его в Браунсвилл; в их сарае я видела фургон. Но даже если мы преуспеем в этом, что потом?

Не было больницы, где о нем могли позаботиться. И если даже в Браунсвилле найдется семья, готовая из милосердия принять его, я не была уверена, что его состояние может значительно улучшиться. А это означало, что о нем нужно будет заботиться днями и ночами до конца его дней.

Хотя остаток его жизни мог быть очень коротким. Это зависело от того, насколько я могу справиться с гангреной. Поставив перед собой конкретную задачу, я успокоилась. Мне нужно ампутировать ему ногу, другого выхода нет. Отрезать пальцы на ноге было легко, но я боялась, что одними пальцами здесь не обойдешься. И кроме того мы рисковали тем, что в процессе операции может развиться шок, а затем инфекция.

Мог ли он чувствовать ногу? Иногда жертвы удара могли ощущать парализованные конечности, иногда нет, но никогда не могли двигать ими. Я осторожно коснулась омертвелого пальца, не спуская глаз с его лица.

Его здоровый глаз был открыт, уставившись на балки вверху. Он не взглянул на меня и не издал ни звука. Вот и ответ на мой вопрос — его нога полностью омертвела. Это было облегчением — по крайней мере, он не почувствует боль от ампутации. Мне вдруг пришло в голову, что он вообще не подозревает, что произошло с его ногой. Почему она резала его парализованную ногу? Она боялась, что здоровой ногой он мог дать ей отпор?

Сзади раздался тихий шорох, это вернулась миссис Бердсли. Она поставила рядом со мной ведро и положила кучку тряпок, потом встала рядом, наблюдая, как я смываю губкой грязь.

— Вы можете вылечить его? — спросила она спокойным отстраненным голосом, словно говорила о незнакомце.

Голова пациента внезапно повернулась, и его здоровый глаз уставился на меня.

— Я думаю, что смогу немного помочь, — осторожно ответила я, страстно желая, чтобы Джейми скорее возвратился. Кроме того, что мне был нужен мой медицинский сундучок, компания обоих Бердсли меня нервировала.

Еще больше, когда мистер Бердсли непроизвольно испустил некоторое количество мочи. Миссис Бердсли засмеялась, он взвизгнул; а у меня от этого звука на руках образовалась гусиная кожа. Стараясь не обращать внимания, я вытерла жидкость с его бедра.

— У вас или у мистера Бердсли поблизости есть родные? — спросила я спокойно, насколько было возможно. — Кто-нибудь, кто мог приехать и помочь вам?

— Никого, — ответила она. — Он вжял меня иж дома отца в Мериленде. В это мешто.

Она произнесла последние слова так, как если бы это место был пятым кругом ада. И насколько я могла видеть, дом действительно напоминал его.

Внизу открылась дверь, и долгожданный сквозняк объявил о возвращении Джейми. Раздался глухой стук, когда он поставил мой сундучок на стол, и я торопливо поднялась, желая сбежать вниз, хотя бы на время.

— Мой муж пришел с лекарствами. Я только… э… схожу…

Я обошла массивную фигуру миссис Бердсли и спустилась вниз по лестнице, вся потная, несмотря на холод в доме.

Джейми, нахмурясь, стоял возле стола и вертел в руках веревку. Он поднял голову, когда услышал мои шаги, и лицо его немного расслабилось.

— Как там, сассенах? — спросил он тихо, дернув подбородком в сторону чердака.

— Очень плохо, — прошептала я, подходя к нему. — Два пальца у него омертвели, и я должна удалить их. И она говорит, что поблизости нет никаких родственников, которые могли помочь им.

— Ммфм, — его губы напряглись, и он согнул голову к петле, которую он завязывал.

Я потянулась к медицинскому сундучку и остановилась, увидев, что на стол е также лежали пистолеты Джейми с рожком для пороха и ящичек с патронами. Я коснулась его руки и кивнула на них головой, произнеся ртом: «Что?»

Морщина между его бровями стала глубже, но прежде чем он смог ответить, ужасный рев, полный шока и ужаса, раздался сверху, за ним последовали громкие булькающие звуки, словно в трясине тонул слон.

Джейми бросил веревку и метнулся к лестнице, я следовала за ним по пятам. Он крикнул, просунув голову в чердачное отверстие, и исчез вверху. Когда я следом за ним вылезла на чердак, он боролся с миссис Бердсли.

Она стукнула его локтем по лицу, разбив нос. Это освободило его от любых запретов насчет грубого обращения с женщинами, он дернул ее, повернув к себе лицом, и ударил коротким резким апперкотом в подбородок. Челюсти ее щелкнули, и она зашаталась с остекленевшими глазами. Я бросилась вперед, чтобы подхватить свечу, когда она шлепнулась на задницу, взметнув многочисленными юбками.

— Боже… проклятая женщина, — голос Джейми из-под рукава, прижатого к его носу, звучал глухо, но с большим чувством.

Мистер Бердсли бился, как пойманная рыба, хрипя и булькая. Я поднесла свечу ближе и увидела, что он хватается рукой за шею, на которой был затянут свернутый жгутом льняной платок; его лицо стало темно-багровым, а единственный глаз вылез из орбиты. Я торопливо убрала платок, и он со свистом выдохнул зловонный воздух.

— Если бы она была быстрее, она бы его убила, — Джейми отнял от лица запачканную кровью руку и осторожно потрогал свой нос. — Христос, я думаю, она сломала его.

— Почему? Почему вы оштановили меня? — миссис Бердсли пришла в себя, хотя все еще пошатывалась. — Он должен умереть. Я хочу, чтобы он умер, он должен умереть!

— A nighean na galladh, [193]ты могла убить его в любое время за этот месяц, — сказал Джейми раздраженно. — Зачем, ради Бога, ждать свидетелей, чтобы сделать это?

Она посмотрела на него неожиданно ясным и острым взглядом.

— Я не хотела, чтобы он умер, — сказала она. — Я хотела, чтобы он умирал, — она улыбнулась, показывая обломанные зубы, — медленно.

— О, Боже, — произнесла я и провела рукой по лицу. Еще было утро, но мне показалось, что день длится уже несколько недель. — Это моя вина. Я сказала ей, что смогу помочь ему. Она решила, что я спасу его и, возможно, вообще вылечу.

В воздухе расплылось свежая вонь, и миссис Бердсли повернула голову в сторону мужа с гневным криком.

— Гряжная шкотина! — она встала на колени, схватила засохший кусок хлеба с тарелки и швырнула в него. Кусок отскочил от его головы. — Проклятый жлобный вонючка…

Джейми схватил вопящую женщину за волосы, когда она бросилась на распростертое тело, потом за руку отдернул ее в сторону.

— Проклятие, — сказал он, перекрывая шум. — Принеси мне веревку, сассенах, пока я не убил их обоих.

После спуска мистера Бердсли с чердака, мы с Джейми были мокрыми от пота и насквозь пропитались грязью и зловонием, кроме того, у меня от слабости тряслись колени. Миссис Бердсли, нахохлившись, сидела на стуле в углу, молчаливая и злобная, как жаба, не делая никаких попыток помочь.

Она издала возмущенный звук, когда мы положили большое неподвижное тело на чистый стол, но Джейми кинул на нее мрачный взгляд, и она замолчала, сжав рот в тонкую линию.

Джейми вытер лоб запачканным кровью рукавом и покачал головой, глядя на Бердсли. Я понимала его, даже вымытый, укрытый теплым одеялом и накормленный теплой кашицей, мужчина был в ужасном состоянии. Я тщательно осмотрела его еще раз при свете, льющемся из окна. Без сомнения, запах гангрены был ярко выражен, и кожа на ступне имела зеленоватый оттенок.

Придется удалять не только пальцы ног. Я хмурилась, ощупывая ногу вокруг разлагающейся плоти и задаваясь вопросом, можно ли ограничиться частично ампутацией пясти или отрезать ногу в лодыжке. Иссечение лодыжки будет проще и быстрее, однако в других условиях я выбрала бы частичную ампутацию стопы. В данном же случае лучше первый вариант, так как парализованный Бердсли все равно не сможет ходить.

Я в задумчивости покусывала нижнюю губу. Операция имела сомнительные шансы на успех, он был в лихорадке, и раны на ногах и ягодицах сочились гноем. Какова возможность, что он восстановится после ампутации и не умрет от инфекции?

Я не услышала, как миссис Бердсли подошла ко мне сзади; для такой крупной женщины она двигалась удивительно бесшумно.

— Что вы хотите делать? — спросила она равнодушным голосом.

— Пальцы на ногах вашего мужа отмерли, — сказала я. Нет никакого смысла скрывать это от Бердсли теперь. — Я должна ампутировать ему ступню.

Выбора действительно не было, и я с ужасом подумала, что мне придется провести здесь несколько дней, а то и недель, выхаживая Бердсли. Вряд ли я могла оставить его на попечение жены!

Она медленно обошла стол, остановившись у него в ногах. Ее лицо было неподвижно, и только легкая улыбка появилась и исчезла в уголках ее рта, словно против ее воли. Она долго смотрела на его почерневшие пальцы, потом покачала головой.

— Нет, — сказала она мягко. — Пушть он гниет.

Вопрос, понимает ли Бердсли, о чем мы говорим, был решен однозначно. Его открытый глаз выпучился, и он издал гневный вопль, дергаясь и извиваясь, чтобы достать ее. В своих отчаянных попытках он был близок к тому, чтобы свалиться на пол, и Джейми с трудом оттолкнул его тяжелую тушу от края стола. Когда Бердсли, наконец, успокоился, задыхаясь и мыча, Джейми выпрямился и взглянул на миссис Бердсли с видом чрезвычайной неприязни.

Она подняла плечи, натянув на них платок, но не отступила и не отвела глаз. Она вызывающе подняла подбородок.

— Я его жена, — сказала она. — Я не пожволю вам режать его. Это опашно для его жижни.

— Но он точно умрет, если я не сделаю этого, — сказала я коротко. — И ужасной смертью. Вы…

Я не смогла закончить. Джейми положил руку на мое плечо, сильно сжав его.

— Выведи ее на улицу, Клэр, — сказал он спокойно.

— Но…

— На улицу, — его рука снова сжала мое плечо, почти причиняя боль. — Не возвращайтесь, пока я не позову вас.

Его лицо было мрачно, но именно выражение в его глазах заставило меня похолодеть. Я поглядела на буфет, где возле моей аптечки лежали пистолеты, потом перевела потрясенный взгляд на него.

— Ты не можешь, — сказала я.

Он смотрел на Бердсли с застывшим лицом.

— В подобных обстоятельствах я убил бы собаку, не колеблясь ни секунды, — сказал он тихо. — Могу ли я сделать меньше для него?

— Он не собака!

— Нет, не собака, — он опустил мое плечо и обошел стол, встав сбоку от Бердсли.

— Если вы понимаете меня, закройте глаз, — сказал он спокойно. Мгновение стояла тишина, в налитом кровью глазе Бердсли, уставленном на Джейми, ясно светилось понимание. Потом веко медленно закрылось и поднялось снова.

Джейми повернулся ко мне.

— Идите, — сказал он. — Пусть это будет его выбором. Да или нет, но я позову вас.

Мои колени дрожала, и я сжала руки в складках моей юбки.

— Нет, — сказала я. Я поглядела на Бердсли, с трудом сглотнула и покачала головой. — Нет, — повторила я снова. — Я… если… у тебя должен быть свидетель.

Он колебался мгновение, потом кивнул головой.

— Да, ты права.

Он поглядел на миссис Бердсли. Она стояла неподвижно, сложив руки под передником, и переводила взгляд от меня к Джейми, от него к мужу и обратно. Джейми коротко покачал головой, потом, расправив плечи, повернулся к лежащему мужчине.

— Моргните один раз, если «да», и два раза, если «нет», — сказал он. — Вы понимаете меня?

Веко без колебаний опустилось.

— Тогда слушайте, — Джейми глубоко вздохнул и начал говорить плоским бесстрастным голосом, не спуская взгляда с лица мужчины.

— Вы знаете, что с вами произошло?

Моргание.

— Вы знаете, что моя жена — врач, целительница?

Глаз повернулся в моем направлении, потом снова на Джейми. Моргание.

— Она говорит, что вы перенесли удар, что излечение невозможно. Вы понимаете?

Раздраженный звук раздался из перекошенного рта. Это не стало для него новостью. Моргание.

— Ваша нога загнила. Если ее не отрезать, она будет гнить дальше, и вы умрете. Вы понимаете?

Никакого ответа. Ноздри его расширились и затрепетали, принюхиваясь, потом он с фырканьем выдохнул. Он чувствовал гнилостный запах, возможно, подозревал что-то подобное, но не знал наверняка. До этого времени. Медленное моргание.

Тихая мрачная литания [194]продолжалась — вопросы и ответы, каждый, словно лопата земли из могилы. Каждая фраза, заканчивающаяся неумолимыми словами: «Вы понимаете?»

Мои руки, ноги, лицо онемели. У меня появилось странное ощущение, что комната превратилась в подобие церкви, в место, где проводится некий ритуал, ведущий к мрачному неизбежному концу.

Все было предопределено, поняла я. Бердсли сделал свой выбор давно, возможно, даже до того, как приехали мы. У него был месяц в чистилище, когда он находился в холодной темноте между небом и землей и имел время, чтобы примириться со смертью.

Он понимал?

Да, очень хорошо.

Джейми склонился над столом, держа ладонь на руке Бердсли — священник в запятнанной кровью рубашке, предлагающий прощение и спасение. Миссис Бердсли стояла неподвижно в свете, падающем из окна, словно бесстрастный ангел обвинения.

Вопросы и ответы закончились.

— Хотите ли вы, чтобы моя жена отрезала вам ногу и перевязала раны?

Одно мигание, потом два сильных моргания.

Дыхание Джейми было хорошо слышимым, каждое слово выходило с тяжелым вздохом.

— Вы просите меня лишить вас жизни?

Хотя половина лица мужчины была неподвижна, а другая испещрена бороздами от страданий и измождения, все же оно смогло выразить отношение Бердсли к вопросу. Один уголок его рта приподнялся в циничной усмешке. «Что еще мне остается?» — сказало его молчание. Веко упало и осталось закрытым.

Джейми тоже прикрыл глаза. Небольшая дрожь пробежала по его телу. Потом он передернулся, как человек, отряхивающий холодную воду, и повернулся к буфету, где лежали его пистолеты.

Я подошла к нему, положив ладонь на его руку. Он не взглянул на меня, не сводя взгляда с пистолета, который заряжал. Его лицо было белым, но руки были тверды.

— Идите, — сказал он. — Выведи ее.

Я оглянулась на Бердсли, но он больше не был моим пациентом, его тело было вне моей ответственности. Я подошла к женщине и взяла ее за руку, поворачивая к двери. Она механически двинулась за мной, не оглядываясь назад.

Двор казался нереальным, мирный и весь залитый солнцем. Миссис Бердсли вырвала свою руку и быстрым шагом направилась к сараю. Она оглянулась на дом через плечо, потом побежала и скрылась в дверях сарая, словно за ней гнались разбойники.

Я тоже почувствовала панику и чуть не помчалась следом за ней. Но удержалась, остановившись на краю двора, и стала ждать. Я чувствовала, как тяжело и медленно билось мое сердце, ударяя в барабанные перепонки.

Наконец, раздался выстрел, негромкий однотонный звук, неуместный среди мягкого блеяния коз в сарае и шороха цыплят, копающихся поблизости в земле. «В голову, — внезапно задалась я вопросом, — или в сердце?» И задрожала.

Давно перевалило за полдень, спокойствие холодного утреннего воздуха исчезло, и через двор проносился прохладный ветерок, поднимая пыль и пучки сена. Я стояла и ждала. «Он задержался, чтобы произнести молитву о душе Бердсли», — подумала я. Прошла минута, две, потом черный ход открылся, и вышел Джейми. Он сделал несколько шагов, потом остановился, наклонился и его вырвало.

Я шагнула к нему на случай, если ему была нужна моя помощь, но нет. Он выпрямился, вытер рот и, развернувшись, пошел прочь от меня к лесу.

Внезапно я почувствовала себя лишней и немного оскорбленной. Я много работала сегодня, отдавая все силы врачеванию. Я была связана с плотью, телом и духом, изучая симптомы, пульс и дыхание, ловя признаки жизни. Мне совсем не нравился Бердсли, но я была полностью поглощена борьбой за сохранение его жизни и пыталась ослабить его страдания. Я все еще могла ощущать прикосновение его вялой теплой плоти на моей руке.

Теперь мой пациент был мертв, и я чувствовала себя так, словно лишилась маленькой части своего тела. Возможно, я находилась в состоянии небольшого шока.

Я поглядела на дом, почувствовав сильное отвращение к нему и неожиданное для меня чувство страха. Тело нужно вымыть для похорон и прилично одеть. Я делала такие вещи прежде — без приступов тошноты и без энтузиазма — и все же сейчас мне не хотелось заходить туда.

Я видела насильственные смерти, и, наверное, более отвратительные, чем эта. Смерть есть смерть. Как бы она не приходила — как переход, как разлука или как долгожданное освобождение… Джейми освободил Бердсли из тюрьмы его разрушенного тела внезапно, и его дух, возможно, еще задержался в доме, не осознавая своей свободы.

— Ты суеверна, Бьючемп, — строго сказала я сама себе. — Прекрати сейчас же.

Но все еще оставалась во дворе, нерешительно топчась на месте.

Если Бердсли был недоступен для моей помощи, а Джейми не нуждался в ней, оставалась женщина, которой она может потребоваться. Я повернулась спиной к дому и пошла в сарай.

Сарай был скорее навесом с сеновалом, он был полон ароматным сеном и движущимися формами. Я стояла в дверном проеме, привыкая к полусумраку. В углу размещалось стойло, но лошади в нем не было. В другом углу хлипкий забор отделял загон для коз. В нем на охапке соломы сидела миссис Бердсли. Полдюжины коз толкались вокруг нее, меланхолично обжевывая края ее платка. Она выглядела, как бесформенная груда тряпья, но я уловила настороженный блеск ее глаз.

— Жакончилошь? — спросила она тихим голосом, едва слышимым среди блеяния коз.

— Да, — я колебалась, но она не выглядела нуждающейся в моей помощи. Мои глаза уже приспособились, и я увидела, что на ее коленях лежал маленький козленок, которого она гладила по шелковистой голове. — С вами все в порядке, миссис Бердсли?

Молчание, потом фигура приподняла и опустила плечи; напряженность немного оставила ее.

— Я не жнаю, — сказала она тихо. Я ждала, но она не двигалась и не говорила больше. Мирное общество коз, казалось, было для нее комфортным, я повернулась и вышла, завидуя ее теплой и благодушной компании.

Мы оставили лошадей в палисаднике оседланными, привязав их к молодой ольхе. Джейми ослабил подпруги и снял седельные сумки, когда приходил за моей аптечкой, но не расседлал их. Теперь это сделала я, все равно нам придется остаться здесь на некоторое время. Я также сняла с них уздечки, стреножила и пустила пастись на пожухлой зимней траве.

С западной стороны дома располагалась половина выдолбленного дерева, очевидно, служащая поилкой для лошадей, сейчас в ней было пусто. Радуясь хозяйственной работе, которая позволила мне задержаться во дворе, я наполнила поилку водой.

Вытерев мокрые руки об юбку, я огляделась в надежде найти еще какую-нибудь работу, но ничего не было. Что ж, выбора нет. Я собралась с духом, достала воды из колодца, налила в большую тыкву для питья, стоящую рядом, и понесла ее в дом, концентрируясь на усилии не пролить воду, чтобы не думать о том, что ожидает меня внутри.

Подняв глаза, я с удивлением увидела, что черный вход стоял открытый. Я была уверена, что раньше он был закрыт. Кто внутри? Джейми или миссис Бердсли?

Не заходя на кухню, я осторожно вытянула шею, чтобы заглянуть в окно. Но тут я услышала равномерный чавкающий звук лопаты, вгрызающейся в землю. Я обошла дальний угол дома и увидела Джейми, который копал землю возле одинокой рябины, стоящей на некотором расстоянии от дома. Он все еще был в одной рубашке; ветер прижимал ее белое запятнанное полотно к его телу и бросал красные пряди волос на его лицо.

Он откинул их назад запястьем, и я с потрясением поняла, что он плакал. Он плакал молча и свирепо орудовал лопатой, словно нападал на врага. Уловив мое появление из-за угла, он остановился, быстро проведя рукавом по лицу, как будто отирая пот.

Он дышал хрипло и громко, и его дыхание было слышно издалека. Я тихо подошла и предложила ему тыкву с водой и чистый носовой платок. Он не смотрел мне в лицо, но отпил глоток, раскашлялся и отпил снова, потом вернул мне тыкву и осторожно высморкался. Нос был раздут, но кровь больше не шла.

— Мы не будем здесь ночевать, да? — рискнула спросить я, усаживаясь на колоду для рубки мяса.

Он покачал головой.

— Боже, нет, — произнес он хрипло. Его лицо было покрыто пятнами, а глаза покраснели, но он держался твердо. — Мы позаботимся, чтобы он был прилично похоронен, и уедем. Я не возражаю, даже если нам придется переночевать в лесу, но только не здесь.

Я искренне согласилась с ним, но нужно было прояснить еще одну вещь.

— А… она? — спросила я осторожно. — Она в доме? Черный ход открыт.

Он крякнул и воткнул лопату в землю.

— Нет, это я. Я забыл оставить дверь открытой, чтобы душа вылетела, когда выходил, — объяснил он мне, увидев мою поднятую бровь.

Он предоставил объяснение с серьезным видом, подтвердив мои прежние страхи, и я почувствовала, как холод пробежал по моей шее.

— Понятно, — сказала я слабым голосом.

Джейми копал некоторое время, глубоко вгоняя лопату в землю. Почва была суглинистая, покрытая слоем листьев, и копать ее было легко. Наконец, не прекращая рытья, он произнес:

— Брианна как-то рассказывала историю, которую она читала. Я не совсем помню детали, но там было убийство, и убитый был злодеем, который вынудил кого-то сделать это. И в конце, когда рассказчика спросили, что нужно было сделать, он сказал: «Пусть свершится правосудие Божие».

Я кивнула, соглашаясь. Хотя быть инструментом такого правосудия человеку совсем нелегко.

— Ты полагаешь, так оно и было в этом случае? Правосудие?

Он покачал головой не в отрицание, а в замешательстве, и продолжил копать. Я наблюдала за ним некоторое время, успокоенная его близостью и гипнотическим ритмом его движений. Однако вскоре я зашевелилась, вспомнив о задаче, которая стояла передо мной.

— Думаю, мне нужно пойти обмыть тело и убрать на чердаке, — сказала я с неохотой, подбирая ноги, чтобы встать. — Мы не можем оставить женщину в таком бардаке, независимо от того, что она сделала.

— Нет, подожди, сассенах, — сказал Джейми, делая перерыв. Он немного настороженно посмотрел на дом. — Я пойду с тобой через некоторое время. А пока, — он кивнул в сторону леса, — не могла бы ты набрать камней для могилы?

