Глава 33 Дома на рождество

— А что сделал бы ты? — спросила Брианна, осторожно поворачиваясь на узкой кровати Вемиссов и утыкаясь подбородком в выемку плеча Роджера.

— С чем?

Находясь в тепле впервые за несколько недель, наполненный до предела обедом миссис Баг и, наконец, достигнув нирваны в постели с женой, Роджер чувствовал себя приятно расслабленным и сонным.

— С Исайей Мортоном и Алисией Браун?

Роджер зевнул, выворачивая челюсть, и глубже закопался в матрац, громко зашелестевший набитой в нем шелухой. Он подумал, что весь дом слышал, чем они занимались, но его это совсем не волновало. Она вымыла голову в честь их возвращения, и теперь волосы волнами лежали на его груди, распространяя глубокий шелковистый свет в тусклом свете очага. Было только за полдень, но ставни в комнате были закрыты, давая приятную иллюзию, что они находятся в маленькой уединенной пещере.

— Я не знаю. Полагаю то же самое, что сделал твой отец, что еще? Твои волосы великолепно пахнут, — он завил ее локон вокруг своего пальца, восхищаясь его мерцанием.

— Спасибо. Я мыла их шампунем, который мама сделала из масла грецкого ореха и ноготков. Но как же бедная жена Исайи из Гранитных водопадов?

— А-а, она? Не мог же Джейми заставить Мортона вернуться к ней, даже если она этого хотела, — сказал он резонно. — И твой отец не стал бы устраивать суматоху с лошадьми, когда они убежали, если бы хотел, чтобы этого человека убили. А Брауны точно убили бы Мортона, а его шкуру прибили бы на двери сарая.

Роджер говорил со знанием дела, помня, как его встретили с оружием в Браунсвилле. Он убрал ее волосы за ухо и, подняв голову, поцеловал ее между бровей. Он мечтал об этом много дней — поцеловать это бледное гладкое место между густыми бровями. Оно походило на крошечный оазис спокойствия среди яркого вызова ее лица. Блеск ее глаз и прямая линия носа были более очаровательны, не говоря уже о подвижных бровях и широком рте, который говорил об ее уме, но они не были мирными. А он после прошедших трех недель был настроен на покой.

Он опустил голову назад на подушку, прослеживая пальцем изгиб ее рыжей брови.

— Я думаю, лучшее, что он мог сделать, это дать молодым любовникам время, чтобы оказаться в безопасности, — сказал он. — И они смогли. К утру снег превратился в грязь, и невозможно было сказать, прошел ли здесь полк медведей, не говоря уже о том, чтобы определить, куда они направились.

Он знал, что говорил — погода внезапно потеплела, снег растаял, и милиционеры вернулись домой в хорошем настроении, но грязные по уши.

Брианна вздохнула; от ее дыхания кожа на его груди покрылась приятными пупырышками. Она подняла голову, всматриваясь в него.

— Что? Я все еще грязный?

Он вымылся, но слишком поспешно, стремясь скорее поесть, но еще больше оказаться с ней в постели.

— Нет. Мне просто нравится, когда у тебя появляется гусиная кожа. Волосы на твоей груди встают, и соски тоже, — она щелкнула пальцем по одному из них, и новая волна пупырышек пробежала по его груди. Он слегка выгнул спину, потом расслабился. Нет, ему нужно спуститься вниз, заняться вечерними хозяйственными делами; он слышал, что Джейми уже вышел.

Время поменять предмет разговора. Он глубоко вздохнул, потом поднял голову от подушки, принюхиваясь к богатому аромату, просачивающемуся сквозь половицы с кухни.

— Что там готовят?

— Гуся. Точнее гусей, целую дюжину.

Ему показалось, что он уловил слабый оттенок сожаления в ее голосе.

— Это прекрасно, — произнес он, лениво проводя рукой по ее спине. Бледно-золотистый цвет покрывал ее спину и плечи там, где на них падал свет от свечи. — По какому случаю? В честь нашего возвращения?

Она подняла голову с его груди и кинула на него взгляд, или как он называл его «Взгляд». С большой буквы.