Пирамида из камней? Я была сильно удивлена; это казалось излишним усложнением церемонии. Однако, без сомнения, в лесу были волки; я видела их помет на дороге два дня назад. Мне также пришло в голову, что Джейми мог изобрести предлог, чтобы мне не пришлось одной входить в дом. В таком случае таскание камней казалось вполне желательной альтернативой.

К счастью, нехватки в камнях не было. Я вытащила из седельной сумки холстяной передник, который надевала для хирургических операций, и начала сновать туда-сюда, как трудолюбивый муравей, собирающий крошки. Через полчаса такой работы мысль войти в дом уже не стала казаться мне такой ужасной. Джейми, однако, продолжал копать, так что я продолжала таскать камни.

Наконец, я остановилась, задыхаясь, и вывалила последний груз на землю возле глубокой могилы. Тени протянулись от палисадника, и воздух стал холодным; мои пальцы оцепенели — что, имея в виду многочисленные царапины и ссадины на них, было даже хорощо.

— Ты выглядишь ужасно, — заметила я, отбрасывая растрепанные волосы от лица. — Миссис Бердсли вышла?

Он покачал головой, но заговорить смог только через несколько секунд.

— Нет, — сказал он таким хриплым голосом, что я едва услышала его. — Она все еще с козами. Думаю, там ей теплее.

Я с тревогой следила за ним. Рытье могилы — тяжелая работа. Его рубашка прилипла к телу от пота, несмотря на холодный день, а лицо раскраснелось — от работы, надеялась я, а не от лихорадки. Его пальцы побелели и оцепенели также как мои, и ему пришлось приложить усилие, чтобы отцепить их ручки лопаты.

— Она достаточно глубокая, — сказала я, рассматривая его работу. Сама я согласилась бы и на более мелкую яму, но Джейми никогда ничего не делал небрежно. — Хватит, Джейми, остановись и переодень рубашку. Ты весь мокрый, ты простынешь.

Он не стал спорить, но взял лопату и стал ровнять края ямы, чтобы она не обвалилась внутрь.

Тени под соснами становились все гуще, и цыплята отправились устраиваться на ночь; пушистые капли взгромоздились на насест, как шарики коричневой омелы. Лесные птицы затихли, и тень дома накрыла могилу. Я обхватила себя руками и тихонько дрожала.

Джейми бросил лопату на землю с тяжелым стуком, испугавшим меня. Он вылез наверх и стоял некоторое время, закрыв глаза и шатаясь от усталости. Потом он открыл глаза и улыбнулся мне.

— Ну что ж, давай, заканчивать, — сказал он.

Позволила ли открытая дверь духу покойного вылететь, или из-за присутствия Джейми, но я уже не колебалась, входя в дом. Огонь погас, и кухня была холодной и мрачной, и все же в ней не ощущалось присутствия зла. Она была просто… пустой.

Бренные останки мистера Бредсли мирно покоились под одним из его одеял для торговли.

Миссис Бердсли отказалась помогать с похоронами, или даже просто войти в дом, пока тело ее мужа оставалось внутри. Я вымела очаг и разожгла новый огонь, Джейми в это время убирался на чердаке. К тому времени, когда он закончил уборку, я приступила к своей главной обязанности.

Мертвый Бердсли казался гораздо менее гротескным, чем при жизни. Искривленные конечности расслабились, и исчез вид безумной борьбы. Джейми закрыл его голову полотенцем, но когда я подняла его, под ним не было никакого кровавого месива, как я ожидала. Джейми стрелял прямо в ослепший глаз, и пуля не разворотила череп. Здоровый глаз был закрыт, черная дыра второго глаза была направлена вверх. Я положила полотенце назад на лицо, симметрия которого восстановилась в смерти.

Джейми спустился вниз по лестнице и тихо подошел ко мне, коротко коснувшись моего плеча.

— Иди умойся, — сказала я, показывая на маленький чайник с водой, который я повесила над огнем, чтобы согреть воду. — Я здесь справлюсь сама.

Он кивнул, снял свою промокшую грязную рубаху и бросил ее в очаг. Я прислушивалась к негромким домашним шумам, которые он производил, когда мылся. Время от времени он кашлял, но его дыхание стало легче, чем было снаружи.

— Я не знал, что может быть так, — сказал он сзади. — Я думал удар убивает человека сразу.

— Иногда это так, — ответила я, немного рассеяно, сконцентрировавшись на своей работе. — Фактически, чаще бывает именно так.

— Да? Мне никогда не приходило в голову спросить Дугала, или Руперта. Или Дженни. Как мой отец… — он резко замолчал, словно проглотил слова.

Ах. Мне показалось, что меня ударили в солнечное сплетение. Вот что это было. Я не вспомнила о том, что он говорил мне годы назад вскоре после того, как мы поженились. Отец присутствовал на его экзекуции в Форте Уильямс; от потрясения с ним случился удар, и он умер. Джейми, раненный и больной, был похищен из форта и отправился в изгнание. Ему не говорили о смерти отца, пока не прошло несколько недель, когда уже не было возможности ни попрощаться с ним, ни похоронить его.

— Дженни знала, — сказала я мягко. — Она сказала бы тебе, если…

Если Бриан Фрейзер принял смерть в таком же жалком состоянии, похудевший и бессильный, не способный защитить свою семью.

Сказала бы она? Если она ухаживала за отцом во время его беспомощности, его неспособности двигаться? Если она ждала дни, недели, лишившись в одночасье и отца, и брата, ждала одна медленного приближения смерти… И все же Дженни Фрейзер была сильной женщиной и нежно любила своего брата. Возможно, она стремилась оградить его от чувства вины и от этого знания.

Я повернулась к нему лицом. Он был раздет до пояса, чистый и со свежей рубашкой в руках. Он смотрел в мою сторону, но я видела, что его глаза с тревожной завороженностью были направлены мимо меня на труп.

— Она сказала бы, — повторила я, стремясь придать голосу уверенность.

Джейми глубоко и болезненно втянул воздух.

— Наверное.

— Да, — сказала я более твердо.

Он кивнул, сделал еще один глубокий вдох и выдохнул, более легко. Я поняла, что не только этот дом преследуют призраки. Но только Дженни держала ключ от двери, которая может открыться для Джейми.

Я поняла теперь, почему он плакал и так тщательно рыл могилу. Не от потрясения или сострадания, уже не говоря о хорошем отношении к мертвецу, но ради Бриана Фрейзера — отца, которого он не хоронил, и по которому не носил траура.

Я повернулась и натянула края простыни, накрывая ими умытые и приведенные в порядок останки, потом связала веревкой ноги и голову, сделав опрятный безымянный сверток. Джейми сейчас было сорок девять лет, он был в том же возраст, в котором умер его отец. Я украдкой бросила на него взгляд, пока он одевался. Если его отец был таким, как он… Я внезапно почувствовала острую боль потери. Боль исчезнувшей силы, утраченной любви, боль потери человека, который, я знаю, был великим, судя по отражению, которое я видела в его сыне.

Одетый Джейми обошел стол, чтобы помочь мне снять тело. Но вместо того, чтобы взяться за него, он потянулся и взял обе мои ладони в свои руки.

— Поклянись мне, Клэр, — произнес он. Его хриплый голос был почти не слышен, так что я должна было наклониться к нему. — Если в один день мне выпадет жребий, такой же как моему отцу… поклянись, что ты окажешь мне такое же милосердие, которое я оказал этому несчастному ублюдку.

На его ладонях от лопаты образовались пузыри, и я ощущала, как мягко колышется в них жидкость, когда он держал мои руки.

— Я сделаю то, что должно быть сделано, — прошептала я, наконец. — Как сделал ты, — я сжала его руки и отпустила. — Давай похороним его. Все закончилось.

Глава 28 Браунсвилл

Было уже за полдень, когда Роджер, Фергюс и отряд милиции достигли Браунсвилла, предварительно потеряв дорогу и поблуждав между холмами, пока им не указали путь два индейца-чероки.

Браунсвилл состоял из полудюжины ветхих хижин, рассыпанных среди пожухлых кустов на склоне холма, словно горстка мусора, брошенная в сорняки. Возле дороги — если узкую колею черной грязи можно было удостоить таким именем — по обеим сторонам более солидного здания притулились две хижины, подобно двум алкоголикам, повисшим на своем трезвом товарище. И довольно иронично, что именно в этом большом строении располагались браунсвиллский магазин и пивная, если судить по бочонкам с пивом и порохом, а также штабелям мокрых шкур, которые располагались рядом с ним на грязном дворе. «Хотя назвать его и тем, и другим значит оказать ему незаслуженную честь», — подумал Роджер.

Однако начинать надо именно с этого места, хотя бы ради мужчин, которых, словно железные опилки к магниту, притягивал аромат пива в бочонках. Он сам не отказался бы от пинты этого напитка, подумал он, подавая взмахом руки сигнал к остановке. Это был холодный промозглый день, и после завтрака прошло довольно много времени. Вероятно, они не получат здесь ничего, кроме хлеба и тушеного мяса, но пока оно будет горячим, и его можно запить алкоголем, никто не станет жаловаться.

Он соскользнул с лошади и только повернулся, чтобы позвать других, как его руку сжали.

— Attendez, [195]— тихо произнес Фергюс, едва шевеля губами. Он стоял возле Роджера, глядя куда-то мимом него. — Не двигайся.

Роджер не шевелился, мужчины на лошадях тоже. Чтобы не видел Фергюс, они тоже видели это.

— Что такое? — спросил Роджер таким же тихим голосом.

— На нас наставили ружья, двое через окно.

— А-а.

Роджер отметил здравый смысл решения Джейми не въезжать в Браунсвилл по темноте. Очевидно, он знал о подозрительности жителей в этих местах.

Двигаясь очень медленно, он поднял обе руки вверх, дернув подбородком Фергюсу сделать то же самое; тот неохотно подчинился, и его железный крюк засверкал на солнце. Все еще держа руки вверх, Роджер медленно повернулся. Даже зная, чего ожидать, он ощутил холод в животе при виде двух длинных стволов, высовывающихся из промасленной кожи, закрывающей окно.

— Эй, дома! — крикнул он, насколько мог твердо и властно. — Я капитан Роджер МакКензи с отрядом милиции под командованием полковника Джеймса Фрейзера из Фрейзерс-Риджа!

Единственным эффектом его речи стал поворот одного ствола, который сейчас был нацелен прямо на него, так что он мог заглянуть в его маленькое темное отверстие. Однако это неприятное зрелище не помешало ему заметить, что второе ружье было направлено правее на группу мужчин, которые все еще сидели в седлах, тревожно переговариваясь.

Прекрасно. И что теперь? Мужчины ждали, что он что-нибудь предпримет. Двигаясь медленно, он опустил руки и вдохнул воздух, чтобы крикнуть снова, но прежде раздался хриплый голос из окна.

— Я вижу тебя, Мортон, ты, ублюдок!

Эта ругань сопровождалась движением ствола, который резко сместился с Роджера на мужчину в отряде, возможно, Исайю Мортона, милиционера из Гранитных водопадов.

Среди мужчин произошло движение, раздались удивленные крики, и разразился ад, когда оба ружья выстрелили. Лошади встали на дыбы, мужчины орали и ругались, облака белого дыма поплыли от окна.

Роджер бросился на землю при первом выстреле. Когда эхо замерло, он вскочил, утер грязь с глаз и бросился в дверь головой вперед. К его собственному удивлению его ум был ясен. Брианне требовалось двадцать секунд, чтобы перезарядить ружье, вряд ли эти ублюдки были намного быстрее ее. Он полагал, что у него было десять секунд, и он хотел воспользоваться ими.

Он налег на дверь плечом, и она распахнулась внутрь, ударившись о стену, Роджер влетел в комнату и, не удержавшись, врезался в противоположную стену. Он ударился плечом о каминную полку, отскочил, но смог удержаться на ногах, шатаясь, как пьяный.

Несколько человек в комнате повернулись к нему, разинув рты. Когда его зрение очистилось, он смог увидеть, что ружья были только у двоих. Он глубоко вдохнул и, бросившись на ближайшего к нему худого мужчину с растрепанной бородой, схватил его за грудки, подражая одному злобному учителю в третьем классе средней школы, где он когда-то учился.

— Что, вы думаете, вы делаете, вы, ничтожный человечек! — взревел он, вздергивая мужчину на цыпочки. Мистер Сандерсон был бы рад узнать, что его пример был настолько незабываем. Кроме того, он был эффективен, и хотя человек в его руках не обмочился от страха и не расплакался, как это бывало делали ученики первого класса, тем не менее он растерялся и, делая глотательные звуки, слабо пытался отодрать руку Роджера от своей рубашки.

— Сэр! Отпустите моего брата!

Жертва Роджера уронил свое ружье и рожок, порох из которого рассыпался по всему полу. Однако другой бандит успел перезарядить ружье, и теперь пытался наставить его на Роджера. В этом ему мешали три женщины, две из которых, крича, хватались за его руки, третья, накинув на голову фартук, издавала громкие истерические вопли.

В этот момент в дом вошел Фергюс с огромным седельным пистолетом в руке. Он небрежно наставил его на мужчину с ружьем.

— Пожалуйста, будьте добры положите ружье на пол, — сказал он, повышая голос, чтобы его было слышно за ужасным шумом. — И, мадам, не могли ли вы вылить немного воды на эту молодую женщину? Или дайте ей крепкую пощечину, — он указал крюком на вопящую молодую женщину.

Словно загипнотизированная, одна из женщин медленно подошла к визжащей девушке и сильно потрясла ее за плечо, потом начала что-то говорить ей в ухо, не сводя глаз с Фергюса. Вопли прекратились, девушка только время от времени глотала воздух и испускала рыдающие звуки.

Роджер почувствовал огромное облегчение. Чистый гнев, паника и настоятельная необходимость что-то сделать завели его так далеко, но он должен был признать: он не имеет понятия, что делать дальше. Он глубоко вздохнул, почувствовав, как задрожали его ноги и медленно отпустил свою жертву, убрав руки со смущенным поклоном. Мужчина сделал несколько быстрых шагов назад и остановился, поправляя рубашку и не спуская с Роджера негодующего взгляда.

— И кто вы такой, черт побери? — второй мужчина все-таки положил ружье и растеряно уставился на Фергюса.

Фергюс пренебрежительно махнул своим крюком; Роджер заметил, что этот крюк буквально заворожил присутствующих женщин.

— Это неважно, — высокомерно произнес Фергюс, поднимая на дюйм свой аристократически длинный нос. — Я требую… то есть мы требуем, — поправился он с вежливым поклоном в сторону Роджера, — чтобы вы представились.

Жители хижины обменялись удивленными взглядами, словно им самим было интересно узнать, кто же они такие. После момента колебания старший из двух мужчин драчливо задрал подбородок.

— Я Браун, сэр. Ричард Браун. Это мой брат Лайонел, моя жена Мэг, дочь моего брата Алисия (она оказалась девушкой с передником, который она теперь сняла с головы и стояла с заплаканным видом), и моя сестра Томасина.

— Ваш слуга, мадемуазели, — Фергюс чрезвычайно изящно поклонился женщинам, однако старался держать пистолет нацеленным на лоб Ричарда Брауна. — Мои извинения за причиненное беспокойство.

Миссис Браун в ответ кивнула с несколько остекленевшими глазами. Мисс Томасина Браун, высокая серьезная женщина, переводила взгляд с Роджера на Фергюса и обратно с таким выражением, словно решала, кого растоптать первым — таракана или мокрицу.

Фергюс, превратив атмосферу конфронтации в воздух парижского салона, выглядел очень довольным собой. Он поглядел на Роджера и наклонил голову, передавая управление ситуацией ему.

— Ладно, — шерстяная охотничья рубаха Роджера казалась ему смирительной рубашкой. Он попытался сделать глубокий вдох. — Хорошо. Как я уже говорил, я… э… капитан МакКензи. Мы уполномочены губернатором Трайоном собрать отряд милиции и явились уведомить вас, что вы обязаны предоставить в отряд мужчин и продовольствие.

Ричард Браун смотрел с удивлением, его брат — с негодованием. Прежде чем они выступили с возражениями, Фергюс пододвинулся к Роджеру и сказал вполголоса:

— Возможно, нам следует выяснить, не убили ли они Мортона, mon capitaine, [196]прежде чем принимать их в свой отряд?

— О, ммфм, — Роджер уставился на Браунов, изобразив как можно более суровое выражение на лице. — Мистер Фрейзер, выясните насчет Мортона. Я останусь здесь.

Не спуская глаз с Браунов, он протянул руку за пистолетом Фергюса.

— О, энтот Мортон еще живой, кэп. Только его тутошки нету, он сиганул в кусты, как котяра с подпаленным хвостом, но он был на своих двоих, когда я его видемши, — раздался носовой говор глазговчанина от дверного проема. Роджер взглянул в направлении двери; в нее просовывались головы заинтересованных мужчин, среди них выделялась щетинистая башка Генри Галлегера. Оттуда же торчали ружья, и Роджер почувствовал, что ему стало легче дышать.

Брауны потеряли интерес к Роджеру и в замешательстве уставились на Галлегера.

— Что он сказал? — прошептала миссис Браун своей невестке. Старшая леди покачала головой, сжав губы в ниточку.

— Мистер Мортон жив и здоров, — перевел для них Роджер. Он кашлянул. — К счастью для вас, — сказал он мужчинам Браунам с угрозой в голосе, которую изобразил, как мог. Он повернулся в Галлегеру, который теперь вошел в комнату и прислонился к косяку, явно развлекаясь.

— Все остальные в порядке, Генри?

Галлегер пожал плечами.

— Эти мешки с дерьмом не попамши ни в кого, только дырки наделамши в вашей седельной сумке. Сэр, — добавил он, блеснув зубами в бороде.

— Сумка с виски? — спросил Роджер.

— Боже, сохрани! — Галлегер закатил глаза в ужасе, потом заверил: — Не-а, другая.

— Ох, хорошо, — Роджер с облегчением махнул рукой. — Там только мои запасные брюки.

Этот ответ вызвал смех и подбадривающие крики от мужчин возле двери, так что Роджер набрался смелости и повернулся к младшему из Браунов.

— Что вы имеете против Исайи Мортона? — спросил он твердо.

— Он опозорил мою дочь, — быстро ответил мистер Браун. Он впился глазами в Роджера, разгневанно поддергивая бородой. — Я сказал ему, что он умрет, если осмелится показать свою морду в десяти милях от Браунсвилла, и, прокляни мои глаза, если эта змея не приползла прямо к моей двери!

Мистер Ричард Браун повернулся к Галлегеру.

— Ты хочешь сказать, что мы оба не попали в ублюдка?

Галлегер пожал плечами с извиняющимся видом.

— Да, уж извиняйте.

Младшая мисс Браун с открытым ртом следила за их разговором.

— Они промахнулись? — спросила она, и надежда засияла в ее покрасневших глазах. — Исайя живой?

— Ненадолго, — уверил ее дядя мрачно. Он наклонился поднять ружье; все женщины Брауны тут же принялись вопить в унисон, а ружья милиционеров одновременно поднялись, нацелившись на Брауна. Он очень медленно положил ружье на пол и отступил.

Роджер поглядел на Фергюса, который приподнял бровь и слегка пожал плечами. Не его дело.

Оба Брауна впились в него глазами; за ними сгрудились женщины, шмыгая носом и что-то бормоча. Милиционеры с любопытством заглядывали в окна, и все уставились на Роджера, ожидая его указаний.

И что же он должен сказать им? Мортон был членом отряда, и потому был под его защитой. Роджер не мог отдать его на милость Браунам, независимо от того, что тот натворил. С другой стороны Роджер был обязан завербовать Браунов и других здоровых мужчин Браунсвилла в милицию, а также заставить их обеспечить отряд продовольствием, по крайней мере, на неделю, и совершенно очевидно, что этот пункт не вызовет у жителей энтузиазма.

Он с раздражением подумал, что Джейми Фрейзер знал бы точно, как разрешить этот дипломатический кризис. Лично он не имел никакого понятия.

По крайней мере, он может прибегнуть к тактике промедлений. Вздыхая, он опустил пистолет и потянулся к кошельку на поясе.

— Генри, принеси сумку с виски, хорошо? И мистер Браун, могу я купить у вас еды и бочонок пива для мужчин?

Если повезет, пока все будет съедено и выпито, Джейми Фрейзер объявится.

Глава 29 Одна треть козы

Наконец, все было закончено. На улице уже темнело, когда мы упаковали седельные сумки и оседлали лошадей. Я подумала предложить перекусить перед отъездом — мы не ели с самого завтрака — но атмосфера места была такова, что ни у меня, ни у Джейми не было аппетита.

— Мы погодим, — сказал он, пристраивая седельные сумки на спине кобылы. Он через плечо взглянул на дом. — Мой желудок пуст, как тыква, но я не смогу и куска проглотить в этом доме.

— Я понимаю тебя, — я тоже с тревогой оглянулась; дом стоял тихий и пустой. — Не могу дождаться, когда мы уедем отсюда.

Солнце скрылось за деревьями, и холодные синие тени легли на поляну. Сырая земля на могиле Бердсли темнела под голыми ветвями рябины. Невозможно было смотреть на нее и не думать о тяжести влажной земли, неподвижности, гниении и распаде.

«Вы будете гнить и умрете», — сказал ему Джейми. Я надеялась, что Бердсли выгадал, избежав этой судьбы. Я закуталась теснее в платок и сильно выдохнула, надеясь, что холодный чистый аромат сосен уничтожит призрачный смрад мертвой плоти, который, казалось, въелся в мои руки и одежду, застрял в ноздрях.

Лошади нетерпеливо топтались и трясли гривами. Я понимала их. Не удержавшись, я еще раз оглянулась назад. Более унылый вид трудно было и представить. Еще труднее было вообразить остаться здесь одному.

Очевидно, миссис Бердсли пришла к такому же заключению. Она появилась из сарая с козленком на руках и объявила, что отправляется с нами. Очевидно, козы тоже, поскольку она вручила мне козленка и исчезла в сарае.

Полусонный козленок с подогнутыми ногами лег в мои руки тяжелым удобным грузом. Он дохнул теплым воздухом на мою руку, попробовал губами, из чего я сделана, потом издал удовлетворенное «ме-е» и впал в инертное состояние, прижавшись к моим ребрам. Более громкое «ме-е» и толчок в бедро объявили о присутствии его матери, бдительно охраняющей своего ребенка.

— Она же не может оставить их здесь, — пробормотала я Джейми, который раздраженно фыркал позади меня. — Их нужно доить. Кроме того, здесь не так уж далеко, да?

— Ты знаешь, как быстро идет коза, сассенах?

— Мне не приходилось замерять скорость коз, — ответила я довольно раздраженно, перемещая волосатую ношу в моих руках. — Но думаю, не намного медленнее лошадей в темноте.

Он издал гортанный шотландский звук, еще более выразительный от мокроты в горле, и закашлялся.

— У тебя ужасный кашель, — сказала я. — Когда мы доберемся до места, я натру тебя гусиным жиром.

Он ничего не возразил на мою фразу, что встревожило меня, как признак ухудшения его самочувствия, но я не успела продолжить расспросы; меня прервало появление миссис Бердсли, которая вела шесть коз, связанных веревкой, словно группу веселых и пьяных арестантов.

Джейми с сомнением осмотрел процессию, потом покорно вздохнул и обратился к насущным проблемам логистики. [197]Вопрос о том, чтобы посадить миссис Бердсли на Гидеона-людоеда, не рассматривался. Джейми перевел взгляд с меня на существенно более объемную фигуру миссис Бердсли, потом на мою маленькую кобылу, немного больше пони размером, и кашлянул.

После краткого раздумья он усадил миссис Бердсли на миссис Хрюшу, поместив сонного козленка ей на колени. Я должна была ехать с ним на гидеоновом закривке, что теоретически должно было помешать тому сбросить меня в кусты, если бы мне пришлось сидеть на крупе. Он обвязал веревку вокруг шеи козла и прикрепил ее к седлу кобылы, но коз оставил несвязанными.

— Мать не оставит козленка, а другие последуют за козлом, — сказал он мне. — Козы — стадные животные, они будут держаться вместе. Особенно ночью. Кшш, — пробормотал он, отодвигая любознательный нос от своего лица, когда он наклонился, чтобы проверить подпругу. — Полагаю, что свиньи были бы хуже. Они бродят сами по себе.

Он распрямился, рассеяно поглаживая козлиную голову.

— Если что-нибудь произойдет, сразу же дерните петлю, — сказал он миссис Бердсли, показывая ей кончик веревки, привязанной к седлу возле ее руки. — Если лошадь понесет, то ваш маленький товарищ будет удушен.

Она кивнула, сутулой глыбой возвышаясь на лошади, потом подняла голову и посмотрела на дом.

— Мы должны уехать, пока луна не вжошла, — сказала она тихо. — Тогда появитша она.

Ледяная рябь прошла по моей спине, и Джейми дернулся, повернув голову в направлении темного дома. Огонь в очаге погас, и никому не пришло в голову закрыть дверь, так что она зияла как пустая глазница.

— Кто она? — спросил Джейми с сильным раздражением в голосе.

— Мэри-Энн, — ответила миссис Бердсли. — Пошледняя.

В ее голосе не было никакого выражения, и сама она походила на лунатика.

— Последняя кто? — спросила я.

— Пошледняя жена, — ответила она, беря в руки поводья. — Она штоит под деревом, когда луна.

Джейми повернул ко мне голову. Было темно, чтобы видеть его выражение, но я не нуждалась в этом. Я прочистила горло.

— Может быть, нам следует… закрыть дверь? — предложила я. Дух мистера Бердсли, вероятно, уже покинул дом, и была ли заинтересована или нет в его содержимом миссис Бердсли, казалось, неправильным оставить его на разграбление енотам и белкам, не говоря о зверях покрупнее, которых мог привлечь запах последнего прибежища мистера Бердсли. Но с другой стороны, у меня не было большого желания приближаться к дому.

— Садись на коня, сассенах.

Джейми прошел через двор, захлопнул дверь несколько сильнее, чем необходимо, и быстро пришел назад, вскочив в седло позади меня.

— Но-о! — резко сказал он, и мы отбыли при свете поднимающегося полумесяца, который только начал появляться над деревьями.

До дороги было примерно четверть мили по участку земли, постепенно поднимающемуся от поляны, где стоял дом Бердсли. Мы двигались медленно из-за коз, и я, глядя на траву и кусты, через которые мы пробирались, задавалась вопросом: были ли они видны от того, что мое зрение адаптировалось к темноте, или потому что поднялась луна.

Я чувствовала себя в безопасности на спине большого коня, с веселым меканьем коз вокруг нас и надежным присутствием Джейми за моей спиной, обхватившего меня одной рукой. Хотя недостаточно, чтобы набраться смелости и еще раз оглянуться на дом. В то же самое время, желание оглянуться было столь непреодолимым, что почти побеждало чувство страха. Почти.

— Это ведь не настоящая рябина, да? — тихий голос Джейми раздался за моей спиной.

— Нет, — сказала я, набираясь храбрости от твердой руки вокруг меня. — Это американская рябина, но очень похожа на нашу.

Я часто встречала американскую рябину раньше; горцы сажали ее возле своих хижин, потому что кистями оранжевых ягод и перистыми листьями она действительно была похожа на шотландскую рябину, ее ближайшую ботаническую родственницу. Я подумала, что замечание Джейми происходило не от дотошности ученого-классификатора, а от сомнения: обладала ли американская рябина свойствами отпугивать злых духов. Он похоронил Бердсли под этим деревом не из-за удобства или эстетического чувства.

Я сжала его руку в пузыристых мозолях, и он мягко поцеловал меня в макушку.

При въезде на дорогу я действительно оглянулась, но увидела лишь слабый мерцающий свет от кровельной дранки. Рябина — и то, что могло быть возле нее — была скрыта в темноте.

Гидеон вел себя необычно хорошо, лишь вначале символически запротестовав против двойной нагрузки. Я была почти уверена, что он тоже был рад оставить эту ферму. Я сказала об этом Джейми, но он чихнул и выразил мнение, что сволочь просто выжидал, планируя будущую выходку.

Козы, казалось, были склонны рассматривать эту ночную экскурсию, как забаву, и весело трусили, на ходу хватая пучки засохшей травы, стукаясь боками друг о друга и о лошадей, и вообще создавали впечатление стада слонов в подлеске.

Я почувствовала большое облегчение, когда, наконец, хутор Бердсли исчез из вида, и когда сосны полностью закрыли это место, я сосредоточилась на том, что ожидало нас в Браунсвилле.

— Я надеюсь, что Роджер справился хорошо, — сказала я, с легким вздохом прислоняясь к груди Джейми.

— Ммфм.

Из своего большого опыта я диагностировала этот специфический катаральный звук, как намек на выражение вежливого согласия, наложенного на полное безразличие к вопросу. Или он не видел причин для беспокойства, или полагал, что это проблемы Роджера.

— Я надеюсь, что он нашел какую-нибудь гостиницу, — предположила я, решив, что такая перспектива будет встречена с несколько большим энтузиазмом. — Горячая еда и чистая постель, это было бы прекрасно.

— Ммфм, — звук выражал легкое веселье, смешанное с врожденным скептицизмом, укрепленным большим жизненным опытом, относительно возможности существования таких вещей, как горячая еда и чистая постель, на задворках Каролины.

— Козы, кажется, ведут себя хорошо, — произнесла я и замолчала в ожидании.

— Ммфм, — сдержанное согласие, смешанное с глубоким подозрением насчет продолжительности хорошего поведения коз.

Я тщательно формулировала следующее замечание, в надежде заставить его разговориться, когда Гидеон внезапно оправдал первоначальное недоверие Джейми; он вскинул голову с громким фырканьем и встал на дыбы.

Я сильно стукнулась головой о ключицу Джейми, и из глаз посыпались искры. Он крепко сжал меня, почти лишив возможности дышать, а другой рукой с криком натягивал узду.

Я не понимала ни слова, даже не могла сказать, на каком языке он кричал — английском или гэльском. Конь ржал, встав на дыбы, и бил передними копытами; я хваталась за все, за что могла: гриву, седло, узду… По лицу хлестнула ветка, на мгновение ослепив меня. Настоящее столпотворение, визг, отчаянное блеяние и звук, похожий на звучание рвущейся ткани, потом меня что-то ударило и отправило в полет в темноту.

Я не потеряла сознание, но это мне мало помогло. Я растянулась среди густого кустарника, пытаясь отдышаться, неспособная двигаться, неспособная видеть ничего, кроме нескольких звездочек над головой.

Невообразимый шум раздавался на небольшом расстоянии от меня; в нем паническое блеяние коз подчеркивалось, как я решила, женскими криками. Точнее, криками двух женщин.

Я ошеломленно покачала головой. Потом я рывком перевернулась и начала ползти, наконец — то, сообразив, кто вызвал весь этот переполох. Я слышала крик пантеры довольно часто, но всегда на благополучно удаленном расстоянии. На этот раз крик был совсем недалеко, и звук разрываемой ткани, который я слышала, был кашлем большой кошки.

Я врезалась в огромное поваленное дерево и быстро подкатилась под него, втискиваясь в маленький зазор между бревном и землей так далеко, насколько возможно. Это не было лучшим укрытием, которое я когда-либо видела, но, по крайней мере, оно могло защитить меня от прыжка сверху.

Я все еще могла слышать хриплые крики Джейми; их тон выражал теперь неистовую ярость. Козы, в основном, перестали орать. Не могла же кошка убить их всех? Я не слышала также миссис Бердсли, но лошади создавали ужасный шум своим ржанием и топотом.

Мое сердце стучало в груди, прижатой к покрытой листвой земле, и холодный пот, покалывая, сбегал по скулам. Мало что может сравниться с примитивным страхом быть съеденным, и я хорошо понимала бедных животных. Рядом раздался треск кустов и голос Джейми, зовущий меня по имени.

— Здесь, — каркнула я, не собираясь вылезать из моего убежища, пока не буду уверена наверняка, что пантеры поблизости нет. Лошади прекратили ржать, хотя все еще фыркали и брыкались, показывая, что ни одна из них не стала жертвой нашего незваного гостя или убежала прочь.

— Здесь! — крикнула я немного громче.

Треск раздавался все сильнее и ближе. Джейми вынырнул из темноты, присел и стал шарить под бревном, пока его рука не столкнулась с моей рукой, которую он тут же схватил.

— Ты в порядке, сассенах?

— Я не знаю, но думаю, все хорошо, — ответила я, осторожно выползла из-под дерева и ощупала себя. Ушибы тут и там, содранная кожа на локтях и горящая щека, по которой ударила ветка. В основном, все в порядке.

— Хорошо. Идем быстрей, он ранен.

Он поднял меня на ноги и начал толкать в спину.

— Кто?

— Козел.

Мои глаза к этому времени хорошо приспособились к темноте, и я разобрала большие формы Гидеона и кобылы, которые стояли под облетевшим тополем, возбужденно размахивая гривами и хвостами. Меньшей формой, как я полагаю, была миссис Бердсли, которая склонилась над чем-то на земле.

Я чувствовала запах крови и сильный козлиный запах. Я присела и коснулась грубых волос на теплой шкуре. Козел с громким «Ме-е-е!» дернулся, что несколько успокоило меня. Он, может быть, и ранен, но еще не умирал, по крайней мере, тело под моими руками было полно жизни.

— Где кошка? — спросила я, нащупав рога и двигаясь назад вдоль спинного хребта и вниз по бокам и ребрам. Козел возмущался и дико брыкался под моими руками.

— Ушла, — ответил Джейми. Он также присел и положил свою руку на голову козла. — Ну-ну, bhalaich. [198]Все в порядке. Seas, mo charaid. [199]

Я не могла нащупать открытую рану на теле животного, но я ощущала запах крови, горячий металлический аромат, нарушавший чистоту лесного воздуха. Лошади тоже его чувствовали, они ржали и тревожно топтались в темноте.

— Ты действительно уверен, что она ушла? — спросила я, стараясь игнорировать ощущение пристального взгляда на своем затылке. — Я чувствую запах крови.

— Да, кошка утащила одну из коз, — сообщил Джейми. Он стал на колени рядом со мной, положив большую ладонь на шею козла.

— Миссис Бердсли отвязала этого храброго малого, и он набросился на кошку с рогами. Я не видел всего, но думаю, что тварь стукнула его лапой, потому что слышал, как она визжала и фыркала, а Билли громко орал. Я думаю, она переломила ему ногу.

Да, это было так. Теперь я легко нашла перелом на плечевой кости правой передней ноги. Кожа не была прорвана, но я ощущала острые обломки кости под ней. Козел приподнялся и ткнул меня рогами, когда я щупала его ногу. Его выпученные глаза дико вращались, странные квадратные зрачки были видны в бесцветном лунном свете.

— Ты можешь вылечить его, сассенах? — спросил Джейми.

— Я не знаю.

Козел все еще дергался, но движения становились ощутимо слабее. Я закусила губу, нащупывая пульс между ногой и телом. Саму рану, вероятно, можно излечить, но у него развивалось шоковое состояние, представляющее большую опасность. Я видела много животных — и даже людей — которые умирали от шока, тогда как их раны сами по себе не были фатальными.

— Я не знаю, — повторила я. Мои пальцы, наконец, нащупали пульс, он был быстрый и нитевидный. — Он может умереть, даже если я перевяжу ему ногу. Тебе не кажется, что его лучше забить. Легче будет транспортировать.

Джейми ласково погладил шею козла.

— Ужасно досадно, такое храброе существо.

Миссис Бердсли издала возбужденное мелкое хихиканье в ответ на его слова, выходя из темноты за большой фигурой Джейми.

— Его жовут Хирам, — сказала она. — Он хороший мальчик.

— Хирам, — повторил Джейми, продолжая поглаживать животное. — Хорошо, Хирам. Ты смелый парень. У тебя яйца большие, как дыни.

— Ну, скорее, как хурма, — сказала я, нечаянно коснувшись яичек в своем обследовании. — Хотя довольно представительные, — добавила я, задерживая дыхание. Мускусные железы Хирама работали во всю, перебивая даже резкий железистый запах крови.

— Я выразился фигурально, — довольно сухо сообщил Джейми. — Что нужно для лечения, сассенах?

Очевидно, решение было принято, и он стал подниматься на ноги.

— Ладно, — сказала я, убирая запястьем волосы с лица. — Найди пару прямых крепких веток приблизительно в один фут длиной и кусок веревки из седельной сумки. Потом поможешь мне, — добавила я, пытаясь удержать брыкающегося пациента. — Кажется, ты нравишься Хираму. Признал родственную душу.

Джейми рассмеялся низким утешительным смехом рядом с моим локтем, потом встал, напоследок почесав ухо Хирама, и бесшумно ушел прочь, чтобы вернуться через короткое время с требуемыми предметами.

— Хорошо, — сказала я, убирая одну руку с шеи козла, чтобы взять палки. — Я наложу шину ему на ногу. Он не сможет идти сам, и нам придется его нести, но так он не повредить ногу еще больше. Помоги положить его на бок.

Хирам из-за мужской ли гордости или врожденного козлиного упрямства — если считать, что это разные вещи — пытался встать, несмотря на сломанную ногу. Однако его голова сильно затряслась, когда мускулы шеи ослабли, и тело накренилось. Он поскреб копытами по земле и затих, тяжело дыша.

Миссис Бердсли топталась рядом со мной, все еще держа на руках козленка. Тот издал слабое блеяние, словно внезапно пробудился от кошмара, и Хирам громко ответил «Ме-е».

— Есть мысль, — произнес Джейми. Он внезапно поднялся и взял козленка из рук миссис Бердсли. Потом встал на колени и подложил маленькое существо под бок Хирама. Козел тут же перестал брыкаться и наклонил голову, обнюхивая свое потомство. Козленок блеял, тычась носом в бок козла, а тот, высунув длинный мокрый язык, облизал его голову.

— Работай быстро, сассенах, — предложил Джейми.

Я не нуждалась в указаниях; в течение нескольких минут я сложила кость и наложила шину, воспользовавшись одним их многочисленных платков миссис Бердсли. Хирам вел себя хорошо, только время от времени издавал блеяние. Однако козленок кричал, не переставая.

— Где его мать? — спросила я, хотя уже предвидела ответ. Я не слишком много знала о козах, но знала достаточно о матерях и младенцах, чтобы понять, что только смерть может заставить мать покинуть плачущего ребенка. Остальные козы подошли ближе, притянутые любопытством или напуганные темнотой, или просто из желания быть вместе, но матери козленка не было.

— Бедная Бекки, — сказала печально миссис Бердсли. — Такая хорошая кожочка.

Темные фигуры толпились вокруг, налетая друг на друга. Горячая волна воздуха коснулась моего уха, когда одна из коз принялась жевать мои волосы, другая коза наступила на козленка, и он заорал еще громче. Я не прогоняла их, потому что присутствие гарема, казалось, успокаивало Хирама.

Сделав тесную повязку на ноге козла, я нащупала пульс у него за ухом и некоторое время наблюдала за ним, держа голову козла на своих коленях. Поскольку козы продолжали тыкать и обнюхивать его, издавая жалобное блеяние, он внезапно поднял голову и перевернулся на брюхо, неуклюже выставив сломанную ногу перед собой.

Он покачался туда-сюда, как пьяный человек, потом произнес громкое воинственное «Меее!» и встал на три ноги. Он быстро упал, но это действие всех ободрило. Даже миссис Бердсли издала тихий довольный звук.

— Хорошо, — Джейми встал и провел по своим волосам с глубоким вздохом. — А теперь.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь мне надо решить, что делать, — сказал он немного раздраженно.

— Разве мы не поедем в Браунсвилл?

— Мы могли бы, — сказал он, — если миссис Бердсли хорошо знает дорогу, чтобы найти ее при свете звезд.

Он с надеждой повернулся в ее сторону, но даже в темноту я могла увидеть, как она отрицательно покачала головой.

Тут до меня дошло, что мы уже не были на дороге, которая представляла собой лишь небольшую оленью тропу, петляющую по лесу.

— Мы не можем быть очень далеко от нее, да? — я огляделась, безуспешно всматриваясь в темноту, как если бы какой-то признак может указать нам на дорогу. На самом деле я даже не имела представление, в какой стороне от нас она находится.

— Да, — согласился Джейми. — И один я смог бы найти ее рано или поздно. Но у меня нет желания бродить по лесу с такой компанией.

Он огляделся вокруг очевидно, считая головы. Две очень своенравные лошади, две женщины, одна из которых довольно странная и возможно опасная, и шесть коз, из которых двое не способны к самостоятельной ходьбе. Я его понимала.

Он расправил плечи, дернув ими, словно поправляя тесную рубашку.

— Я пойду, огляжусь вокруг. Если я найду дорогу сразу, то хорошо. Если нет, то мы встанем на ночевку, — сказал он. — Дорогу легче искать днем. Будь осторожна, сассенах.

И, чихнув напоследок, он исчез в лесу, оставив меня ответственной за гражданских лиц и раненных.

Осиротевший козленок кричал все громче и жалобнее, что тревожило мои уши и сердце. Однако миссис Бердсли стала немного более оживленной в отсутствии Джейми; думаю, она его просто боялась. Сейчас она пыталась заставить одну из коз покормить детеныша. Козленок отказывался, но голод и потребность в тепле и утешении были сильны, и через несколько минут, он уже деловито питался, подрагивая хвостиком.

Я была счастлива видеть это, но ощущала небольшое чувство зависти. Я внезапно осознала, что не ела целый день, что мне было холодно, я отчаянно устала, у меня были синяки по всему телу, и что не будь миссис Бердсли с ее компанией, я бы уже давно благополучно была в Браунсвилле, накормленная, и в тепле возле дружеского очага. Я потрогала живот козленка, который стал круглым и упругим от молока, и подумала, как мне хочется, чтобы кто-то позаботился обо мне. Однако в настоящий момент я была пастырем, и помощи ждать не приходилось.

— Вы думаете, она может вернутьша? — миссис Бердсли присела рядом со мной, туго завернув плечи в платок. Она говорила тихо, как бы боясь, что ее услышат.

— Кто, пантера? Нет, не думаю. Зачем? — тем не менее, небольшая дрожь прошла по моему телу, когда я подумала о Джейми, который был один в темноте. Хирам, тяжело привалившийся плечом к моему бедру, фыркнул и с длинным вздохом опустил голову мне не колени.

— Некоторые люди говорят, что они охотятша парами.

— Действительно? — я приглушила зевок — не от скуки, от усталости. Я моргала, глядя в темноту, и мной постепенно овладевала летаргия. — О, я думаю, что козы хватит им на двоих. Кроме того, — я широко зевнула, выворачивая челюсть, — наши лошади их учуют.

Гидеон и миссис Хрюша дружески носом к хвосту стояли под тополем, не выказывая никаких признаков испуга. Это, казалось, успокоило миссис Бердсли, которая внезапно вся осела, и плечи ее опустились, словно из нее спустили воздух.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я просто, чтобы поддержать разговор.

— Я рада уйти оттуда, — сказала она.

Я совершенно разделяла это чувство; наша ситуация здесь была лучше, чем на хуторе Бердсли, несмотря на нападении пантеры. Однако это не означало, что мне хотелось задержаться здесь надолго.

— Вы кого-нибудь знаете в Браунсвилле? — спросила я. Я не знала, каким большим было поселение, но из разговора мужчин пришла к выводу, что это большая деревня.

— Нет, — она на мгновение замолчала, и я почувствовала, не увидела, что она запрокинула голову, глядя на звезды и мирную луну.

— Я… никогда не была в Брауншвилле, — добавила она почти застенчиво.

Или вообще где-нибудь. Она стала рассказывать свою историю, сначала нерешительно, но потом все оживленнее, не нуждаясь в подталкивании с моей стороны.

Бердсли, по существу, купил девушку у ее отца и привез ее вместе с другими товарами, приобретенными в Балтиморе, в свой дом, где держал ее, как пленницу, запрещая покидать хутор и показываться на глаза людям. Когда Бердсли уезжал торговать с чероки, она оставалась одна, не считая слуги по контракту, который был не лучшей компанией, будучи глухим и немым.

— Неужели? — сказала я. За всеми этими событиями я совсем забыла про Джосайю и его брата. Мне стало интересно, знала ли она про обоих братьев, или только про Кезайю.

— Как давно вы приехали в Северную Каролину? — спросила я.

— Два года нажад, — сказала он мягко. — Два года три мешаца и пять дней.

Я вспомнила черточки на косяках и подумала, когда она начала считать дни. С самого начала? Я потянулась, потревожив Хирама, который недовольно зафыркал.

— Понятно. Кстати, как вас зовут? — спросила я запоздало, вдруг поняв, что не имею об этом понятия.

— Фрэншиш, — произнесла она, потом попыталась снова. — Фрэн… шиш, — последний слог прошипел сквозь ее поломанные зубы. Она пожала плечами и застенчиво хохотнула. — Фанни, — сказала она, — моя мама наживала меня Фанни.

— Фанни, — сказала я ободряющим тоном. — Мне нравится это имя. Могу я вас так называть?

— Ш удовольштвием, — сказала она. Она втянула воздух, но не произнесла ни слова, очевидно, стесняясь сказать, что хотела. После смерти мужа она, казалось, впала в пассивное состояние, лишившись сил, которые оживляли ее ранее.

— О, — сказала я, запоздало поняв ее. — Клэр. Зовите меня Клэр, пожалуйста.

— Клэр, как прекрашно.

— Ну, хотя бы в нем нет никаких «с», — сказала я, не подумав. — О, прошу прощения.

Она тихо произнесла: «пфф», отметая мои извинения. Поощренная темнотой, чувством близости, возникшим от обмена именами, или просто от желания выговориться, она рассказала мне о матери, которая умерла, когда ей было двенадцать лет, об отце, краболове, о ее жизни в Балтиморе, где она бродила по берегу во время отлива, собирая устриц и мидии, и наблюдала за рыбацкими лодками и военными кораблями, идущими мимо форта Ховард вверх по Потаско.

— Было так мирно, — произнесла она задумчиво. — Ничего кроме воды и неба.