— В честь рождества, — сказал она.

— Что? — он безуспешно пытался вспомнить сегодняшнее число, но события последних трех недель совершенно стерли его ментальный календарь. — Когда?

— Завтра, идиот, — произнесла она с преувеличенной терпеливостью и, наклонившись, сделала что-то невероятно эротичное с его соском, потом поднялась с шелестящей постели и оставила его без своего блаженного тепла.

— Разве ты не видел зеленые украшения внизу, когда приехал? Лиззи и я заставили этих маленьких монстров Чизхолмов пойти с нами, чтобы нарвать еловые ветки; мы три дня делали венки и гирлянды.

Слова были несколько приглушены, поскольку она натягивала в это время рубашку, но он решил, что они звучат скорее иронически, чем сердито. Он, по крайней мере, надеялся на это.

Он сел и спустил ноги вниз, поджав пальцы, когда они соприкоснулись с холодными половицами. В их хижине возле кровати лежал плетеный коврик, но сейчас, как ему сказали, она была набита Чизхолмами. Он провел рукой по волосам, ища вдохновение, и нашел его.

— Я ничего и никого не видел, кроме тебя.

Это было правдой, а, как говорится, честность — лучшая политика. Она высунула голову в ворот рубашки и, сузив глаза, посмотрела на него, потом на ее лице расцвела медленная улыбка, когда она увидела искренность, отпечатанную во всех его чертах.

Она подошла к кровати и обняла его, окутав его голову ароматом ноготков, душистого белья и… молока. А, да, ребенок скоро захочет есть. Он обхватил ее бедра руками и прислонил на некоторое время голову между ее грудей.

— Извини, — сказал он приглушенным голосом. — Я совсем забыл. Я бы привез тебе и Джему подарки, если бы помнил.

— Какие? Половинку шкуры Исайи Мортона? — она рассмеялась и отступила, приглаживая волосы. Она носила фигурный браслет, который он подарил ей в один из прошлых сочельников, и свет очага вспыхнул на серебре, когда она подняла руку.

— Да. Ты могла бы сделать из нее переплет для книги или пару башмачков для Джема.

Поездка домой была длинной; мужчины и лошади преодолевали усталость, стремясь домой. Он чувствовал себя бескостным, и ему не нужен был иной подарок, чем снова залезть с нею в кровать, крепко обняться и скользнуть в приятные глубины забытья и любовных снов. Однако долг звал; он зевнул, проморгался и с усилием встал.

— Значит, на ужин гуси? — спросил он, присаживаясь на корточки и роясь в груде затвердевшей от грязи одежды, которую он сбросил на пол, торопясь в постель. У него должна быть где-то чистая рубашка, но он не имел понятия, где ее искать сейчас, когда в их хижине поселились Чизхолмы, а Брианна и Джем жили в комнате Вемиссов. Хотя нет никакого смысла одеваться в чистое только для того, чтобы пойти убираться в коровнике и кормить лошадей. Он побреется и переоденется перед ужином.

— Угу. Для завтрашнего рождественского обеда миссис Баг жарит половину борова в яме на улице. Я вчера настреляла гусей, и она захотела использовать их сегодня. Мы надеялись, что вы будете дома вовремя.

Он взглянул на нее, уловив тот же самый странный оттенок в ее голосе.

— Тебе не нравится гусятина? — спросил он. Она посмотрела вниз на него со странным выражением.

— Я никогда не ела гусятину, — ответила она. — Роджер?

— Да?

— Я просто подумала, знаешь ли ты…

— Я знаю что?

Он двигался в замедленном темпе, все еще обернутый в приятный туман усталости и любовных ласк. Она надела платье, причесала волосы и собрала их в аккуратный калач на шее; за это время он только вырыл из кучи свои чулки и бриджи. Он рассеяно встряхнул бриджи, и град высохших комочков грязи застучал по полу.

— Что ты делаешь? Что с тобой? — вспыхнув от внезапного раздражения, она выхватила у него бриджи. Толкнув ставни, она высунулась наружу и стала яростно выбивать их о подоконник, потом, закончив, бросила штаны в его направлении. Он нырнул, чтобы поймать их.