Она снова откинула голову, глядя в небо, проглядывающее между ветвями деревьев. Я подумала, что в то время как покрытые лесом горы Северной Каролины стали приютом и утешением для горца Джейми; они могли показаться чуждыми и вызывающими клаустрофобию для человека, привыкшего к водному простору Чесапикского залива.

— Вы вернетесь туда? — спросила я.

— Туда? — она казалась немного удивленной. — О, я… я не думала…

— Нет? — я прислонилась к стволу дерева, давая отдых спине. — Вы же видели, что ваш… что мистер Бердсли скоро умрет. Разве вы ничего не планировали?

Кроме того, чтобы медленно мучить его. Мне пришло в голову, что я слишком расслабилась, находясь в темноте с этой женщиной. Возможно, она действительно была жертвой Бердсли, или она могла говорить так, чтобы заручится нашей помощью. Мне не следует забывать сожженные пальцы на ноге Бердсли и ужасную сцену на чердаке. Я немного выпрямилась и нащупала маленький нож, который я на всякий случай носила за поясом.

— Нет, — она казалась немного ошеломленной, и неудивительно. Я сама чувствовала себя не в своей тарелке от эмоций и усталости. И я пропустила то, что она сказала.

— Что вы сказали?

— Я шкажала… Мэри Энн не говорила, что мне делать… дальше.

— Мэри Энн, — начала я осторожно. — Это… должно быть первая жена мистера Бердсли, да?

Она рассмеялась, и волосы у меня на затылке неприятно шевельнулись.

— О, нет. Мэри Энн четвертая жена.

— …четвертая, — слабым голосом повторила я.

— Она единштвенная, которую он похоронил под рябиной, — сообщила она мне. — Это его ошибка, оштальные похоронены в лешу. Я думаю, ему было лень далеко идти.

— О, — произнесла я из-за отсутствия лучшего ответа.

— Я говорила вам, что она штоит под деревом, когда вштает луна. Когда я увидела ее там в первый раж, я подумала, она живая женщина. Я ишпугалась, что он может шделать, увидев ее одну, и подошла предупредить ее.

— Понятно, — в моем голосе, очевидно, прозвучало недоверие, и ее голова резко повернулась ко мне. Я крепче схватилась за рукоятку ножа.

— Вы мне не верите?

— Конечно, верю! — уверила я ее, пытаясь столкнуть голову Хирама с моих колен. Моя левая нога под его весом потеряла всякую чувствительность.

— Я могу покажать вам, — сказала она спокойным уверенным голосом. — Мэри Энн шкажала, где они похоронены — другие жены — и я нашла их. Я могу покажать вам их могилы.

— Я уверена, в этом нет необходимости, — сказала я, шевеля пальцами ноги, чтобы восстановить кровообращение. Если она подойдет ко мне, решила я, я толкну козла ей под ноги, откачусь в сторону и на всех четырех конечностях брошусь прочь, громко призывая Джейми. И кстати, где, черт побери, Джейми?

— Так… хм… Фанни. Вы говорите, что мистер Бердсли, — мне вдруг пришло в голову, что я не знаю его имени, но решила, что лучше ограничиться формальным знакомством, — что ваш муж убил четырех жен? И никто об этом не знал?

«Хотя ничего удивительного», — подумала я. Хутор Бердсли стоял изолировано, и женщины Бердсли могли умереть от чего угодно — от несчастного случая, родов или непосильной работы. Возможно, кто-то знал, что Бердсли потерял четырех жен, но никого это не волновало.

— Да, — голос ее звучал спокойно, по крайней мере, она не проявляла признаков опасного возбуждения. — Он и меня бы убил, но Мэри Энн оштановила его.

— Как она сделала это?

Она длинно вздохнула, устраиваясь на земле. С ее коленей раздалось слабое блеяние, и я поняла, что она снова держала козленка. Я ослабила хватку на ноже, вряд ли она смогла напасть на меня с козленком в подоле.

Она выходила поговорить с Мэри Энн всякий раз, когда поднималась луна; призрак женщины появлялся под рябиной только между первой и последней четвертью луны, но никогда в новолунием и при молодом или старом месяце.

— Как странно, — пробормотала я, но она, поглощенная рассказом, не заметила.

Это продолжалось несколько месяцев. Мэри Энн рассказала Фанни о судьбе ее предшественниц, и как она умерла сама.

— Он жадушил ее, — поведала мен Фани. — Я видела шиняки у нее на шее. Она шкажала, что однажды он шделает тоже шамое шо мной.

Однажды ночью несколько недель спустя Фанни поняла, что настал ее черед.

— Он шлишком много выпил рому, — объяснила она. — Вшегда было плохо, когда он пил, но на этот раж…

Дрожа от испуга, она уронила поднос с его ужином, вывалив на него еду. Он с ревом вскочил на ноги и бросился на нее. Она повернулась и побежала.

— Он был между мной и дверью, — сказала она. — Тогда я побежала на чердак. Я надеялашь, что он шлишком пьян, чтобы поднятьша по лештнице.

Бердсли схватился за лестницу, но пошатнулся и уронил ее. Пока он с проклятием устанавливал ее на место, раздался стук в дверь.

Бердсли закричал, спрашивая: «Кто там?», но никто не ответил, только раздался еще один стук в дверь. Фанни подползла к краю отверстия и посмотрела вниз; лицо мужа ярко алело в кухне. Потом стук повторился в третий раз. Его язык стал непослушным от выпивки, поэтому он не мог говорить членораздельно; он только что-то проворчал, грозя ей пальцем, и пошел к двери. Он распахнул ее, выглянул наружу… и закричал.

— Я никогда не шлышала такого жвука, — сказала она тихо. — Никогда.

Бердсли повернулся и побежал. Налетев на табурет, он растянулся на полу, потом вскочил на ноги, бросился к лестнице и стал подниматься по ней, пропуская ступеньки и едва не падая с нее. При этом он не переставал кричать.

— Он кричал, чтобы я помогла ему, — в ее голосе был слышен странный оттенок, словно она удивлялась, как такой человек может просить ее о помощи, и в тоже время испытывала глубоко запрятанное удовольствие от воспоминания.

Бердсли достиг вершины лестницы, но не смог выбраться на чердак. Внезапно его лицо из красного превратилось в белое, его глаза закатились, и он без сознания упал лицом вперед на доски пола, нелепо свесив ноги с чердака.

— Я не могла шпуштить его, я могла только втащить его на чердак, — она вздохнула. — А оштальное… вы шами жнаете.

— Не совсем, — голос Джейми раздался из темноты рядом с моим плечом, заставив меня подскочить от неожиданности. Потревоженный Хирам недовольно заворчал.

— Как давно ты находишься здесь? — спросила я сердито.

— Достаточно долго, — он подошел ко мне и встал на колени, положив ладонь на мою руку. — И кто же стучал в двери? — спросил он миссис Бердсли. Его голос выражал лишь легкий интерес, но рука его была напряжена. Небольшая дрожь пробежала по моему телу. Действительно, кто?

— Никого, — сказала она просто. — Там никого не было, нашколько я могла видеть. Но иж двери видно рябину, и луна вжошла.

На некоторое время наступила тишина. Потом Джейми сильно провел рукой по лицу, вздохнул и встал на ноги.

— Ладно. Я нашел место, где мы сможем провести ночь. Помоги мне поднять козла, сассенах.

Мы находились на холмистой местности с многочисленными скальными выходами; пространство между деревьями полностью заросло низкорослым каликантом и сассапарелью, так что движение в темноте было довольно опасным. Я упала два раза, только по чистой случайности не сломав себе шею. Даже днем двигаться здесь было трудно, а ночью совершенно невозможно. К счастью место, которое нашел Джейми, находилось недалеко.

Это была неглубокая яма в обвалившемся глинистом берегу с вьющимися стеблями виноградной лозы на стенах и с покрытым сухой травой дном. Когда-то здесь был ручей, вода подмыла берег, оставив нависающий козырек. Несколько лет назад что-то отвело поток в сторону, и на бывшем ложе ручья остались полупогруженные в мох округлые камни. Я раскатилась на одном из таких камней и упала на колено, ударившись им о другой проклятый камень.

— Все в порядке, сассенах? — Джейми услышал мое ругательство и остановился, повернувшись ко мне. Он стоял на склоне выше меня с Хирамом на плечах. Снизу его силуэт, вырисовывающийся на блеклом фоне неба, выглядел гротескным и немного пугающим — высокая рогатая фигура с сутулыми огромными плечами.

— Прекрасно, — сказала я, пытаясь восстановить дыхание. — Это здесь, да?

— Да. Поможешь мне…? — он, казалось, задыхался сильнее, чем я. Он с трудом встал на колени, и я поспешила помочь ему снять Хирама с плеч. Джейми остался стоять на коленях, упершись одной рукой в землю.

— Надеюсь, утром мы найдем дорогу без труда, — сказала я, с тревогой наблюдая за ним. Его голова бессильно повисла, воздух влажным хрипом вырывался из груди при каждом вздохе. Мы должны скорее встать на ночь, развести огонь и поесть что-нибудь.

Он покачал головой и откашлялся.

— Я знаю, где она, — сказал он и снова закашлял. — Просто… — кашель снова потряс его, и я могла видеть, как напряглись его плечи. Когда он остановился, я мягко положила руку на его спину и ощутила мелкую постоянную дрожь, пробегающую по его телу — дрожь мускулов от непомерной усталости.

— Я не могу идти дальше, Клэр, — сказал он тихо, как если бы стыдился этого признания. — У меня нет сил.

— Ложись, — сказала я также тихо. — Я позабочусь обо всем.

Приблизительно через полчаса суматохи и беспорядка все было более или менее улажено, лошади были спутаны, и разложен маленький костер.

Я встала на колени, чтобы осмотреть моего главного пациента, который лежал на брюхе, вытянув перед собой ногу с наложенной шиной. Он встретил меня воинственным «Ме-е!» и угрожающе наставил на меня рога.

— Неблагодарная сволочь, — сказала я, отступая.

Джейми рассмеялся, потом закашлялся, и его плечи судорожно затряслись. Он лежал, свернувшись, возле стенки ямы с пальто, подложенным под его головой.

— Что касается тебя, — сказала я, поглядев на него, — я не шутила, когда говорила про гусиный жир. Распахни плащ и сними рубашку.

Он сузил глаза, поглядев на меня, потом бросил короткий взгляд в направлении миссис Бердсли. Я спрятала улыбку при виде его скромности, но дала миссис Бердсли маленький чайник и отправила принести воды и больше дров, потом вытащила тыкву с ментоловой мазью.

Теперь, когда я могла хорошенько рассмотреть его, вид Джейми меня встревожил. Он был бледен с белыми губами, красными ноздрями и глазами, обведенными темными кругами усталости. Он выглядел очень больным, а звучал еще хуже, воздух вылетал из груди с хриплым свистом при каждом вздохе.

— Полагаю, если Хирам не собирается умирать перед своими козами, ты тоже не собираешься умирать передо мной, — с сомнением сказала я, зачерпывая пальцем ароматной мази.

— Я вовсе не собираюсь умирать, — сказал он немного раздраженно. — Я только немного устал. К утру я буду в порядке… О, Христос, мне это не нравится!

Его грудь была горячей, но не думаю, что от жара, хотя точно сказать было трудно — мои пальцы были очень холодными.

Он дернулся, издал высокий звук «иии» и попытался отодвинуться. Я твердо схватила его за шею, поставила колено ему на живот и продолжила свое дело, несмотря на его протесты. Наконец, он прекратил бороться и подчинился, только периодически хихикал, чихал и изредка взвизгивал, когда я дотрагивалась до особенно щекотного места. Козы нашли это очень интересным.

Через несколько минут он был хорошо смазан, кожа на груди и горле была красная от растирания, блестела от жира, и сильный аромат мяты и камфары стоял в воздухе. Я положила ему на грудь толстую фланелевую пеленку, спустила рубашку вниз и обернула его полами плаща, напоследок я прикрыла его одеялом, натянув его до подбородка.

— Вот так, — удовлетворено произнесла я, вытирая тряпкой руки. — Как только будет горячая вода, мы выпьем чай из шандры.

Он с подозрением приоткрыл один глаз.

— Мы?

— Точнее, ты. Я лучше выпью конскую мочу.

— Я тоже.

— Увы, конская моча не обладает терапевтическим эффектом.

Он застонал и закрыл глаз. Он тяжело дышал некоторое время, словно проколотые меха. Потом приподнял голову на несколько дюймов и открыл оба глаза.

— Эта женщина еще не вернулась?

— Нет. Думаю, найти воду в темноте нелегко, — я мгновение поколебалась. — Ты все слышал, что она мне рассказала.

— Нет, но вполне достаточно. Мэри Энн и все такое.

— Да, все такое.

Он крякнул.

— Ты веришь ей, сассенах?

Я ответила не сразу, неторопливо выскребая гусиный жир из-под ногтей.

— Иногда верю, — сказала я, наконец. — Сейчас — не уверена.

Он крякнул, на этот раз одобрительно.

— Я не думаю, что она опасна, — сказал он. — Но держи свой ножичек при себе, сассенах, и не поворачивайся к ней спиной. Мы будем сторожить по часу.

Он закрыл глаза, откашлялся и мгновенно уснул.

Через луну проплывали облака, холодный ветер шевелил сухую траву на козырьке, нависающем над нами.

— Разбудить тебя через час, — пробормотала я, пытаясь устроиться удобнее на каменистой земле. — Три ха-ха, черт побери.

Я наклонилась и положила голову Джейми себе на колени. Он немного застонал, но не шевельнулся.

— Простуда, — сказала я ему обвиняющим голосом. — Ха!

Я передернула плечами и откинулась назад, прислонившись к скошенной стене нашего убежища. Несмотря на наказ Джейми следить за миссис Бердсли, я не считала это обязательным. Она любезно развела костер, потом свернулась среди коз и, будучи человеком из плоти и крови, а значит уставшей от дневных событий, сразу же заснула. Я могла слышать ее мирный храп с противоположной стороны костра, смешивающийся с фырканьем и хрипом ее компаньонов.

— И вообще что ты о себе возомнил? — спросила я у тяжелой головы, лежащей на моем бедре. — Резиновый, да?

Мои пальцы непроизвольно коснулись его волос и ласково их погладили. Уголок его рта неожиданно приподнялся в удивительно приятной улыбке.

Улыбка исчезла также быстро, как и появилась, и я потрясенно уставилась на него. Нет, он крепко спал, дыхание его все также было хриплым, и его длинные двухцветные ресницы мирно лежали на щеках. Очень мягко я снова погладила его голову.

Точно. Улыбка снова мелькнула на его лице и исчезла. Он очень глубоко вздохнул, зарылся носом в мои колени, и тело его полностью расслабилось.

— О, Боже, Джейми, — нежно произнесла я, чувствуя, как слезы собираются в глазах.

Годы я не видела, чтобы он улыбался во сне таким образом. С тех первых дней нашего брака, проведенных в Лаллиброхе.

«Он всегда делал так, когда был маленьким, — сказала мне тогда его сестра Дженни. — Я думаю, это значит, что он счастлив».

Мои пальцы погрузились в мягкие густые волосы на его затылке, ощущая твердую выпуклость его черепа, теплую кожу и тонкую линию давнего шрама.

— Я тоже, — прошептала я ему.

Глава 30 Отродье сатаны

Миссис МакЛеод с двумя детьми поселилась у жены Эвана Линдсея, и с отъездом братьев МакЛеодов, Джорди Чизхолма и его двух старших сыновей в доме стало просторнее. «Хотя не совсем, — подумала Брианна, — учитывая, что осталась миссис Чизхолм».

Проблема была не в самой миссис Чизхолм, как таковой, а в ее пятерых сыновьях, которых миссис Баг скопом называла отродьем сатаны. Миссис Чизхолм сильно возражала против такой терминологии. И хотя другие обитатели дома были не так откровенны в выражении своего мнения, по данному вопросу существовало редкое единодушие. «Самые отъявленные хулиганы — это трехлетние близнецы Чизхолмы», — думала Брианна, с некоторым трепетом следя за Джемми и воображая его ближайшее будущее.

В данный момент он не показывал никаких задатков хулиганства и мирно дремал на тряпичном коврике в кабинете Джейми, куда Брианна удалилась в слабой надежде на относительное уединение. Страх, внушаемый Джейми, позволял держать несносных детей подальше от этой комнаты.

Миссис Баг сообщила восьмилетнему Томасу, шестилетнему Энтони и пятилетнему Тоби Чизхолмам, что миссис Фрейзер — большая колдунья, белая женщина, которая, несомненно, превратит их всех в жаб («И это будет лучше для всех»), если они что-нибудь натворят в хирургическом кабинете. Однако это не помогло, наоборот, они страшно заинтересовались кабинетом, но пока ничего там не сломали.

Чернильница Джейми — полая маленькая тыква, аккуратно закупоренная пробкой из желудя — стояла на столе вместе с глиняным стаканчиком с остро оточенными перьями индейки. Пользуясь одним из свободных моментов, которые в связи с материнством Брианна научилась ценить, она взяла перо, открыла маленький дневник и стала писать.

«Этой ночью мне приснилось, что я делаю мыло. Я еще никогда не делала его самостоятельно, но я вчера мыла полы, и мои руки пахли мылом, когда я легла спать. Такой противный запах, нечто среднее между кислотой и пеплом со слабым, но ужасным запахом сала хряка, словно что-то давно сдохло.

Я наливала воду в котелок с древесным пеплом, чтобы приготовить щелок; облака ядовитого дыма поднимались от чайника, и они были желтого цвета.

Па принес мне большой ком внутреннего жира, который я должна была смешать с щелоком, и в нем были детские пальчики. Я не думала в тот момент, что в этом было что-нибудь странное».

Брианна попыталась не обращать внимания на грохот сверху, словно там несколько человек прыгали на кровати. Потом грохот резко прекратился, и раздался пронзительный крик, за которым последовали громкие звуки шлепков и несколько воплей различной высоты.

Она вздрогнула и крепко зажмурила глаза, откинувшись назад; звуки конфликта тем временем нарастали. Через мгновение они звучали уже внизу. Быстро взглянув на Джемми, который проснулся, но не выглядел испуганным («Мой Бог, он привык к этому», — подумала она), она отложила перо и со вздохом встала.

Мистер Баг занимался фермой и домашним скотом, а также возможной угрозой со стороны, мистер Вемисс должен был колоть дрова, носить воду и вообще заниматься домом. Но мистер Баг был молчалив, мистер Вемисс робок, а Джейми оставил Брианну формальной главой Риджа. Поэтому она была апелляционным судом и судьей во всех конфликтах. «Самой», если хотите.

Сама распахнула дверь кабинета и с негодованием посмотрела на толпу. Миссис Баг, как обычно, с красным лицом и обвиняющим выражением на нем. Миссис Чизхолм с точно таким же красным лицом, переполненным материнским гневом. Маленькая миссис Аберфельд с лицом цвета баклажана, прижимающая к груди свою двухлетнюю дочь Рут. Тони и Тоби Чизхолмы с лицами, покрытыми слезами и соплями. У Тоби красный отпечаток ладони на лице, тоненькие волосы Рут с одной стороны сильно короче, чем с другой. Они начали говорить все сразу.

— …краснокожие дикари!

— …красивые волосы моего ребенка!

— …посмела ударить моего сына!

— Мы только играли в скальпы, мэм..

— …ИИИИИИИИИИ!

— …порвали мою перину, маленькие отродья!

— Смотрите, что она сделала, эта старая метла!

— Послушайте, мэм, это…

— ААААААААААА!

Брианна вышла в коридор и захлопнула дверь за собой. Это была тяжелая дверь, и ее грохот временно приостановил все разговоры. Внутри кабинета заплакал Джемми, но она проигнорировала его плач.

Она потянула воздух, собираясь начать разборки, но передумала. Мысль, вступить в бесконечные пререкания со всеми этими людьми, ее не прельщала. Разделяй и властвуй — вот единственный путь в данном случае.

— Я пишу, — объявила она и, сузив глаза, обвела всех взглядом, — очень важное письмо.

Миссис Аберфельд выглядела испуганной, миссис Чизхолм — оскорбленной, миссис Баг — удивленной.

Она холодно кивнула каждой женщине по очереди.

— Я поговорю позже с каждой из вас. Понятно?

Она открыла дверь, вошла внутрь и закрыла ее перед ними, оставив трех женщин с вытаращенными глазами, потом прислонилась к двери спиной, закрыла глаза и выдохнула.

За дверьми стояла тишина, потом послышался отчетливое «Хм!» миссис Чизхолм и шаги — одни вверх по лестнице, другие к кухне, а третьи тяжело к хирургическому кабинету. Стук маленьких ног к передней двери известил о том, что Тони и Тоби спасаются бегством.

Джемми, увидев ее, перестал орать и засунул в рот большой палец.

— Надеюсь, что миссис Чизхолм ничего не знает о травах, — сказала она ему шепотом. — Я уверена твоя бабушка держит там яды.

Хорошо, что мать забрала с собой ящик со скальпелями и пилами.

Она замолчала, прислушиваясь. Никаких звуков бьющегося стекла. Возможно, миссис Чизхолм зашла в кабинет, чтобы избежать общества миссис Аберфельд и миссис Баг. Бриана упала на стул возле маленького стола, который отец использовал в качестве письменного. Или, возможно, миссис Чизхолм засела там, чтобы подловить Брианну наедине и высказать ей все свои обиды.

Джемми лежал на спине с ногами в воздухе и счастливо мусолил непонятно где подобранный сухарь. Ее дневник валялся на полу. Заслышав шаги миссис Чизхолм, выходящей их кабинета, она схватила перо и одну из бухгалтерских книг из стопки на столе.

Дверь приоткрылась на дюйм или два. Наступила тишина, во время которой она, сосредоточенно хмурясь, царапала в книге сухим пером. Дверь закрылась.

— Сука, — произнесла она вполголоса. Джемми произвел вопросительный звук, и она взглянула на него вниз. — Ты ничего не слышал, хорошо?

Джемми согласно забормотал, пытаясь затолкать обмусоленный кусок хлеба в левую ноздрю. Она сделала инстинктивное движение, забрать сухарь, но остановилась. У нее не было настроения конфликтовать этим утром. И вообще весь день.

Она задумчиво постукивала пером по странице бухгалтерской книги. Она должна что-то сделать и сделать быстро. Миссис Чизхолм, возможно, уже нашла ядовитый паслен, а миссис Баг взяла топор.

Миссис Чизхолм имела преимущество в весе, росте и длине рук, но Брианна поставила бы все свои деньги на миссис Баг, когда дело касалось хитрости и вероломства. Что касается госпожи Аберфельд, то она попала под перекрестный огонь словесных пуль. А маленькая Рут, вероятно, к концу недели станет лысой.

Ее отец запросто уладил бы конфликт, используя свое очарование и авторитет мужчины. Она тихонько фыркнула, забавляясь этой мыслью «Подойдите», — говорит он одной, и она сворачивается у его ног, мурлыча, как котенок Адсо. «Уходите», — говорит он другой, и она быстро отправляется в кухню и печет ему сдобные булочки.

Ее мать воспользовалась бы первой возможностью, чтобы ускользнуть из дома — лечить больных или собирать лекарственные травы — оставив их разбираться между собой, и вернулась бы только тогда, когда в доме установилось бы состояние вооруженного нейтралитета. Брианна не могла не заметить облегчение на лице матери, когда та садилась на лошадь, и немного виноватый взгляд, который она послала дочери. Но, увы, эта стратегия не для нее, хотя желание, схватить Джемми и убежать с ним в горы, было довольно сильным.

В сотый раз с тех пор, как уехали мужчины, она пожалела, что не отправилась с ними. Она могла представить покачивающуюся спину лошади под собой, чистый холодный воздух, вливающийся в легкие, и Роджера с солнцем, сияющим в его черных волосах, когда они вместе ехали бы к ожидающим их приключениям.

Она скучала по нему до боли в костях. Как он поведет себя, если дело дойдет до битвы? Она отогнала эту мысль, не желая думать о том, что существует вероятность — пусть даже маленькая — что он может вернуться раненым или не вернуться вообще.

— Этого никогда не случится, — громко произнесла она уверенным голосом. — Они вернутся через неделю или две.

Порыв ледяного дождя ударил в окно. На улице сильно похолодало, и к ночи этот дождь превратится в снег. Она, задрожав, натянула платок на плечи и поглядела на Джемми, убедится, что он не замерз. Его рубашка задралась на животе, подгузник был мокрый и один носок слетел, оголив маленькую розовую ножку. Однако его это мало волновало, он, задрав ноги вверх, весело гулил и пускал пузыри.

Она некоторое время с сомнением смотрела на него, но он казался вполне довольным, и жаровня в углу давала достаточно тепла.

— Хорошо, — произнесла она, вздохнув. У нее есть Джем, это так. Но крайне необходимо найти способ утихомирить трех фурий, пока они не свели ее с ума и не поубивали друг друга скалками и вязальными спицами.

— Логика, — сказала она Джемми, садясь прямо на стуле и указывая на него пером. — Это похоже на загадку, когда нужно перевести через реку волка, козу и капусту. Давай подумаем.

Джем весьма нелогично попытался засунуть пальцы ноги в свой рот вместе с сухарем.

— Ты, должно быть, уродился в папу, — заметила она терпеливо. Она затолкала перо в стаканчик и начала закрывать бухгалтерскую книгу, когда ее внимание привлекли корявые буквы. Характерный неуклюжий почерк Джейми напомнил ей время, когда она впервые увидела его на древней дарственной с выцветшими бледно-коричневыми буквами.

Эти же записи с самого начала были бледно-коричневого цвета, но после одного или двух дней на воздухе железисто-желчная смесь чернил потемнела, и буквы приобрели обычный иссиня-черный цвет.

Оказалась, это была не бухгалтерская книга, а что-то вроде журнала, содержащего записи об ежедневных хозяйственных событиях.

«16 июля — Поменял шестерых молочных поросят у пастора Готфрида на две бутылки мускатного вина и топор. Поместил их в хлев, пока не вырастут для забоя.

17 июля — Один из ульев начал роиться в конюшне. Моя жена, к счастью, смогла загнать рой в маслобойку и говорит, что Рони Синклер должен сделать ей новую маслобойку.

18 июля — Получил письмо от тети. Спрашивает совета относительно лесопилки на Мельничном ручье. Ответил, что в течение месяца приеду и посмотрю. Письмо отправил с Рони Синклером, который отправился в Кросс-крик с 22 бочонками, от которых я должен получить половину прибыли. Договорился вычесть отсюда стоимость новой маслобойки».

Записи навевали покой, такой же теплый и мирный, как те летние дни, когда они были сделаны. Она почувствовала, что напряжение в спине начало ослабевать, и ее ум начал искать пути решения сегодняшних проблем.

«20 июля — Ячмень в низких местах достигает до моих колен. Красная корова принесла здорового теленка вскоре после полуночи. Все хорошо. Прекрасный день.

21 июля — Ездил к Мюллерам. Обменял флягу сотов на кожаную узду, немного порванную, но можно починить. Домой возвращался по темноте, так как встретил сумерки у пруда возле Холлис-Гэп, остановился и поймал десять прекрасных форелей. Шесть съели на ужин, остальные оставили на завтрак.

22 июля — У моего внука сыпь, но жена говорит, что ничего страшного. Белая свинья сломала загородку и убежала в лес. Думаю, то ли ловить ее, то ли посочувствовать незадачливому хищнику, который на нее наткнется. У нее характер, как сейчас у моей дочери, она мало спала за последние ночи…»

Брианна наклонилась вперед, хмуро уставившись на страницу.

«…потому что ребенок плакал все время, как говорит жена, из-за колик, которые должны пройти. Я думаю, она права. Тем временем я перевел Брианну с ребенком в старый дом, что для нас стало облегчением, если не для моей бедной дочери. Белая свинья съела четырех поросят из последнего помета, прежде чем я смог помешать ей».

— Вот проклятый ублюдок, — сказала она. Сравнение с печально известной белой свиньей ей вовсе не понравилось. Джемми, услышав ее сердитый голос, прекратил гулить и уронил сухарь; рот его обиженно задрожал.

— Нет, нет, все в порядке, милый, — она встала и подхватила его на руки, покачивая, чтобы успокоить. — Шшш, все хорошо. Мама сказала это дедушке. Ты ничего не слышал, хорошо? Шшш.

Джемми успокоился и, хныкая, потянулся за коркой хлеба на полу. Брианна наклонилась и подняла обгрызенный сухарь, с отвращением рассматривая его. Сухарь был обмусолен и к тому же покрыт кошачьими волосами.

— Фу. Ты действительно хочешь его?

Очевидно, он хотел, и ей пришлось достать с полки большое железное кольцо, которое использовали, чтобы водить быка за нос. Укусив его, Джемми пришел к выводу, что оно ему нравится, так что он забыл про сухарь и стал сосредоточенно грызть кольцо, спокойно сидя на ее коленях и позволив ей перечитать оскорбительную запись в журнале.

— Хм, — она откинулась назад, удобнее устаивая Джемми. Он теперь мог сидеть без посторонней помощи, хотя ей все еще казалось невероятным, что такая тоненькая шейка может держать крупную круглую голову. Она задумчиво рассматривала журнал.

— Это идея, — сказала она Джемми. — Если я переведу старую суч… то есть миссис Чизхолм в нашу хижину, это избавит всех нас от нее и ее ужасных маленьких монстров. Потом… хмм. Миссис Аберфельд с Рут могут прекрасно ужиться с Лиззи и ее отцом, если мы перетащим к ним раскладушку из комнаты мамы и папы. Баги получат свою комнату назад, и миссис Баг не будет такой злой старой су… э… а мы с тобой будем спать в спальне мамы и папы, пока они не приедут.

Ей не хотелось переезжать из хижины. Она была ее домом, домом ее семьи. Она могла пойти туда и закрыть за собой дверь, оставив все волнения и проблемы позади. Там были ее вещи: недостроенный ткацкий станок, оловянные тарелки, глиняные разрисованные ею самой кувшины, и множество мелочей, с помощью которых она сделала хижину домом.

Кроме того она испытывала странное чувство, похожее на суеверие. Здесь они жили с Роджером, и оставить ее — даже на время — казалось признанием возможности, что он мог туда не вернуться.

Она крепче обняла Джемми, тот не обратил внимания, увлекшись игрушкой, которую мусолил, зажав пухлыми кулачками.

Нет, ей не хотелось покидать свою хижину, но это было решением проблемы, и решением довольно хорошим. Согласится ли миссис Чизхолм? Хижина была старая и лишена многих удобств большого дома.

Однако она была совершенно уверена, что миссис Чизхолм согласится. Если она кого-то и знала, кто жил под девизом «Лучше быть первым в деревне, чем последним в городе», то это была миссис Чизхолм. Несмотря на плохое настроение, Брианна почувствовала, что ее грудь под корсетом заколыхалась от тихого смеха.

Она протянула руку и, закрыв журнал, попыталась положить его на место. Но управляясь одной рукой с Джемми на коленях, она не дотянулась до стопки, и журнал слетел обратно на стол.

— Крысы, — пробормотала она и потянулась за ним. На стол выпали несколько листов, и она аккуратно, как могла одной рукой, стала заталкивать их назад.

На одном листе сохранились остатки восковой печати. Ее глаза уловили улыбающийся полумесяц, и она остановилась. Это была печать лорда Грэя. А бумажка, по-видимому, являлась письмом, которое он отправил в сентябре, и в котором он описывал свои приключения на оленьей охоте в болотах. Отец читал это письмо семейству несколько раз. Лорд Джон выказал замечательное чувство юмора, описывая охоту, во время которой произошел ряд злоключений, неприятных, когда они случаются, но от которых потом остаются живописные воспоминания.

Улыбнувшись воспоминанию, она развернула лист, предвкушая новую встречу с охотничьей историей, и увидела, что это было совсем другое письмо.

«13 октября, год от рождества Христова 1770

Мистеру Джеймсу Фрейзеру

Фрейзерс-Ридж, Северная Каролина

Мой дорогой Джейми.

Я проснулся под шум дождя, который лил всю прошлую неделю, и тихое кудахтанье цыплят, которые сделали насест на изголовье моей кровати. Выбравшись из-под одеяла под пристальными взглядами их глаз-бусинок, я отправился выяснить обстоятельства их появления в моей спальне, и мне сообщили, что из-за прошедших дождей река разлилась и затопила отхожее место и курятник. Жители последнего были спасены Уильямом (это мой сын, вы должны его помнить) и двумя рабами, которые успели выгнать домашнюю птицу из курятника метлами. Я не знаю, кому принадлежит блестящая идея, разместить несчастных жертв наводнения в моей спальне, но у меня есть определенные подозрения на этот счет.

Воспользовавшись своим ночным горшком (оставалось только желать, чтобы цыплята, эти страдающие недержанием существа, также могли пользоваться им), я оделся и отправился разведать, что еще можно спасти. От курятника остались несколько досок и крыша, но моя уборная, увы, стала собственностью царства Нептуна, или любого другого водного божества, осуществляющего контроль над нашей скромной речушкой.

Однако прошу не беспокоиться о нас. Дом наш находится на некотором расстоянии от реки и на достаточном возвышении, так что вполне безопасен. (Уборная была построена возле старого дома, и мы все никак не могли собраться и построить новую, так что можно считать, что случившиеся было даже благословением)».

Брианна закатила глаза, прочитав это, но, тем не менее, улыбнулась. Джемми уронил кольцо и расплакался. Она стала наклоняться, чтобы поднять его, но остановилась в согнутом положении, привлеченная словами в начале следующего абзаца.

«Ты спрашивал в письме о Стивене Боннете — знаю ли я его и есть ли у меня о нем какие-нибудь новости. Я встречался с ним, но, к сожалению, совсем не помню обстоятельств встречи и его внешний вид; единственным напоминанием об этом случае, как ты знаешь, осталась маленькая дырка у меня в голове. (Ты можешь передать своей леди жене, что я вполне излечился, и лишь иногда меня мучают головные боли. Кроме того, серебряная пластинка, закрывающая дырку в черепе, сильно охлаждается в холодную погоду, и от того у меня слезится левый глаз, и обильно текут сопли, но это неважно).

Поскольку я разделяю твой интерес к мистеру Боннету и его перемещениям, я давно разослал запросы моим знакомым вдоль побережья, так как деятельность этого человека заставляет меня полагать, что, скорее всего, его можно найти там (что довольно утешительно, учитывая большое расстояние между побережьем и твоим орлиным гнездом). Поскольку река наша впадает в море, у меня появилась мысль, что речные капитаны и разные речные бездельники, которые время от времени украшают мой обеденный стол, могут знать об этом человеке.

Я не слишком рад сообщить тебе, что Боннет все еще числится среди живущих, но дружба и долг заставляют меня дать отчет обо всех сведениях, полученных мною. Их мало, негодяй, кажется, осознает свое трудное положение и до недавнего времени был очень осторожен».

Джемми пинался и пронзительно вопил. Словно в трансе, она наклонилась и подняла кольцо с пола, не спуская глаз с письма.

— «Я ничего не слышал о нем, кроме того, что он отправился во Францию (хорошая новость). Однако две недели назад у меня гостил человек, некто капитан Листон. „Капитан“ — это просто дань вежливости, поскольку он утверждает, что служил на королевском флоте, но я ставлю бочку моего лучшего табака (мешок которого я отправил тебе вместе с письмом, и если ты его не получишь, то сообщи, так как я не совсем доверяю рабу, с которым отправил его), что он даже не нюхал чернила на офицерском патенте, не говоря уже о вони трюмов. Так вот, сей капитан поведал мне свежую и довольно неприятную историю о Боннете.

Находясь в порту Чарльстона, рассказал Листон, он свел знакомство с людьми довольно низкого пошиба, и те пригласили его на петушиные бои, которые проводились во дворе гостиницы „Стакан дьявола“.

Среди толпы выделялся один мужчина, как своей прекрасной одеждой, так и щедрой тратой денег. Листон слышал, как к нему обращались по имени Боннет, и хозяин гостиницы сообщил ему, что этот Боннет занимается контрабандой на внешнем берегу и имеет связи с торговцами на побережье Северной Каролины, и хотя власти не довольны им, они бессильны пресечь его деятельность, так как города Вилмингтон, Эдентон и Нью-Берн зависят от его торговли.

Листон особенно не заинтересовался Боннетом, пока не произошла ссора из-за пари насчет боя петухов. Были произнесены взаимные оскорбления, и уже ничего, кроме крови, не могло смыть бесчестие. Зрители охотно переключились на человеческий бой и стали делать ставки.

Одной из сторон конфликта явился Боннет, другой — капитан Марсден, армейский капитан на полставки, известный, как хороший фехтовальщик. Этот Марсден, считая себя оскорбленным, проклял глаза Боннета и вызвал его на дуэль. Вызов был принят. Ставки делали, в основном, на Марсдена, хорошо зная его репутацию, но вскоре стало ясно, что в лице Боннета он встретил равного соперника. Через короткое время Боннет разоружил оппонента и серьезно ранил его в бедро. Марсден упал на колени и, не имея иного выхода, заявил о своем поражении.

Однако Боннет не принял его капитуляцию, но вместо этого совершил такую жестокость, которая потрясла всех очевидцев произошедшего. Холодно заявив, что будут прокляты не его глаза, Боннет выткнул шпагой глаза Марсдена, не только ослепив его, но и порезав лицо так, что он теперь будет вызывать ужас и жалость у всех, кому придется его лицезреть.

Оставив своего врага, истекающего кровью, на песке, Боннет вытер лезвие о манишку Марсдена, вложил шпагу в ножны и ушел, забрав сначала у того кошелек, который объявил своим выигрышем в пари. Ни у кого не хватило смелости остановить злодея, имея перед глазами убедительный пример его искусности в фехтовании.

Я пересказываю тебе эту историю, чтобы познакомить с последним местом нахождения Боннета и предупредить тебя относительно его характера и способностей. Я знаю, что ты уже знаком с первым (его характером), но я привлекаю твое внимание к последним (его способностям), так как беспокоюсь о твоем благополучии. Я не ожидаю, что мой совет, данный из лучших побуждений, найдет отклик в твоем сердце, переполненном отрицательными чувствами по отношению к этому человеку, но я умоляю тебя хотя бы запомнить, что сказал Листон о связях Боннета.

Когда я повстречал этого человека, он был осужденным на смерть уголовником, и я не думаю, что с тех пор он оказал услуги короне, за которые заслужил официальное прощение. И если он так открыто гуляет по Чарльстону, где несколько лет назад едва избежал петли, то очевидно, что он нисколько не боится за свою безопасность, а это означает, что он находится под защитой очень сильных людей. Ты должен обнаружить, кто они, и остерегаться их, если хочешь отомстить Боннету.

Я буду продолжать мои расспросы и уведомлять тебя о полученных сведениях. Тем временем будь здоров и иногда думай о твоем промокшем и продрогшем знакомце из Вирджинии. Остаюсь с наилучшими пожеланиями твоей жене, дочери и семье.

Твой покорный слуга,

Грэй Джон Уильям, эсквайр

Плантация „Гора Джошуа“

Вирджиния

Postscriptum: Я искал астролябию по твоей просьбе, но пока не нашел ничего подходящего. Нынче я отправляю в Лондон заказ на мебель и буду рад заказать астролябию в лавке Холлбартона на Зеленой улице, их инструменты славятся высоким качеством».

Очень медленно Брианна откинулась на спинку стула. Она мягко, но решительно закрыла уши сына руками и выругалась.

Глава 31 Дитя бури

Я заснула, прислонившись к стенке откоса и положив голову Джейми на кол ени. Я видела тревожные сны, которые обычно снятся людям, когда они спят в холоде в неудобном положении. Мне снились деревья, бесконечные леса, угнетающие своим однообразием, и каждый ствол, листок, иголка как будто были вырезаны на внутренней стороне моих век, острые, как льдинки. Желтые козьи глаза плавали в воздухе между стволами, в лесу слышалось рычание пантеры, и раздавался плач брошенных детей.

Я внезапно проснулась, все еще слыша эхо этого плача. Я лежала в мешанине из одеял и плащей; конечности Джейми переплелись с моими, и редкий холодный снег падал между соснами.

Лед покрыл тонкой корочкой мои брови и ресницы, а мое лицо было холодным и мокрым от растаявшего снега. Не понимая ничего со сна, я инстинктивно протянула руку к Джейми; он пошевелился, закашлялся, и его плечо затряслось под моей рукой. Этот кашель вернул мне память о событиях дня — Джосайя и его брат-близнец, хутор Бердсли, призраки Фанни, ужасный запах гангрены и чистые сильные запахи пороха и земли. И блеяние коз, все еще звучащее в моих ушах.

Тонкий плач раздался за снежной пеленой, и я резко села, отбросив одеяло с россыпью льдистого снега. Не коза. Совсем нет.

Разбуженный моим резким движением, Джейми дернулся и мгновенно откатился в сторону от груды одеял и плащей, встав на четвереньки и бросая вокруг быстрые взгляды в поисках угрозы.

— Что? — прохрипел он и потянулся за ножом, который лежал на земле в чехле. Я подняла руку, призывая его не двигаться.

— Не знаю. Звук. Слушай!

Он поднял голову, прислушиваясь, и я увидела движение его горла, когда он мучительно сглотнул. Я не слышала ничего, кроме хруста снега, и не видела ничего, кроме сосен, но Джейми что-то услышал или увидел, его лицо внезапно изменилось.

— Там, — сказал он тихо, кивая мне за спину. Я встала на колени и увидела какую-то кучку тряпья на расстоянии десяти футов от прогоревшего костра. Плач раздался снова, на этот раз отчетливо.

— Иисус Рузвельт Христос, — я едва понимала, что говорю, подбираясь к свертку. Я подняла его с земли и стала ковыряться в слоях ткани. Там было что-то живое, я слышала его плач, но в то же время оно было неподвижным и почти невесомым на моих руках.

Крошечное лицо и лысый череп были синевато-белого цвета, глаза закрыты и кожа сморщена, как у высохшего фрукта. Я приложила ладонь к носу и рту ребенка и почувствовала слабое влажное дыхание. Почувствовав мою руку, он открыл рот в мяукающем плаче и сильнее сжал веки, словно не желая видеть этот ужасный мир.

— Святый Боже, — Джейми коротко перекрестился; его голос был не громче, чем хрип в бронхах. Он откашлялся, оглядываясь, и попробовал еще раз. — Где женщина?

Потрясенная видом ребенка, я не подумала, откуда он мог появиться, да и теперь не было времени думать об этом. Ребенок немного зашевелился в тряпках, но маленькие ручки были холодны, как лед, а кожа была в синих и фиолетовых пятнах от холода.

— Сейчас это неважно. Дай мой платок, Джейми, будь добр. Бедняжка, совсем замерз.

Я одной рукой расшнуровывала лиф моего платья, который, к счастью, завязывался впереди для удобства одевания во время путешествия. Я развязала корсет и завязки моей рубашки и прижала маленькое существо к моим голым грудям, еще теплым от сна. Порыв ветра ударил холодным снегом по моей голой шее и оголенным плечам. Я торопливо натянула рубашку на ребенка и сгорбилась, дрожа. Джейми обернул мои плечи платком и обхватил нас руками, крепко прижимая к себе, как если бы хотел передать жар своего тела ребенку.

Жар у него были сильный, он весь горел от лихорадки.

— Боже мой, с тобой все в порядке? — я кинула взгляд на его бледное лицо с покрасневшими глазами, но с довольно решительным выражением на нем.

— Да, прекрасно. Где она? — снова спросил он хриплым голосом. — Женщина.

Очевидно, она ушла. Козы лежали, сгрудившись, под прикрытием нависающего берега, и я видела среди них торчащие рога Хирама. Полдюжины пар желтых глаз с любопытством следили за нами, напоминая мне о моем кошмарном сне.

Место, где лежала миссис Бердсли, было пусто, только участок помятой травы указывал, что она вообще была там. Она, должно быть, отошла на значительное расстояние, чтобы родить, потому что возле костра не было никаких следов.

— Это ее ребенок? — спросил Джейми. Я все еще могла слышать звуки мокроты, но хрип в его груди, к моему облегчению, уменьшился.

— Думаю, да. Откуда он может еще появиться?

Все мое внимание принадлежало Джейми и ребенку, который начал шевелиться у меня под грудью, но я все же смогла быстро осмотреть лагерь. Сосны, черные и молчаливые, стояли под тихо падающим снегом. Если Фанни Бердсли ушла в лес, то на густом матраце из сосновых иголок следов не осталось. Снег покрыл инеем стволы деревьев, но на земле его было слишком мало, чтобы следы были заметны.

— Она не могла уйти далеко, — сказала я, вытягивая шею, чтобы осмотреться из-за плеча Джейми. — Она не взяла лошадь.

Гидеон и миссис Хрюша стояли рядком под елью, грустно прижав уши и выпуская облака пара при дыхании. Увидев, что мы встали, Гидеон топнул ногой и, обнажив большие желтые зубы, заржал, требуя корма.

— Да, старый ублюдок, я иду, — Джейми опустил руки и отстранился, утирая под носом согнутым пальцем.

— Она не могла взять лошадь, если хотела уйти тайно. Если бы она попыталась, то кони подняли бы шум и разбудили меня, — он мягко положил руку на выпуклость под платком. — Я должен пойти и накормить их. С ним все в порядке, сассенах?

— Он согревается, — успокоила я его. — Но он — или она — тоже хочет есть.

Ребенок стал шевелиться сильнее, словно холодный червяк, слепо тычась ртом в поисках груди. Ощущение было ошеломляюще знакомым, и когда рот нашел мою грудь, оба моих соска тут же затвердели, электрические импульсы, покалывая, пробежали по груди.

Я издала тихий потрясенный визг, и Джейми приподнял бровь.

— Он… хм… хочет есть, — сказала я, поправляя сверток.

— Я вижу, сассенах, — произнес он, и поглядел на коз, которые уже начали шевелиться и тихонько сонно блеять. — Не он один голодный. Подожди, да?