— Эй! В чем дело? Что с тобой?

— В чем дело? Ты раскидал грязь по всему полу, и говоришь, что со мной?

— Извини, я не подумал…

Она издала звук глубоко в горле, не очень громкий, но угрожающий. Подчиняясь исконному мужскому инстинкту, Роджер быстро сунул ногу в гачу. Независимо от того, что могло произойти, ему лучше встретить это с надетыми брюками. Он вздернул их, быстро говоря:

— Послушай, я сожалею, что не подумал о наступающем рождестве. Но было столько серьезных дел, я забыл. Я все исправлю. Возможно, когда мы поедем в Кросс-Крик на свадьбу твоей тети…

— К черту рождество!

— Что? — он остановился, не застегнув до конца бриджи. Наступали зимние сумерки, и в комнате было темно, но даже при свечах он мог видеть, как лицо ее покраснело.

— К черту рождество! К черту Кросс-Крик, и черт побери тебя! — она придала вес последним словам, запустив в него деревянной мыльницей, которая пролетела мимо его левого уха и врезалась в стену позади него.

— Ты с ума сошла!

— Не говори так со мной!

— Но ты…

— Ты и твои серьезные дела! — ее рука ухватила большой фарфоровой кувшин, и он напрягся, готовясь нырнуть, но она передумала и опустила руку.

— Я провела весь прошлый месяц, по уши в стирке и детском дерьме, среди визжащих женщин и ужасных детей, в то время как ты занимался «серьезными делами». А потом появляешься ты в грязной одежде и топчешь грязными ногами чистый пол, даже не заметив этого! Ты хотя бы представляешь, как трудно выскоблить этот сосновый пол, ползая на четвереньках? С щелоком! — она махнула перед ним своими руками, но слишком быстро, чтобы он смог заметить, покрыты ли они зияющими ранами, стерты ли до самых запястий или просто покраснели.

— И ты даже не захотел посмотреть на своего сына и не поинтересовался, как он. А он научился ползать, я хотела показать тебе, но ты думал только про постель и даже не побрился…

Роджер чувствовал себя так, словно его засасывало в лопасти гигантского вентилятора. Он поцарапал свою короткую бородку, чувствуя себя виноватым.

— Я… э… подумал, что ты хотела…

— Я хотела! — она топнула ногой, поднимая облачко пыли от раскрошившейся грязи. — Но дело совсем не в этом!

— Хорошо, — он нагнулся, чтобы поднять рубаху, бдительно следя за ней. — Ты сердишься, что я не заметил вымытые полы, да?

— Нет!

— Нет, — повторил он, глубоко вздохнул и попробовал еще раз. — Значит, потому что я забыл про рождество?

— Нет!

— Ты сердишься от того, что я хотел заняться с тобой любовью, даже если сама хотела этого?

— Нет! Заткнись сейчас же!

Роджеру страшно хотелось последовать ее совету, но необходимость добраться до сути проблемы заставила его продолжать.

— Но я не понимаю, почему…

— Я знаю, что ты не понимаешь! В этом-то и дело!

Она развернулась на голых пятках и промаршировала к сундуку возле окна. Откинув крышку с громким стуком, она начала рыться в нем, фыркая и ворча.

Роджер открыл рот и снова закрыл, натягивая грязную рубаху через голову. Он чувствовал себя одновременно и раздраженным, и виноватым. Плохая комбинация ощущений. Он закончил одеваться в атмосфере напряженной тишины, рассматривая — и отклоняя — возможные замечания и вопросы, которые, как ему казалось, могли только вызвать дальнейшее обострение ситуации.

Она нашла чулки, натянула их на ноги короткими резкими движениями и сунула ноги в разбитые сабо. Теперь она стояла возле открытого окна, глубоко вдыхая воздух, как если бы собиралась выполнять дыхательные упражнения.