Мы взяли с хутора Бердсли несколько снопов сена; он развязал один из них и рассыпал сено возле лошадей и коз, потом вернулся ко мне. Наклонившись, он вытащил из груды тряпок на земле плащ, который он обернул вокруг моих плеч, потом порывшись в сумках, достал деревянную чашку и целеустремленно направился к козам.

Ребенок сосал мою грудь, со всей силы вцепившись ротиком в сосок. Я решила, что в отношении его здоровья все в порядке, но ощущения были довольно неуютные.

— Не то, чтобы я возражаю, — сказала я, пытаясь отвлечься от них, — но боюсь, что я не твоя мама. Очень жаль.

И где же, черт побери, его мать? Я медленно поворачивалась, осматриваясь вокруг более внимательно, но не могла различить никаких следов Фанни Бердсли, не говоря уже о том, чтобы понять причину ее молчаливого исчезновения.

Что же, спрашивается, могло произойти? Миссис Бердсли могла иметь причины — и очевидно, имела — скрывать свою беременность под складками многочисленных одежд, но почему она ушла?

— Интересно, почему она не сказала нам? — пробормотала я, глядя на макушку ребенка. Он начал беспокоиться, и я стала покачиваться, чтобы успокоить его. Быть может, она боялась, что Джейми не возьмет ее с нами, если узнает, что она беременна. Я хорошо понимала ее нежелание остаться в этом доме, какие бы причины у нее ни были.

Но все-таки, почему она оставила ребенка? Она оставила его? Я мгновение рассматривала возможность того, что кто-то — по моей спине пробежал холод при мысли о пантере — подкрался и утащил ее, но здравый смысл отверг эту версию.

Пантера или медведь, возможно, могли прокрасться в лагерь, не разбудив меня или Джейми, поскольку мы сильно устали, но вряд ли дикие животные не напугали бы коз и лошадей. И потом, зверь, скорее всего, предпочтет нежную лакомую плоть ребенка, а не жесткое мясо миссис Бердсли.

Но если за исчезновение Фанни Бердсли были ответственны люди, почему оставили ребенка?

Или вернули его назад?

Я сильно фыркнула, прочищая нос, потом, поворачиваясь, понюхала воздух в четырех направлениях. Роды — грязное дело, и я хорошо знала его запахи. От ребенка пахло ими, но в воздухе не было ни запаха крови, ни запаха околоплодных вод. Экскременты коз, лошадиный навоз, сено, горьковатый запах пепла и сильная струя от гусиного жира с камфарой на одежде Джейми, но ничего больше.

— Ладно, — сказала я, покачивая сверток, который все больше беспокоился. — Она ушла от костра, чтобы родить. Или она ушла сама, или кто-то заставил ее. Но если кто-то забрал ее, зачем вернул тебя? Тебя могли взять с собой, могли убить или оставить умирать в лесу. О, извини. Я не хотела расстраивать тебя. Ш-ш-ш, милый. Тихо, тихо.

Ребенок согрелся достаточно, чтобы начать обращать внимание на другие несовершенства этого мира. Он сердито выплюнул мою пустую грудь и стал барахтаться и вопить. Довольно громко к моменту, когда Джейми вернулся с чашкой козьего молока и относительно чистым носовым платком. Скрутив платок в подобии соски, он окунул его в молоко и сунул в открытый рот младенца. Хныканье сразу же прекратилось, и мы с облегчением вздохнули.

— Ага, так то лучше, да? Спокойно, малыш, спокойно, — бормотал Джейми, снова опуская платок в молоко. Я всматривалась в крошечное лицо, все еще бледное и восковое от vernix caseosa, [200]но уже не меловое.

— Как она могла оставить его? — озвучила я мучающую меня мысль. — И почему?

Лучшим объяснением было бы похищение. Что еще могло заставить мать оставить своего ребенка? Не говоря уже о том, чтобы сразу после родов уйти в лес, истекая кровью. Я поморщилась от этой мысли, и моя матка сжалась от сочувствия к состоянию женщины.

Джейми покачал головой, не отрываясь от своей задачи.

— У нее были какие-то причины, но только Христос и святые знают о них. Но она не испытывает ненависти к ребенку, иначе она бы просто оставила его в лесу.

Это было правдой, она — или кто-то — тщательно завернула новорожденного и оставила, как можно ближе к костру. Она хотела, чтобы дитя выжило, но без нее.

— Значит, ты думаешь, что она ушла добровольно?

Он кивнул, взглянув на меня.

— Мы рядом с Линией соглашения. Это могли быть индейцы, но если они забрали ее, почему оставили нас? Или не убили? — задал он логичный вопрос. — И индейцы уж точно не оставили бы лошадей. Нет, думаю, она ушла сама. Но почему… — он покачал головой и снова опустил платок в молоко.

Снег стал падать быстрее, он все еще был сухой и легкий, но уже начал слипаться в крупные хлопья. «Нам нужно скорее ехать, — подумала я, — прежде чем разыграется настоящая буря». Хотя казалось неправильным уехать, не попытавшись узнать что-нибудь о судьбе Фанни Бердсли.

Вся эта ситуация казалась мне нереальной. Словно женщина исчезла в результате какого-то колдовства, оставив после себя ребенка. Это напомнило мне о шотландских историях о подмененных детях, когда человеческие дети заменялись на отпрысков эльфов. Хотя трудно было вообразить, что могло понадобиться маленькому народцу от Фанни Бердсли.

Понимая, что это бесполезно, я медленно повернулась, оглядываясь вокруг. Ничего. Над нами нависал глиняный обрыв берега, украшенный засохшей травой. Тоненькая струйка ручья пробегала по дну недалеко от нас, и деревья шелестели и вздыхали от ветра. Никаких следов ног или копыт на влажном пружинящем слое из игл.

— «И миль немало впереди до сна», [201]— процитировала я, со вздохом поворачиваясь к Джейми.

— А? Нет, до Браунсвилла не больше часа, — уверил он меня. — Или, может быть, два, — поправился он, глядя на белесое от снега небо. — Теперь я знаю, где мы находимся.

Он закашлялся, мучительно сотрясаясь всем телом, потом выпрямился и отдал мне чашку и импровизированную соску.

— На, сассенах. Покорми бедного подменыша, пока я занимаюсь животными.

Подменыш. Подмененный ребенок. Значит, он тоже ощутил сверхъестественную странность этого происшествия. Женщина уверяла, что видела призраков; быть может, один из них пришел за ней? Я вздрогнула и теснее прижала к себе сверток.

— Есть ли поселения ближе Браунсвилла? Куда миссис Бердсли могла уйти?

Джейми, нахмурив брови, покачал головой. Снег, касаясь его горячей кожи, таял и стекал по лицу маленькими струйками.

— Никаких, насколько я знаю, — ответил он.

Он быстро подоил остальных коз, пока я кормила ребенка, и вернулся с ведром теплого молока для нашего завтрака. Я предпочла бы чашку горячего чая — мои пальцы замерзли и онемели от макания соски — но белая густая субстанция козьего молока была восхитительна и принесла уют нашим замерзшим и пустым желудкам, также как и малышу.

Ребенок прекратил сосать и обильно намочил пеленки, хороший признак здоровья вообще и не ко времени сейчас, так как перед моего лифа тоже промок.

Джейми торопливо порылся в мешках, на сей раз в поисках сухой одежды. К счастью, на миссис Хрюше была сумка с полосами ткани и хлопковой корпией, которые я использовала для очищения ран и перевязки. Он взял комок тряпок и ребенка, пока я неуклюже пыталась поменять рубашку и корсаж, не снимая юбок и плаща.

— Н-надень свой плащ, — произнесла я, стуча зубами — Ты умрешь от п-проклятой пневмонии.

Он улыбнулся, сосредоточившись на своей работе, кончик его нос пламенел на бледном лице.

— Все хорошо, — прокаркал он, потом нетерпеливо откашлялся с таким звуком, словно рвалась ткань. — Прекрасно, — повторил он твердо, потом замолчал, удивленно расширив глаза.

— О, — сказал он мягко. — Смотри, это девочка.

— Да? — я встала на колени рядом с ним, чтобы посмотреть.

— Довольно некрасивая, — сказал он, критически рассматривая маленькое существо. — Хорошо, что у нее будет порядочное приданое.

— Не думаю, что ты был большим красавцем, когда родился, — сказала я укоризненно. — Ее даже не помыли, бедняжку. А что ты говоришь о ее приданом?

Он пожал плечами, умудряясь держать ребенка под платком, пока подсовывал свернутый кусок ткани под его попку.

— Ее отец умер, мать исчезла. У нее нет братьев и сестер, с кем нужно делиться, и я не нашел никакого завещания в доме Бердсли. Но есть приличный дом, много товаров для торговли, не говоря уже о козах, — он поглядел на Хирама и его семейство и улыбнулся. — Так что, думаю, все это будет принадлежать ей.

— Наверное, это так, — медленно произнесла я. — Значит, она будет довольно богатой маленькой девочкой, не так ли?

— Да, и она только что обкакалась. Ты не могла сделать это, пока я не поменял тебе подгузник? — спросил он раздраженно у ребенка. Ни мало не беспокоясь о выговоре, девочка сонно мигнула и мягко рыгнула.

— О, ладно, — сказал он покорно и, подвинувшись, чтобы закрыть ее от ветра, быстро снял платок и ловко вытер черноватую слизь между ее ног.

Ребенок казался здоровым, хотя довольно маленьким, словно большая кукла с выпирающим от молока животом. Это представляло опасность; с маленьким телом, не имея прослойки жира для термоизоляции, девочка умрет от охлаждения за очень короткое время, если не согревать ее и хорошо не кормить.

— Ее нельзя охлаждать, — я затолкала руки в подмышки, чтобы согреть их, перед тем как взять девочку.

— Не беспокойся, сассенах, я только вытру ей попку, — он замолчал, нахмурившись.

— Что это, сассенах? У нее синяки? Возможно, глупая женщина уронила ее?

Я наклонилась, вглядываясь. Он держал ноги ребенка одной рукой, в другой руке был комок корпии. Немного выше маленьких ягодиц были темные синеватые пятна, словно от ушиба.

Это были не синяки. Это была, своего рода, причина.

— Она не ушиблена, — уверила я его, натягивая один из платков миссис Бердсли на лысую голову ее дочери. — Это монгольские пятна.

— Что?

— Они означают, что ребенок черный, — объяснила я. — Африканец, я имею в виду, или, по крайней мере, наполовину.

Джейми пораженно моргнул, потом наклонился, вглядываясь под платок.

— Нет, она такая же светлая, как ты, сассенах.

Действительно, ребенок был так бледен, словно лишился всей крови.

— Черные дети, обычно, не выглядят черными при рождении, — пояснила я ему. — На самом деле, часто они очень светлые. Пигментация кожи начинает развиваться несколько недель спустя. Но очень часто они рождаются с темными пятнами в основании спинного хребта. Они называются монгольским пятнами.

Он провел рукой по лицу, смахивая снежинки, которые таяли на его ресницах.

— Понятно, — медленно проговорил он. — Это многое объясняет, не так ли?

Да. Мистер Бердсли, конечно же, не был черным. Но отец ребенка был. И Фанни Бердсли, зная — или боясь — что ребенок выдаст ее, как неверную жену, решила сбежать. Я подумала, не имел ли предполагаемый отец какое-то отношение к ее исчезновению.

— Интересно, она была уверена, что отцом ее ребенка был негр? — Джейми мягко коснулся одним пальцем нижней губки девочки, теперь розовой. — Она ведь ее не видела, да? Она рожала в темноте. Если бы она увидела, что девочка белая, она, возможно, отрицала бы свою измену.

— Может быть, но она не стала. Кто мог быть ее отцом, как ты думаешь?

Учитывая жизнь на отдаленном хуторе, у Фанни было мало шансов встретить мужчину, за исключением индейцев, с которыми Бердсли торговал. «У индейских детей могут быть монгольские пятна?» — задумалась я.

Джейми оглянулся на пустынный лес и забрал ребенка.

— Я не знаю, но вряд ли мы что-нибудь сможем выяснить, пока не попадем в Браунсвилл. Едем, сассенах.

Джейми с неохотой решил оставить коз, чтобы как можно быстрее оказаться с ребенком в безопасности.

— Пока им будет хорошо здесь, — сказал он, разбрасывая остатки сена перед ними. — Козы не оставят своего старого друга, а ты пока не сможешь двигаться, да, парень?

Он почесал Хирама между рогами, и мы уехали под недовольное меканье коз, привыкших у нашему обществу.

К этому времени погода ухудшилась, при повышении температуры сухой снег слипся во влажные хлопья, которые покрывали сплошным слоем землю и гривы лошадей.

Закутанная в толстый плащ с множеством платков, поддерживающих ребенка на моем животе, я не мерзла, несмотря на снег, который таял на моем лице и ресницах. Джейми кашлял время от времени, но в целом выглядел более здоровым, чем был с утра; потребность взять на себя ответственность в чрезвычайных обстоятельствах приободрила его.

Он ехал позади меня, бдительно следя за возможным появлением пантеры или другой угрозы. Сама же я полагала, что любая кошка, обладающая чувством собственного достоинства — особенно, набившая желудок козлиным мясом — скорее всего свернулась бы клубком в каком-нибудь уютном убежище, а не бродила бы по снегу. Однако его присутствие за моей спиной давало чувство безопасности, ведь я была довольно уязвима, правя лошадью одной рукой, а другой поддерживая сверток под плащом.

Ребенок спал, но беспокойно; он подергивался, делая медленные вялые движения, словно все еще находился в жидкой среде матки.

— Ты смотришься так, словно носишь ребенка, сассенах.

Я оглянулась через плечо и увидела, что Джейми с веселой усмешкой смотрит на меня из — под полей фетровой шляпы, хотя мне показалось, что в его взгляде было еще что-то, какая-то легкая тоска.

— Вероятно, потому, что я несу — точнее везу — ребенка, — ответила я, устраиваясь в седле удобнее. — Только чужого.

Давление маленьких коленей, головы и локтей, прикасающихся к моему телу, создавало тревожное ощущение беременности, и то, что шевеление было снаружи живота, не играло никакой роли.

Как если бы притянутый вздутием на моем животе, Джейми подвел Гидеона ко мне. Конь фыркал и задирал голову, пытаясь вырваться вперед, но Джейми сдержал его тихим «Seas!», [202]и Гидеон сдался, пуская пар из ноздрей.

— Ты беспокоишься о ней? — спросил Джейми, кивая на окружающий лес.

Не были необходимости спрашивать, кого он имел в виду. Я кивнула, поддерживая рукой согнутую спинку ребенка, все еще соответствующую форме матки, из которой он появился. Что делает Фанни одна в лесу? Заползла куда-нибудь, чтобы умереть, как раненное животное, или бредет вслепую к какому-то ей одной известному приюту — возможно, к Чесапикскому заливу, притягивающему ее памятью об открытом небе, обширных водах и чувству счастья?

Джейми наклонился и положил ладонь на мою руку, обвившуюся вокруг спящего ребенка; я чувствовала холод его пальцев без перчаток сквозь ткань плаща.

— Она сделала свой выбор, сассенах, — сказал он. — И она доверила нам ребенка. Мы позаботимся о безопасности девочки. Это все, что мы сможем сделать для этой женщины.

Я не могла взять его за руку, но кивнула головой. Он пожал мою руку и отпустил; я смотрела вперед, мигая мокрыми слипшимися ресницами.

К тому времени, когда Браунсвилл появился в поле нашего зрения, большая часть моего беспокойства относилась не к Фанни Бердсли, а к ее дочери. Ребенок проснулся и плакал, молотя по моей печени крошечными кулачками в поисках пищи.

Я приподнялась на стременах, всматриваясь в завесу падающего снега. Насколько большим был Браунсвилл? Я видела только несколько крыш сквозь вечнозеленые сосны и лавры. Один мужчина из Гранитных водопадов говорил, что это большое поселение. Но что может означать «большое» здесь в удаленной местности? Какова может быть вероятность, что в Барунсвилле окажется женщина с грудным ребенком?

Джейми опустошил флягу и заполнил ее козьим молоком, но я решила, что лучше достигнуть жилья, где можно покормить ребенка. Еще лучше, если найдется женщина с грудным ребенком, которая могла бы покормить девочку. В противном случае молоко нужно согреть, так как кормить ребенка холодным молоком слишком опасно.

Миссис Хрюша выдохнула облако пара и, почувствовав жилье, заржала и резво рванула вперед. Гидеон присоединился к ней, и когда они замолчали, я услышала ответ от многих лошадей впереди.

— Они здесь! — выдохнула я с облегчением. — Милиция! Они дошли!

— Надо было думать, сассенах, — произнес Джейми, твердо натягивая узду, чтобы придержать Гидеона. — Если бы маленький Роджер не смог обнаружить деревню в конце прямого пути, то я стал бы сомневаться не только в остроте его зрения, но и в его уме.

Тем не менее, он тоже улыбался.

Когда мы проехали поворот дороги, я увидела, что Браунсвилл действительно был деревней. Дым серыми струйками поднимался из труб дюжины хижин, рассеянных по склону горы справа от нас; несколько хижин толпились возле дороги и, очевидно, предназначались для торговли, если судить по грудам разбитых бочонков, битого стекла и другого мусора возле них.

Через дорогу от таверны был устроен загон для лошадей с навесом, устланным сосновыми ветками; одна его стена также была обложена ветвями, чтобы дать защиту от ветра. Лошади милиционеров были собраны здесь, фыркая и перебирая ногами в окружающем их облаке смешанного дыхания.

Учуяв прибежище, наши лошади резво потрусили вперед, и мне пришлось натягивать поводья одной рукой, чтобы не позволить миссис Хрюше сорваться на бег, что могло сильно растрясти моего пассажира. Пока я боролась со своей лошадью, невысокая фигура вышла из загона на дорогу перед нами и замахала руками.

— Милорд, — приветствовал Фергюс Джейми, когда возмущенный Гидеон был остановлен. Он всматривался в Джейми из-под вязанной синей шапки, которую он носил надвинутой на брови. — У вас все в порядке? Думаю, вы столкнулись с небольшими трудностями.

— Ох, — неопределенно произнес Джейми, махнув рукой на выпуклость под моим плащом. — Нет, никаких проблем, только…

Фергюс из-за плеча Гидоена с удивлением посмотрел на выпуклость.

— Quelle virilité, monsieur, [203]— сказал он Джейми тоном глубокого уважения. — Мои поздравления.

Джейми кинул на него уничтожающий взгляд и произвел шотландский звук, как катящиеся под водой валуны. Ребенок снова начал плакать.

— Прежде всего, — сказала я, — здесь есть женщины с младенцами? Этот ребенок нуждается в молоке и очень срочно.

Фергюс кивнул с широко открытыми от любопытства глазами.

— Да, миледи. Я видел, по крайней мере, двух.

— Хорошо, отведи меня к ним.

Он снова кивнул и, взяв повод миссис Хрюши, повел ее к поселению.

— Что случилось? — спросил Джейми и откашлялся. Беспокоясь о ребенке, я не подумала о причине появления Фергюса. Джейми был прав; простое беспокойство о нашем благополучии вряд ли бы вывело Фергюса на дорогу в такую погоду.

— Ах, у нас небольшая проблема, милорд, — он описал события предыдущего дня, закончив с галльским пожатием плеч и выдохом пара. — …и таким образом мистер Мортон нашел убежище с лошадями, — он кивнул головой на навес, — тогда как мы наслаждаемся гостеприимством Браунсвилла.

Джейми выглядел несколько мрачно, без сомнения, думая о том, во сколько обойдется ему гостеприимство для сорока мужчин.

— Ммфм. Надо думать, что Брауны не знают, что Мортон здесь?

Фергюс покачал головой.

— Почему Мортон здесь? — спросила я, временно успокоив ребенка тем, что приложила его к груди. — Мне кажется, он уже должен быть далеко на пути к Гранитным водопадам и радоваться, что остался жив.

— Он не уйдет, миледи. Он сказал, что не может отказаться от премии.

Непосредственно перед нашим отъездом из Риджа пришло письмо от губернатора, где он предлагал сорок шиллингов на человека, чтобы стимулировать вступление мужчин в милицию — значительная сумма, особенно, для новых поселенцев таких, как Мортон, холодной зимой.

Джейми медленно провел рукой по лицу. Это была дилемма: отряд нуждался в мужчинах и продовольствии из Браунсвилла, но Джейми не мог зачислить на службу Браунов, которые немедленно попытались бы убить Мортона. Также он не мог заплатить Мортону премию из своих денег. Джейми выглядел так, словно хотел собственноручно убить Мортона, но я не думала, что это явилось бы разумным решением.

— Возможно, Мортон должен жениться на девушке, — предложила я деликатно.

— Я думал об этом, — сказал Фергус. — К сожалению, мистер Мортон имеет жену в Гранитных водопадах.

Он покачал головой, которая в вязанной шапке походила на снежную кочку.

— Почему Брауны не стали преследовать Мортона? — спросил Джейми, следуя своим мыслям. — Если враг угрожал вашей земле и вашей семье, вы не позволяете ему убежать, вы преследуете его и убиваете.

Фергюс кивнул головой, явно знакомый с этим образцом горской логики.

— Я полагаю, они намеревались, — сказал он, — но им помешал маленький Роджер.

Я могла услышать в его голосе скрытое веселье, как и Джейми.

— Что он сделал? — спросил он настороженно.

— Пел им, — сказал Фергюс, развлечение в его голосе стало очевидным. — Он пел почти всю ночь и играл на своем барабане. Все деревня собралась его послушать; там есть шесть мужчин подходящего возраста и две женщины aves lait, [204]как я уже говорил миледи.

Джейми кашлянул, вытер рукой под носом и кивнул Фергюсу, махнув рукой в мою сторону.

— Хорошо. Малышку надо накормить, и я не могу остаться здесь, иначе Брауны заподозрят, что Мортон не убежал. Иди и скажи ему, что поговорю с ним позже, как только смогу.

Он направил коня к таверне, и я пнула миссис Хрюшу по бокам, заставляя следовать за ними.

— Что ты собираешься делать с Браунами? — спросила я.

— Христос, — сказал Джейми больше себе, чем отвечая на мой вопрос. — Как, черт побери, я могу знать, — и снова закашлял.

Глава 32 Миссия завершена

Наше прибытие с ребенком произвело сенсацию в Браунсвилле. Выражение интенсивного облегчения, возникшее на лице Роджера при виде Джейми, быстро сменилось бесстрастным видом. Я наклонила голову, скрывая улыбку, и искоса взглянула на Джейми — заметил ли он эту быструю смену выражений. Он старательно отвел взгляд в сторону — значит, заметил.

— Ты хорошо справился, — сказал он дружеским тоном, хлопнув Роджера по плечу, прежде чем поздороваться с другими мужчинами и познакомиться с нашими невольными хозяевами.

Роджер кивнул слегка небрежно, но его лицо слабо засветилось, словно кто-то зажег внутри него свечу.

Юная мисс Бердсли вызвала настоящий переполох; одна из кормящих матерей тотчас забрала ее и приложила к груди, вручив мне взамен своего ребенка. Трехмесячный мальчик имел спокойный характер и не возражал против обмена, задумчиво пуская пузыри у меня на руках.

История с мистером и миссис Бердсли вызвала активное обсуждение и предположения, но Джейми, изложив существенно урезанную версию произошедшего, положил конец гвалту. Даже девушка с красными от слез глазами, которую я, руководствуясь рассказом Фергюса, признала, как возлюбленную Исайи Мортона, слушала с открытым ртом, забыв о своем горе.

— Бедное маленькое существо, — сказала она, всматриваясь в ребенка, который отчаянно сосал грудь ее кузины. — Значит, у тебя совсем нет родителей.

При последних словах мисс Браун бросила на отца сердитый взгляд, очевидно, считая, что сиротство имеет свои преимущества.

— Что с ней будет? — спросила практичная миссис Браун.

— О, мы позаботимся о ней, дорогая. Ей будет хорошо с нами, — заверил ее муж, положив ладонь на ее руку и переглядываясь с братом. Заметив эту сцену, Джейми слегка дернул ртом, словно хотел что-то сказать, но потом пожал плечами и повернулся к Генри Галлегеру и Фергюсу. Два его негнущихся пальца тихо постукивали по бедру.

Старшая мисс Браун наклонилась ко мне, собираясь задать очередной вопрос, но внезапный порыв студеного ветра пронесся по комнате и прервал ее. Ветер сорвал промасленные кожи с окон и насыпал в комнату снег, похожий на замороженную дробь. Мисс Браун вскрикнула и бросилась закреплять кожи, все остальные, прекратив обсуждать Бердсли, стали помогать ей.

Пока мисс Бердсли боролась с окнами, я мельком выглянула наружу. Буря разыгралась всерьез. Снег падал сплошной стеной, черная колея дороги скрылась под толстым белым покрывалом, и было совершенно очевидно, что в ближайшее время отряд Фрейзера никуда не может двинуться. Мистер Ричард Браун с несколько недовольным видом предложил нам приют на вторую ночь, и милиционеры были распределены на ночевку в хижины и сараи деревни.

Джейми вышел, чтобы занести наши постельные принадлежности и присмотреть за устройством и кормом для лошадей. По-видимому, он также мог воспользоваться шансом поговорить с Исайей Мортоном, если тот все еще скрывался поблизости.

Я время от времени задавалась вопросом, что Джейми собирался делать с этим горским Ромео, но у меня не было времени для предположений. Наступали сумерки, и я была вовлечена в работу возле очага, так как женщинам предстояло накормить ужином сорок незваных гостей.

Джульетта, то есть младшая мисс Браун, с угрюмым видом забилась в угол и категорически отказалась помогать нам. Но, тем не менее, она взяла на себя заботу о малышке Бердсли, покачивая ее и напевая, даже когда стало совершенно ясно, что девочка уснула.

Фергюс и Галлегер были посланы за козами и вернулись как раз перед ужином с набившимся в бороды и брови снегом и мокрые до колен. Козы также были покрыты обледеневшим снегом; вымя у них было красным от холода и раздутым от молока. Однако они были рады вернуться к цивилизации и весело блеяли.

Миссис Браун и ее невестка отвели коз к маленькому сараю на дойку, оставив меня ответственной за кастрюлю с тушеным мясом и Хирама, которого поместили возле очага в самодельном загоне, сделанном из перевернутого стола, двух табуретов и сундука с постельным бельем.

Хижина по существу представляла собой одну большую комнату с чердаком наверху и небольшой пристройкой в качестве кладовой. Вся комната была заставлена вещами: столы, скамьи, стулья, бочонки с пивом, связки шкур, маленький ткацкий станок в одном углу, комод с часами, неуместно украшенными купидонами, в другом, кровать возле стены, две скамьи с ящиками под сиденьями возле очага, мушкет над камином, и куча одежды, висящей на колышках возле двери — так что присутствие здесь козла было практически не заметно.

Я попыталась осмотреть своего бывшего пациента, который неблагодарно мекнул на меня, высунув синий язык и наставив рога, почерневшие от растаявшего снега.

— Вот твоя благодарность, — сказала я с упреком. — Если бы не Джейми, ты сейчас варился бы в кастрюле на огне, вместо того, чтобы лежать рядом с ним в тепле, ты злобная старая сволочь.

— Ме, — ответил он коротко.

Однако он устал, хотел есть, и рядом не было его гарема, так что он позволил мне почесать ему голову и уши, покормить его пучком сена и, в конце концов, зайти в импровизированный загон, чтобы проверить шину на сломанной ноге. Я сама больше, чем устала, и была очень голодна, поскольку вся моя еда за день состояла из кружки козьего молока, которую я выпила на рассвете. От запаха тушеного мяса и мерцающих теней в комнате я чувствовала пустоту в голове и во всем теле, словно я плавала в футе или двух над полом.

— Ты хороший парень, не так ли? — бормотала, осматривая его ногу. После дня, проведенного с детьми на разных стадиях мокроты и плача, компания раздраженного козла была даже успокоительной.

— Он умрет?

Я удивленно подняла голову; я совершенно забыла о младшей мисс Браун, спрятавшейся в тени. Сейчас она стояла возле очага все еще с ребенком Бердсли на руках и, нахмурившись, смотрела на Хирама, который жевал край моего фартука.

— Нет, — ответила я, выдергивая фартук у него изо рта. — Я не думаю.

«Как же ее зовут? — я рылась в памяти, вспоминая имена и лица людей, представленных нам по прибытии. — Алисия, кажется». Хотя я не могла думать о ней иначе, как о Джульетте.

Она была ненамного старше Джульетты, пятнадцать лет не больше, и была еще совсем ребенком с круглым пухлым лицом, узкая в плечах и широкая в бедрах. Да уж, конечно, не жемчужина в ухе мавра. [205]Она молчала, и я, чтобы поддержать разговор, кивнула на ребенка у нее на руках:

— Как младенец?

— Хорошо, — вяло ответила она, уставившись на козла, потом внезапно из глаз ее хлынули слезы.

— Я хотела бы умереть, — произнесла она.

— О, действительно? — озадачено сказала я. — Э… ну…

Я сильно протерла лицо, пытаясь собраться с силами, чтобы иметь дело еще с одной проблемой. Где мать этой гадкой девчонки? Я бросила быстрый взгляд на дверь, но ничего не было видно и слышно. В данное время мы были одни; женщины доили коз или готовили ужин, мужчины занимались животными.

Я вышла из хирамова загона и взяла ее за руку.

— Послушай, — сказала я тихим голосом. — Исайя Мортон не стоит этого. Он женат. Ты не знала об этом?

Глаза ее широко открылись от потрясения, потом сильно сжались, и из них снова брызнули слезы. Нет, очевидно, не знала.

Слезы лились вниз по ее щекам и капали на головку ребенка. Я мягко забрала его, подталкивая ее одной рукой к скамейке возле очага.

— К-как вы…? К-кто…? — она задыхалась от рыданий, пытаясь одновременно задать вопрос и успокоиться. Снаружи что-то прокричал мужчина, и она отчаянно вытерла щеки рукавом.

Этот жест напомнил мне о том, что если для меня ситуация казалась мелодраматичной и даже немного комичной, то для вовлеченных в нее людей она была вопросом большой важности. В конце концов, ее родственники пытались убить Мортона и, конечно, будут пытаться еще, если он попадется им на глаза. Я застыла при звуке шагов, и ребенок у меня на руках зашевелился и захныкал. Но шаги прошли мимо и исчезли в шуме ветра.

Я села возле Алисии Браун, с облегчением давая отдых ногам. Каждый мускул и сустав в моем теле болели после прошедших дня и ночи. Джейми и мне, без сомнения, придется провести ночь на полу, завернувшись в одеяла, и я со страстным желанием смотрела на грязные доски возле очага.

В этой большой комнате было на удивление мирно — снег шелестел снаружи, кастрюля булькала на огне, заполняя воздух соблазнительными ароматами лука, оленины и репы. Ребенок спал на моей груди, излучая мирную доверчивость. Мне хотелось просто сидеть и держать его на руках, не думая ни о чем, но долг звал.

— Как я узнала? Мортон сказал одному из мужчин в отряде моего мужа, — сказала я. — Я не знаю, кто его жена, кроме того, что она живет в Гранитных водопадах.

Я погладила маленькую спинку; ребенок слабо рыгнул и расслабился, обдавая теплым дыханием мою шею. Женщины вымыли и смазали девочку маслом, и она сейчас пахла, как свежий блин. Одним глазом я бдительно следила за дверью, другим за Алисией Браун на случай дальнейшей истерики.

Она плакала и фыркала, временами икала, потом замолчала, уставившись в пол.

— Жалко, что я не умерла, — прошептала она снова тоном такого сильного отчаяния, что я пораженно повернулась к ней. Она сидела, сгорбившись, волосы ее свисали из-под чепца, а руки были сложены на животе охранительным жестом.

— О, дорогая, — сказала я. С учетом ее бледности и ее отношения к ребенку Бердсли, этот жест позволил мне легко прийти к определенному выводу. — Твои родители знают?

Она быстро взглянула на меня, но не стала спрашивать, как я узнала.

— Мама и тетя знают.

Она дышала через рот, хлюпая носом.

— Я думала… думала, папа позволит нам пожениться, если я…

Я никогда не считала, что шантаж был подходящим основанием для успешного брака, но сейчас было не время говорить об этом.

— Ммм, — сказала я вместо этого. — А мистер Мортон знает об этом?

Она отрицательно покачала головой.

— Он… у его жены есть дети, вы знаете?

— Не имею понятия.

Я повернула голову и прислушалась. Ветер снаружи доносил мужские голоса. Она тоже их слышала; с неожиданной силой схватив мою руку, она с мольбой уставилась на меня своими мокрыми карими глазами со слипшимися ресницами.

— Я слышала, как мистер МакКензи и мужчины разговаривали вчера. Они сказали, что вы целительница, миссис Фрейзер. Один из них сказал, что вы колдунья, вы можете… насчет младенцев. Вы знаете как…

— Кто-то идет, — прервала я ее. — Вот, подержи девочку, мне нужно помешать мясо.

Я бесцеремонно толкнула ребенка в ее руки и поднялась. Когда дверь открылась, впустив ветер и снег вместе с мужчинами, я стояла возле очага с ложкой в руке и смотрела на кастрюлю, и мысли мои кипели, как тушеное мясо в ней.

У нее не было времени, чтобы спросить прямо, но я поняла, что она собиралась сказать. «Колдунья», — назвала она меня. Она хотела, чтобы я помогла ей избавиться от ребенка. Как? Как женщина могла думать о таком, держа на руках только что рожденное дитя?

Но она была очень молода. Очень молода и потрясена от того, что ее возлюбленный оказался с ней нечестным. И еще далеко до того, когда беременность станет заметной, и ребенок зашевелится в животе. Сейчас она еще не воспринимает его, как реальное живое существо. Вначале она видела его, как средство давления на отца, а сейчас он кажется ей ловушкой, в которую она попала.

Неудивительно, что она обезумела, отчаянно ища выхода. «Ей нужно дать немного времени, чтобы оправиться, — думала я, глядя на скамью, где она сидела в тени. — Мне нужно поговорить с ее матерью, тетей…»

Внезапно рядом со мной появился Джейми и стал потирать над огнем покрасневшие руки; на сгибах его одежды таял снег. Он выглядел чрезвычайно веселым, несмотря на простуду, осложнения с любовной жизнью Исайи Мортона и бурю, продолжающуюся снаружи.

— Как дела, сассенах? — спросил он хрипло и, не дожидаясь ответа, забрал у меня ложку, крепко обхватил за талию холодной рукой и, приподняв, подарил сердечный поцелуй, тем более ошеломляющий, что его отрастающая борода была забита снегом.

Немного оправившись от такого энергичного объятия, я поняла, что общее настроение в комнате было таким же радостным. Мужчины весело хлопали друг друга по спинам, топали ногами, отряхивали плащи под аккомпанемент крика и смеха.

— В чем дело? — спросила я, оглядываясь вокруг. К моему удивлению, в центре толпы стоял Джозеф Вемисс. Кончик его носа был красным от холода, и он едва держался на ногах от дружеских ударов по спине. — Что случилось?

Джейми ослепительно улыбнулся, зубы засияли среди заросшего обледеневшего лица, и сунул мне в руки помятый лист бумаги, на котором все еще оставались куски красного воска.

Чернила расплылись, но я смогла разобрать слова. Услышав о намечающемся походе генерала Уоделла, регуляторы решили, что осторожность — лучшая доблесть, и разошлись по домам. И в соответствии с приказом губернатора Трайона милиция распускалась.

— О, хорошо! — сказала я и, обхватив Джейми обеими руками, вернула ему поцелуй, несмотря на снег и лед в его бороде.

Взволнованные новостью, милиционеры решили воспользоваться плохой погодой и отпраздновать окончание миссии. Брауны, обрадованные тем, что не обязаны теперь вступать в милицию, присоединились к празднованию, вынеся три больших бочонка лучшего пива, сваренного Томасиной Браун, и шесть галлонов сидра — за полцены.

К тому времени, когда ужин был закончен, я сидела в углу с ребенком Бердсли на руках в полуобморочном состоянии от усталости и держалась в вертикальном положении только потому, что не было места, куда можно было лечь. Воздух был тусклый от дыма и гудел от голосов; я выпила крепкого сидра за ужином, и все лица теперь сливались в одно размытое пятно, что несколько сбивало с толку.

У Алисии Браун не было никакой возможности поговорить со мной, а я не имела возможности поговорить с ее матерью или тетей. Девушка с выражением угрюмого страдания на лице сидела возле импровизированного загона Хирама и периодически скармливала ему корки кукурузного хлеба.

Роджер по просьбе большинства пел французские баллады мягким проникновенным голосом. Лицо молодой женщины появилось передо мной, как размытое бледное пятно с вопросительно приподнятыми бровями. Она произнесла что-то, утонувшее в гуле голосов, и мягко забрала у меня ребенка.

Да, конечно, ее звали Джемайма, мать с грудным ребенком, которая взяла на себе заботу о малышке. Я встала, уступая ей место, и она, усевшись, тут же приложила девочку к груди.

Я прислонилась к каминной полке, с отстраненным чувством одобрения наблюдая, как она, придерживая ладонью голову ребенка, направила его рот к соску, что-то ласково бормоча. Она была нежной и деловитой — хорошее сочетание. Ее собственный ребенок, мальчик по имени Кристофер, мирно посапывал на руках бабушки, курившей глиняную трубку.

Я вглядывалась в Джемайму и вдруг испытала странное чувство дежавю. Я мигнула, пытаясь опознать мимолетное ощущение, и поняла, что это были чувства всеобъемлющей близости, теплоты и чрезвычайного покоя. На мгновение мне показалось, что они исходят от кормящей матери, но потом с удивлением поняла, что это чувства не матери, а ребенка. Я ясно помнила — если это была память — тепло материнского тела и уверенность в абсолютной любви.

Я закрыла глаза и прижалась сильнее к стене у камина, чувствуя, что комната начала медленное ленивое вращение вокруг меня.

«Бьючемп, — пробормотала я, — ты напилась».

И не только я. Довольные перспективой скорого возвращения домой, милиционеры поглотили почти все количество горячительных напитков в Браунсвилле. Тем не менее, вечеринка начинала затихать, мужчины постепенно расходились к местам своих ночевок: одни к холодным постелям под навесами и сараями, другие к одеялам возле теплых очагов.

Я открыла глаза и увидела, что Джейми, откинув голову, широко зевает, словно бабуин. Он моргнул и поднялся, стряхивая оцепенение от еды и пива, потом поглядел в направлении очага и увидел меня. Он устал так же, как я, но голова, очевидно, у него не кружилась, судя по тому с какой легкой непринужденностью он потянулся и встал.

— Я собираюсь пойти посмотреть лошадей, — сказал он мне голосом, хриплым от простуды и разговоров. — Не возражаешь против прогулки при лунном свете, сассенах?

Снег прекратился, и лунный свет лился сквозь истончившиеся облака. Холодный воздух, в котором еще ощущался призрак прошедшей бури, тек в легкие и значительно способствовал прекращению головокружения.

Я испытывала детское восхищение от того, что первой иду по свежему снегу, и шагала, старательно ставя ноги, а потом оглядывалась, чтобы полюбоваться моими следами. Цепочка следов была не очень прямой, но ведь никто не проверял меня на трезвость.

— Ты можешь произнести алфавит задом наперед? — спросила я Джейми, цепочка следов которого дружно повторяла изгибы моей.

— Думаю, да, — ответил он. — Какой? Английский, греческий или иврит?

— Неважно, — я сильнее уцепилась за его руку. — Если ты помнишь их в прямом порядке, ты в лучшем состоянии, чем я.

Он тихо рассмеялся, потом закашлялся.

— Ты никогда не напивалась, сассенах. Не от трех кружек сидра.

— Должно быть, это усталость, — сказала я сонно. — Я чувствую себя так, словно моя голова, как воздушный шарик, покачивается на ниточке. И откуда ты знаешь, сколько я выпила? Ты считал?

Он снова рассмеялся и обхватил мою ладонь там, где она держалась за его руку.

— Мне нравится наблюдать за тобой, сассенах. Особенно в компании. Твои зубы так красиво сверкают, когда ты смеешься.

— Льстец, — сказала я, чувствуя себя немного польщенной. Учитывая, что я не мылась уже несколько дней и не меняла одежду, мои зубы были, вероятно, единственным во мне, чем можно было восхищаться. Однако от знаков его внимания становилось теплее.

Снег был сухой, и снежная корка сминалась под нашими ногами с тихим хрустом. Я могла слышать дыхание Джейми, все еще сиплое и тяжелое, но хрип в его груди прошел, и его кожа уже не горела.

— К утру разъяснит, — сказал он, глядя на туманную луну. — Ты видишь кольцо?

Огромный круг туманного света, окружающий луну и занимающий почти всю восточную половину неба, трудно было не увидеть. Сквозь него слабо светили звезды, но примерно через час они засияют чисто и ярко.

— Да. Мы можем завтра отправиться домой?

— Конечно. Однако думаю, дорога будет грязной. Чувствуешь, воздух изменяется, он сейчас холодный, но завтра, как только солнце поднимется достаточно высоко, снег начнет таять.

Возможно, так и будет, но сейчас было довольно холодно. Навес для лошадей был укреплен ветками сосны и тсуги и походил на маленький пушистый пригорок, засыпанный снегом. Теплое дыхание лошадей растаяло снег на отдельных участках, и от них поднимались едва видимые струи пара. Все было спокойно с почти осязаемым ощущением сонливости.

— Мортону уютно, если он здесь, — заметила я.

— Не думаю, что он здесь. Я отправил Фергюса, сказать ему, что милиция распущена, как только Вемисс прибыл.

— Да, но если бы я была Мортоном, я бы не рискнула отправиться домой в бурю, — произнесла я с сомнением.

— Вероятно, рискнула, если бы за тобой охотились Брауны с ружьями, — сказал он. Тем не менее, он остановился и, немного повысив хриплый голос, позвал: — Исайя!

Из кустарной конюшни не было никакого ответа, и, снова взяв мою руку, он повернул к дому. Снег уже не был девственным, его пересекали не только наши следы, но и следы мужчин, которые расходились по своим местам ночлега. Роджер уже не пел, но из дома еще раздавались голоса оставшихся гуляк.

Не желая возвращаться в атмосферу дыма и шума, мы по молчаливому согласию отправились вокруг дома, наслаждаясь тишиной снежного леса и близостью друг друга. Завернув за угол, я увидела, что открытая дверь пристройки скрипела на ветру, и указала на нее Джейми.

Он сунул голову внутрь, чтобы посмотреть, что там, и потом вместо того, чтобы закрыть дверь, взял меня за руку и затащил в нее.

— Я хотел кое-что спросить у тебя, сассенах, — сказал он. Он оставил дверь открытой, и лунный свет тек внутрь, освещая призрачным светом висящие окорока и большие бочки и мешки, загромождающие пристройку.

Внутри было холодно, но из-за отсутствия ветра мне стала тепло, и я сняла с головы капюшон.

— В чем дело? — спросила я с любопытством. Свежий ветер прочистил мою голову, и хотя я знала, что усну, как мертвая, как только прилягу, в настоящей момент я не чувствовала усталости, а только приятное чувство завершенности и исполненного долга. Это были трудные день и ночь, и ужасный день до этого, но теперь все закончилось, и мы были свободны.

— Ты хочешь его, сассенах? — спросил он мягко. Его лицо было бледным овалом с облачками дыхания перед ним.

— Кого? — удивленно спросила я. Он весело фыркнул.

— Ребенка. Кого еще?

Кого еще, действительно.

— Хочу ли я взять ее себе, ты это имеешь в виду? — спросила я осторожно. — Удочерить ее?

Эта мысль не приходила мне в голову, но, должно быть, скрывалась где-то в моем подсознании, так как его вопрос меня не удивил.

С утра я ощущала, что мои груди налились и стали чувствительными, и я сохранила в памяти ощущение требовательного ротика девочки на моем соске. Я не могла кормить ребенка грудью, но могли Брианна или Марсали. Или она могла питаться козьим или коровьим молоком.

Я внезапно осознала, что обхватила одну грудь ладонью, слегка сжимая ее. Я сразу же убрала руку, но Джейми увидел, он пододвинулся ближе и обнял меня одной рукой. Я положила голову на его грудь, ощущая холод и грубую вязку его охотничьей рубашки на моей щеке.

— Ты хочешь ее? — спросила я, не уверенная, надеюсь ли на его положительный ответ или боюсь его. Ответом стало легкое пожатие плеч.

— У нас большой дом, сассенах, — сказал он. — Достаточно большой.

— Хм, — произнесла я. Это не было прямым заявлением, но было принятием обязательства, как бы завуалировано оно не было выражено. Он взял Фергюса из парижского борделя через три минуты после знакомства. Если он возьмет это дитя, он будет обращаться с ней, как с дочерью. Но станет ли он любить ее? Никто не мог обещать ей любовь: ни он… и ни я.

Он понял сомнение в моем голосе.

— Я видел, как ты ехала с ребенком, сассенах. У тебя всегда такой нежный вид, но когда я увидел тебя с ребенком под плащом… я вспомнил, как ты выглядела, когда носила Фейт.

Я задохнулась. Услышать, как просто он произносит имя нашей первой дочери, было потрясением. Мы редко говорили о ней, ее смерть была так давно в прошлом, что иногда казалась нереальной, и все же боль от той потери ощущалась нами обоими. Фейт никогда не была для нас нереальной.

Она была рядом со мной всякий раз, когда я прикасалась к ребенку. И эта девочка, эта безымянная сирота, такая маленькая и хилая, с такой тонкой кожей, что на ней четко выделялись синие нити вен… Да, эхо памяти о Фейт было сильным. Однако она не была моим ребенком. Хотя могла быть, об этом говорил Джейми.

Возможно, она была для нас подарком судьбы? Или, по крайней мере, нашей ответственностью?

— Ты думаешь, мы должны забрать ее? — спросила я осторожно. — Я имею в виду, что с ней произойдет, если мы не возьмем ее?

Джейми слабо фыркнул, опуская свою руку и прислоняясь к стене. Он вытер рукавом нос и наклонил голову в сторону слабого шума голосов, проникающего сквозь бревна.