Ему хотелось сбежать, пока она смотрит в другую сторону, но он не мог просто так оставить эту ситуацию, в чем бы, черт побери, она не заключалась. Он все еще ощущал чувство близости, которое они разделяли меньше четверти часа назад, и не мог поверить, что оно просто испарилось в никуда.

Он медленно приблизился к ней и положил руки на ее плечи. Она не развернулась и не пнула коленом ему между ног, и потому он рискнул поцеловать ее в шею.

— Ты собиралась спросить у меня что-то о гусях.

Она глубоко вздохнула и слегка прислонилась к нему. Ее гнев исчез также быстро, как и появился, и Роджер остался ошеломленным, но с чувством большого облегчения. Он обнял ее за талию и притянул ближе к себе.

— Вчера, — сказала она, — миссис Аберфельд сожгла булочки на завтрак.

— О, да?

— Миссис Баг обвинила ее в том, что она больше уделяла внимания ленточкам своей дочери, чем тому, что делала. И вообще о чем она думала — сказала миссис Баг — положив чернику в тесто?

— Почему нельзя класть чернику в тесто?

— Я понятия не имею. Но миссис Баг считает, что не нужно. А потом Билли МакЛеод упал с лестницы, и мы не могли найти его мать. Она пошла в уборную и застряла в…

— Что?

Миссис МакЛеод была низенькой, но довольно упитанной женщиной, и обладала внушительной задней частью — словно два пушечных ядра в мешковине — так что представить этот несчастный случай было легко. В груди у Роджера забулькал смех. Он мужественно попытался задушить его, но тот вышел через нос в виде болезненного фырканья.

— Мы не должны смеяться над ней, у нее были занозы.

Несмотря на упрек, сама Брианна дрожала от смеха, и голос ее прерывался.

— Христос! И что потом?

— Ну, Билли вопил; он ничего не сломал, но довольно сильно стукнулся головой, а миссис Баг с криками выскочила из кухни, размахивая метлой, потому что подумала, что на нас напали индейцы. Миссис Чизхолм пошла искать миссис МакЛеод и тоже стала орать из уборной… и тут послышался гогот гусей. Миссис Баг поглядела на потолок, выпучила глаза и как заорет: «Гуси!», все сразу перестали вопить, а она побежала в папин кабинет и вернулась с дробовиком, который сунула мне.

Высказав это, Брианна немного расслабилась, она шмыгнула носом и прислонилась к нему.

— Я была так рассержена, что мне действительно хотелось убить кого — нибудь. Гусей было много. Ты видел, как они летят в небе?

Роджер видел. Темный клин, слегка колеблющийся в верховом ветре, прокладывал путь через зимнее небо. Он слышал их зов, порождающий в сердце странное чувство одиночества, и жалел, что ее не было рядом с ним.

Все выскочили на улицу. Дикие дети Чизхолмов и несколько полудиких собак Чизхолмов бегали среди деревьев с криками и лаем, подбирая упавших птиц, пока Брианна стреляла и перезаряжала ружье так быстро, как могла.

— Одна из собак схватила гуся, а Тоби попытался отобрать его, но собака укусила его, и он стал бегать по двору и кричать, что ему откусили палец. Никто не мог остановить его, чтобы посмотреть, но кровь текла сильно. И мамы не было, а миссис Чизхолм ушла на ручей вместе с близнецами.

Она снова напряглась, и он увидел, что краска залила ее шею. Он обнял ее сильнее.

— И что, палец у него был откушен?

Она глубоко вздохнула, потом оглянулась на него через плечо; краска немного спала с ее лица.

— Нет. Даже кожа на пальце не была прокушена. Это была гусиная кровь.

— Ладно, но ты справилась, ведь так? Кладовая полна мяса, палец на месте, и дом все еще стоит.

Он говорил это в шутку и удивился, почувствовав, как она издала серию глубоких вздохов, когда напряжение выходило из нее.

— Да, — сказала она, и в ее голосе ясно звучало чувство удовлетворения. — Я справилась. Все на месте и все сыты. С минимальным количеством крови, — добавила она.