— О ней будут хорошо заботиться, сассенах. Она ведь наследница, знаешь ли.

Этот аспект вопроса, как-то вообще выпал из моего внимания.

— Ты уверен? — спросила я с сомнением. — Я имею в виду, что она незаконнорожденная…

Он покачал головой, прерывая меня.

— Нет, она законнорожденная.

— Но этого не может быть. Никто кроме нас двоих пока не знает этого, но ее отец…

— Ее отцом был Аарон Бердсли, насколько это касается закона, — сообщил он мне. — Согласно английскому законодательству, ребенок, рожденный в браке, юридически является ребенком мужа — и наследником — даже если известно, что его мать прелюбодействовала. Ведь эта женщина говорила, что Бердсли женился на ней, да?

Я неожиданно поняла, почему он слишком упорно настаивает именно на этом английском законе, и, слава Богу, поняла причину прежде, чем ответить ему.

Уильям. Его сын, зачатый в Англии, и — насколько все считали в Англии, за исключением лорда Грэя — девятый граф Элсмир. Очевидно, что юридически он был девятым графом, согласно тому, что мне говорил Джейми, независимо от того, был ли восьмой граф его отцом или нет. «Да, закон, что дышло», — подумала я.

— Понятно, — медленно произнесла я. — Значит, эта малышка унаследует всю собственность Бердсли, даже если они обнаружат, что он никак не мог быть ее отцом. Это… ободряет.

Взгляды наши на мгновение встретились, потом он опустил глаза.

— Да, — сказал он спокойным голосом, — ободряет.

Возможно, в его голосе был намек на горечь, но он исчез без следа, когда Джейми откашлялся.

— Таким образом, — продолжил он твердо, — ей нечего опасаться пренебрежения. Сиротский суд передаст всю собственность Бердсли — коз и все прочее, — добавил он со слабой усмешкой — ее опекуну, чтобы тот использовал имущество для блага девочки.

— И самого опекуна, — сказала я, внезапно вспомнив взгляд, которым Ричард Браун обменялся с братом, говоря о том, что о девочке позаботятся. Я потерла замерзший кончик носа. — Значит, Брауны возьмут ее с охотой?

— О, да, — согласился он. — Они знали Бердсли и понимают, какую ценность она представляет. Забрать ее у них будет не простым делом, но если ты захочешь, сассенах, ты ее получишь. Я тебе обещаю.

От всего этого обсуждения у меня возникло странное чувство. Что-то, похожее на панику, словно невидимая рука подталкивала меня к краю пропасти. Было ли это краем опасного утеса или возвышением, с которого открывается еще большая перспектива, не известно.

Я видела мысленным взором изгиб черепа ребенка и уши, словно из тонкой бумаги, маленькие и прекрасные раковины, розовые завитушки с легким оттенком синего цвета.

Чтобы дать себе время привести в порядок мысли, я спросила:

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что дело будет не простым? Ведь у Браунов нет никаких оснований требовать ее себе, не так ли?

Он покачал головой.

— Нет, но ведь они не стреляли в ее отца.

— Что… о…

Эту ловушку я не предвидела — возможность того, что Джейми могли обвинить в убийстве Бердсли с целью завладеть его домом и товарами посредством удочерения сироты. Я сглотнула, ощущая в горле слабый привкус желчи.

— Но никто, кроме нас, не знает, как умер Аарон Бердсли, — указала я. Джейми сказал всем, что торговец умер вследствие апоплексического удара, не упомянув о своей роли ангела-избавителя.

— Нас и миссис Бердсли, — возразил он со слабой иронией в голосе. — Что, если она возвратится и обвинит меня в убийстве ее мужа? Трудно будет оправдаться, особенно, если я заберу девочку.

Я не стала спрашивать, зачем она могла бы сделать это. В свете того, что мы о ней знали, Фанни Бердсли могла сделать что угодно.

— Она не вернется, — сказала я. Насколько я не была уверена во всем остальном, в этом отношении я говорила правду. Куда бы Фанни Бердсли не отправилась — и почему — она ушла навсегда.

— Даже если она обвинит тебя, — продолжила я, отодвигая воспоминания о заснеженном лесе и свертке возле потухшего костра, — я тоже была там. Я могу рассказать, что случилось.

— Если тебе позволят, — согласился Джейми. — Но, скорее всего, тебе не разрешат. Ты замужняя женщина, сассенах. Ты не можешь свидетельствовать в суде, даже если бы ты не была моей женой.

Это замечание заставило меня внезапно задуматься. Живя в глухой местности, я редко лично сталкивалась с возмутительными образцами юридической несправедливости, но слышала о некоторых из них. Он был прав. Как замужняя женщина, я не имела никаких юридических прав. Довольно иронично, но Фанни Бердсли, будучи вдовой, их имела. Она могла свидетельствовать в суде, если бы захотела.

— Проклятие! — с чувством произнесла я, и Джейми тихо рассмеялся, потом закашлялся.

Я фыркнула, выпустив довольно большое облако белого пара. На мгновение мне стало жаль, что я не дракон, было бы чрезвычайно приятно выдохнуть огонь и серу на некоторых людей, начиная с Фанни Бердсли. Вместо этого я вздохнула, и мое белое бессильное дыхание исчезло в полусумраке пристройки.

— Понятно, почему ты назвал дело «не простым», — сказала я.

— Да, но я не сказал, что оно невозможно.

Он поднял мое лицо, обхватив мой подбородок своей большей холодной рукой. Его глаза, темные и напряженные, смотрели в мои.

— Если ты хочешь ребенка, Клэр, то я возьму его и справлюсь со всем, что за этим последует.

Если я хочу ее. Внезапно я ощутила вес ребенка, спящего под моей грудью. Я забыла лихорадку материнства, отодвинула память о восторге, панике, усталости, возбуждении. Но появление Германа, Джемми и Джоан ярко напомнили мне об этих чувствах.

— Один последний вопрос, — сказала я, беря его руку и переплетаясь с ней пальцами. — Отец ребенка не был белым. Что это может значить для нее?

Я знала, что это будет значить в Бостоне 1960-х годов, но это было другое место и другое время, и хотя здесь и сейчас общество было более суровым и менее просвещенным, чем там, откуда я прибыла, оно отличалось значительной терпимостью.

Джейми задумался, выбивая негнущимися пальцами правой руки тихий ритм по бочонку с соленой свининой.

— Я думаю, все будет в порядке, — сказал он, наконец. — Нет никакой опасности, что ее обратят в рабство. Даже если можно будет доказать, что ее отец был рабом — а таких доказательств нет — ребенок приобретает статус матери. Ребенок, рожденный свободной матерью, свободен, ребенок, рожденный рабыней — раб. И какой бы не была эта женщина, она не была рабыней.

— Официально, по крайней мере, — сказала я, вспомнив об отметках на косяке двери. — Но не касаясь вопроса рабства…?

Джейми вздохнул и выпрямился.

— Я думаю, нет, — сказал он. — Не здесь. В Чарльстоне, да, это имело бы значение, по крайней мере, если бы ей пришлось вращаться в обществе. Но не в этой глуши.

Он пожал плечами. Действительно, возле Линии соглашения имелось много детей от смешанных браков. Для поселенцев было обычным делом брать жен из племен чероки. Более редко встречались дети от связи между белыми и черными людьми, но их было много в прибрежных областях. Большинство из них являлись рабами, но тем не менее.

Маленькой мисс Бердсли не придется вращаться в обществе, по крайней мере, если мы оставим ее Браунам. Здесь ее состояние имело бы гораздо большее значение, чем цвет ее кожи. С нами ей в этом плане будет труднее, поскольку Джейми был — и всегда будет — несмотря на нехватку средств, светским человеком, джентльменом.

— Вообще-то это не последний вопрос, — сказала я, приложив его холодную руку к моей щеке. — Последний вопрос — почему ты предложил мне это?

— О, я просто подумал… — он опустил руку и отвел взгляд, — о том, что ты говорила, когда мы вернулись домой со сбора. Что ты могла выбрать бесплодие, но не сделала это из-за меня. Я подумал… — он снова замолчал и сильно потер согнутым пальцем вдоль носа. Он глубоко вздохнул и начал снова.

— Я не хочу, — сказал он твердо, обращаясь к воздуху перед собой, как если бы стоял перед судом, — чтобы ты рожала ребенка ради меня. Я не могу рисковать тобой, сассенах, — его голос внезапно стал хриплым, — даже ради дюжины детей. У меня есть дочери и сыновья, племянники и племянницы, внуки, у меня достаточно детей.

Теперь он взглянул на меня и мягко произнес:

— Но у меня нет жизни, кроме тебя, Клэр.

Он громко сглотнул и продолжил, не спуская с меня глаз.

— Но я подумал… если ты хочешь еще одного ребенка, возможно, я смогу дать его тебе.

Слезы навернулись мне на глаза. В пристройке было холодно, и наши пальцы занемели от стужи. Я сильно сжала его руку.

Пока мы разговаривали, мой мозг работал, просчитывая возможности, оценивая трудности и мечтая о счастье. Но мне не нужно было думать об этом — решение принято. Ребенок был искушением, как для плоти, так и для духа; я знала блаженство неограниченного единения, так же как и сладостно-горькую радость от осознания того, что это единение исчезает, когда ребенок познает себя и отдаляется, становясь личностью.

Но я уже пересекла некую тонкую грань. Было ли это от того, что мой лимит материнства, отпущенный природой, исчерпан, или от того, что я знала, что мои обязательства лежат в иной сфере… но мое материнское чувство было удовлетворено, мой материнский долг исполнен.

Я уткнулась лбом в его грудь и произнесла в ткань, закрывающую его сердце:

— Нет. Но Джейми… я так тебя люблю.

Мы какое-то время стояли, обнявшись и слушая шум голосов в доме за стеной, и молчали, ощущая покой и удовлетворение. Мы были совершенно измотаны, но нам не хотелось покидать мирную атмосферу нашего простого убежища.

— Нам нужно пойти в дом, — пробормотала я, наконец, — а то мы упадем прямо здесь, и нас найдут утром вместе с окороками.

Слабый хрип смеха сотряс его грудь, но прежде чем он мог ответить, на нас упала тень. В дверях пристройки кто-то стоял, перекрывая лунный свет.

Джейми резко поднял голову, руки на моих плечах напряглись, но потом ослабли, позволив мне отстраниться и обернуться.

— Мортон, — произнес Джейми многострадальным голосом, — что, во имя Христа, ты здесь делаешь?

Исайя Мортон вовсе не походил на записного соблазнителя, но полагаю, что вкусы различаются. Он был ниже меня ростом, но шире в плечах с бочкообразным туловищем и слегка кривыми ногами. Правда, у него были довольно приятные глаза и красивые волнистые волосы, хотя я не могла сказать какого они цвета. Я прикинула, что ему было немногим более двадцати лет.

— Полковник, сэр, — произнес он шепотом. — Мэм, — он коротко поклонился, — не хотел вас пугать. Но я услышал голос полковника и решил воспользоваться шансом, так сказать.

Джейми рассматривал Мортона, сузив глаза.

— Воспользоваться шансом? — повторил он.

— Да, сэр. Я никак не мог придумать, как мне вызвать Эли, и все кружил вокруг дома, и услышал, как вы с леди разговариваете.

Он снова поклонился мне, словно по рефлексу.

— Мортон, — произнес Джейми тихо, но со стальными нотками в голосе, — почему ты не уехал? Разве Фергюс не сказала тебе, что милиция распущена?

— О, да, сэр, сказал, — не сей раз он поклонился Джейми. — Но я не мог уехать, сэр, не увидев Эли.

Я откашлялась и взглянула на Джейми, который вздохнул и кивнул мне.

— Э… боюсь, что мисс Браун услышала о ваших прежних обязательствах, — сказала я деликатно.

— А? — Исайя выглядел непонимающим, и Джейми раздраженно фыркнул.

— Она имеет в виду, что девушка знает, что у тебя есть жена, — сказал он жестко, — и если ее отец не пристрелит тебя при встрече, то она сама проткнет тебе сердце. А если они не смогут, — он выпрямился, достигнув угрожающей высоты, — то это сделаю я голыми руками. Что за мужчина может соблазнить девушку и наградить ее ребенком, не имея права дать ему свое имя?

Исайя Мортон побледнел заметно даже в лунном свете.

— Ребенком?

— Да, — сказала я холодным тоном.

— Да, — подтвердил Джейми, — и теперь тебе, ничтожный двоеженец, лучше убраться отсюда, иначе…

Он резко замолчал, поскольку рука Исайи вынырнула из-под плаща с пистолетом. Стоя рядом, я увидела, что он был заряжен, и курок взведен.

— Мне жаль, сэр, — сказал он извиняющимся тоном и облизал губы, переводя взгляд с Джейми на меня и обратно. — Я не причиню вам вреда, тем более вашей леди, но поймите, мне очень нужно увидеть Эли.

Его довольно пухлые черты лица затвердели, но губы слегка дрожали, хотя пистолет он держал довольно твердо.

— Мэм, — сказал он мне, — не будете ли вы так добры, чтобы пойти в дом и позвать Эли? Мы будем ждать здесь… полковник и я.

Сначала у меня не было времени испугаться, но теперь я действительно не боялась, только была безмерно удивлена.

Джейми на мгновение закрыл глаза, словно молил бога дать ему терпения. Потом открыл их и вздохнул, испустив белое облака пара.

— Опусти пистолет, идиот, — сказал он почти любезно. — Ты прекрасно знаешь, что не выстрелишь в меня, и я тоже это знаю.

Исайя теснее сжал губы и палец на курке, и я задержала дыхание. Джейми продолжал смотреть на него со смесью раздражения и жалости во взгляде. Наконец, палец на курке расслабился, и ствол пистолета опустился так же, как и глаза Исайи.

— Мне только нужно увидеть Эли, полковник, — сказал он тихо, глядя в пол.

Я медленно выдохнула и взглянула на Джейми, тот поколебался, потом кивнул.

— Ладно, сассенах. Иди, только будь осторожна, хорошо?

Я кивнула и пошла к дому, слыша, как Джейми сзади бормотал себе под нос по — гэльски нечто о свихнувшемся Мортоне.

Я не была уверена, что он действительно не сошел с ума, но я также чувствовала силу его страстной мольбы. Если кто-нибудь из Браунов узнает про это свидание, разразится настоящий ад, и заплатит за это не только один Мортон.

Пол внутри дома был устлан спящими телами, завернутыми в одеяла, хотя несколько мужчин еще сидели возле очага, болтая и передавая по кругу кувшин с пивом. Я пригляделась, к счастью, Ричарда Брауна среди них не было.

Я осторожно пробиралась по комнате, скользя между телами, иногда переступая через них. По дороге я взглянула на кровать, стоящую возле стены. Ричард Браун и его жена крепко спали на ней, надвинув респектабельные ночные колпаки на самые уши, хотя в доме было очень тепло от множества тел.

Было только одно место, где могла спать Алисия Браун, и я, как можно тихо и осторожно, открыла дверь, ведущую на чердак. Хотя это не имело никакого значения, так как никто у огня не обратил на меня внимания. Они с увлечением наблюдали, как один из мужчин без особого успеха пытался напоить пивом Хирама.

В отличие от комнаты внизу на чердаке было весьма холодно. Маленькое окно было открыто настежь, и студеный ветер надул в него снег. Алисия Браун лежала на нанесенном сугробе совершенно голая.

Я подошла к ней и встала, глядя на нее. Она лежала, вытянувшись и сложив руки на груди. Она дрожала, и веки ее были решительно сжаты. Очевидно, она не слышала моих шагов.

— Что, ради Бога, вы делаете? — спросила я вежливо.

Ее глаза мгновенно открылись, и она издала тихий вскрик. Потом она зажал рот рукой и резко села, уставившись на меня.

— Я слышала о многих способах вызвать выкидыш, — сказала я, беря одеяло с лежака и накидывая ей на плечи, — но замерзнуть до смерти не относится к ним.

— Если я умру, то н-не нужен н-н-никакой выкидыш, — сказала она логично. Тем не менее, она укуталась в одеяло, стуча зубами от холода.

— Едва ли это лучший способ совершить самоубийство, — сказала я, — но я не хочу критиковать вас. Хотя полагаю, вы можете пока отложить это. Мистер Мортон ждет вас в пристройке и уверяет, что не уйдет, пока не поговорит с вами. Так что думаю, вам лучше встать и одеться.

Ее глаза широко распахнулись, и она резво вскочила на ноги, но мускулы ее оцепенели от холода, она споткнулась и упала бы, если бы я не схватила ее за руку. Она больше не разговаривала, только быстро — как могла с занемевшими пальцами — оделась и завернулась в теплый плащ.

Помня о просьбе Джейми «быть острожной», я позволила ей пойти одной. Увидев ее одну, выходящую на улицу, всякий мог решить, что она пошла в уборную. Вдвоем мы вызвали бы удивление и ненужные вопросы.

Оставшись одна на темном чердаке, я завернулась в свой плащ и подошла к оконцу, чтобы подождать несколько минут, прежде чем спуститься вниз. Я услышала тихий стук закрываемой внизу двери, но с моего поста увидеть Алисию не могла. Судя по ее реакции на зов Мортона, удар ножом в сердце тому не грозил, но только небеса знают, что задумал каждый из них.

Облака полностью рассеялись, и морозный пейзаж, блестящий и призрачный под луной, протянулся передо мной. Через дорогу снежной копной стоял навес с лошадьми. Воздух изменился, как говорил Джейми, и снег от дыхания лошадей подтаял, глыбы снега скатывались с навеса и падали на землю.

Несмотря на раздражение на молодых любовников и налет комической нелепости во всей этой ситуации, я не могла не чувствовать к ним некоторую симпатию. Они были серьезны и полны друг другом.

А неизвестная жена Исайи?

Я сгорбилась, дрожа от холода даже в плаще. Мне не следует одобрять их — и я не одобряла — но кто может знать истинную жизнь в браке, кроме самих супругов. Я сама жила в стеклянном доме, чтобы бросать камни. Почти неосознанно я погладила гладкий металл золотого обручального кольца.

Прелюбодеяние. Внебрачная связь. Предательство. Позор. Слова падали в моей памяти, словно глыбы падающего снега, оставляющие маленькие темные ямы в лунном свете.

Можно, конечно, оправдываться. Я не стремилась к тому, что со мной произошло, я боролось с этим, но у меня просто не было выбора. Хотя все равно в конце у каждого есть выбор. Я сделала свой и приняла все, что последовало за ним.

Бри, Роджер, Джемми. Все дети, которые могут родиться у них в будущем. Все они оказались здесь из-за того, что я сделала свой выбор в тот день на Крейг-на-Дун.

«Ты слишком много берешь на себя», — говорил мне Фрэнк много раз. Почти всегда тоном неодобрения, подразумевая, что я делаю то, чего, по его мнению, я не должна делать. Но время от времени с добротой, желая уменьшить бремя моих забот.

Именно о доброте думала я сейчас — была ли она настоящей, или просто мой ум пытался найти утешение в этих словах? Все выбирают, и никто не знает, к какому финалу это может привести. Даже если мой выбор был виноват во многом произошедшем потом, не все зависело от него. И он принес не только вред.

Пока смерть не разлучит нас. Множество людей повторяли эти слова только для того, чтобы нарушить и предать их. Но я уверена, что ни смерть и никакой сознательный выбор не смогут уничтожить некоторые узы. К худу ли, к добру ли я любила двух мужчин, и некоторая их часть всегда будет со мной.

Самое ужасное в этой ситуации было то, что как бы искренне я не сожалела о том, что сделала, я никогда не чувствовала себя виноватой. Теперь же, когда сделанный выбор остался далеко позади, я испытала чувство вины.

Тысячу раз я извинялась перед Фрэнком, но ни разу не попросила прощения. И сейчас мне пришло в голову, что он все-таки простил меня. На чердаке было темно; единственный свет просачивался в него снизу сквозь доски пола, но он больше не казался пустым.

Я резко дернулась, отвлеченная от моих размышлений движением внизу. Две фигуры, взявшись за руки, в плащах, развивающихся за их спинами, бежали по снегу бесшумно, словно летящие олени. Они на мгновение задержались возле лошадиного загона, потом исчезли внутри.

Я высунулась в окно, опершись на подоконник и не обращая внимания на кристаллики льда под моими ладонями. Я услышала шум пробудившихся лошадей; их топот и фырканье ясно донеслись до меня по холодному воздуху. Звуки внизу в доме были слабее, хотя «ме-е» Хирама стало громче, когда тот почувствовал волнение лошадей.

Внутри снова раздался смех, на время перекрыв звуки через дорогу. Где Джейми? Я высунулась дальше, и ветер сорвал капюшон, бросая брызги ледяной влаги мне в лицо.

Он был там. Высокая темная фигура медленно брела к загону, поднимая облака белого снега. Что… но тут я поняла, что он шел следом за любовниками, специально шаркая ногами, чтобы стереть их следы.

Внезапно в загоне появилась дыра, когда часть стены из ветвей упала. В нее хлынуло облако пара, а потом появилась лошадь с двумя наездниками и отправилась на запад, сначала рысью, потом галопом. Снег был не глубок, три или четыре дюйма, и копыта лошади оставляли четкий след.

В загоне громко заржала лошадь, потом другая. Внизу раздались звуки тревоги — стуки, крики, бегущие шаги — когда мужчины стали вскакивать со своих постелей. Джейми исчез из вида.

Внезапно из загона стали выскакивать лошади, свалив стену и растаптывая упавшие ветви. Фыркая и взбрыкивая, они с ржанием уносились прочь, вращая глазами и размахивая гривами. Последний конь выскочил из навеса, подняв хвост от удара хлыстом по его крупу.

Джейми отбросил хлыст и нырнул обратно под навес как раз, когда двери дома распахнулись, осветив сцену бледно-желтым светом.

Я воспользовалась шансом сбежать вниз незамеченной. Все были снаружи, даже миссис Браун выбежала, как была, в ночном колпаке. Хирам, сильно пахнущий пивом, пьяно замекал на меня, когда я проходила мимо.

Снаружи вся дорога была полна полуодетых мужчин, бегающих туда-сюда и суматошно размахивающих руками. Я заметила в середине толпы Джейми, который тоже размахивал руками. Среди взволнованных вопросов и комментариев я уловила отдельные слова: «напугали», «пантера?», «проклятие!» и так далее.

После некоторого периода метаний и несвязных высказываний все согласились, что лошади, скорее всего, вернуться сами. Ветер сдувал снег с деревьев сплошной вуалью и залезал ледяными пальцами под одежду.

— Вы останетесь на улице в такую погоду? — довольно разумно спросил Роджер. И мужчины, единодушно решив, что никакой нормальный человек не останется — а лошади, хотя и неразумные, но вполне понимающие твари — стали постепенно расходиться по домам, ворча и дрожа от холода.

Среди последних был Джейми, он повернулся к дому и увидел меня, стоящую на пороге. Его волосы растрепались и в свете, льющемся из открытой двери, горели, словно факел. Он поймал мой взгляд, закатил к небу глаза и приподнял плечи в слабом пожатии.

Я поднесла холодные пальцы к своим губам и послала ему замороженный воздушный поцелуй.