— Ну, как говорится, нельзя приготовить омлет, не разбив яйца, да? — он рассмеялся и нагнул голову, собираясь поцеловать ее, но вспомнил про свою бороду. — О, извини. Мне нужно пойти и побриться, да?

— Нет, — она повернулась к нему, когда он освободил ее, и провела кончиком пальца по его челюсти. — Мне даже нравится твоя борода. И ты можешь побриться позже, не так ли?

— Да, конечно, — он нагнул голову и поцеловал ее мягко, но основательно. Значит, дело было в этом? Она только хотела, чтобы он оценил ее управление домом? Если так, то она заслужила признание. Он и так знал, что она в их отсутствие не сидела у колыбели, напевая песни Джемми, но он не ожидал никакого кровопролития.

Запах ее волос и мускусный аромат ее тела окружали его, но глубоко вдохнув воздух, он понял, что в комнате также пахло можжевельником и бальзамом и еще свечным воском. Не одна, а целых три свечи горели в подсвечнике. Обычно она экономила дорогие свечи и использовала масляную лампаду, но сейчас вся комната пылала мягким золотистым светом. И он осознал, что этот свет сопровождал их занятие любовью, оставив в его памяти ее кожу цвета слоновой кости и золота на открытых местах, и темно-красную и пурпурную в затененных, а также его собственную темную кожу по контрасту с ее бледностью.

Пол блестел чистотой — или когда-то блестел — сосновые доски были выскоблены, в углах лежали веточки засушенного розмарина. Он уголком глаза заметил кровать и увидел, что она была застелена свежими простынями и новым одеялом. Она готовилась к его возвращению домой, а он ворвался сюда переполненный своими приключениями, ожидая похвалы за то, что вернулся живой, и не видя ничего, ослепленный желанием почувствовать ее тело под собой.

— Эй, — мягко произнес он ей в ухо. — Я, может быть, дурак, но я люблю тебя.

Она вздохнула, скользнув по его грудной клетке своими грудями, теплыми даже сквозь ткань рубашки и платья. Они были наполнены молоком, но еще не разбухли.

— Да, ты дурак — сказала она, — но я тоже люблю тебя. И я рада, что ты дома.

Он засмеялся и отступил. Над окном была прикреплена ветвь можжевельника с сине-зелеными ягодами. Он оторвал от нее веточку, поцеловал и вставил в вырез ее платья, как знак примирения и извинения.

— Счастливого рождества. А теперь, что насчет гусей?

Она с легкой улыбкой положила ладонь на веточку, потом улыбка ее исчезла.

— О, ну, это не важно. Просто…

Он, проследив ее взгляд, обернулся и увидел листок бумаги на умывальнике.

Это был рисунок, сделанный древесным углем: на фоне бурного неба дикие гуси боролись с ветром над согнутыми непогодой деревьями. Рисунок был замечательный и порождал в сердце то же самое чувство, которое он ощущал, когда слушал крики гусей — полурадость, полугрусть.

— Счастливого рождества, — сказала Брианна мягко сзади него. Она подошла и стояла рядом, обняв его руку.

— Спасибо. Это… Боже, Бри, ты прелесть.

Конечно, она прелесть. Он нагнулся и глубоко поцеловал ее, стремясь избавиться от чувства тоски, навеваемой рисунком.

— Погляди на другой, — она немного отстранилась от него, не отпуская его руки, и кивнула на умывальник.

Он не понял, что рисунков была два. Второй рисунок стоял позади первого.

Он был великолепен, великолепен настолько, что кровь в его сердце застыла. Он был также нарисован древесным углем, в тех же черно-бело-серых тонах. В первом рисунке она показала бурное небо и выразила стремление и смелость, борьбу и надежду среди пустоты воздуха и шторма. Во втором она показала неподвижность.

Это был мертвый гусь, подвешенный за ноги, с распростертыми крыльями. Шея вытянута, и клюв открыт, словно и в смерти он стремился в полет и звал своих товарищей. Линии тела были изящны, перья, клюв и пустые глаза тщательно прорисованы. Он никогда в жизни не видел ничего красивее и безрадостнее.

— Я нарисовала его вчера ночью, — сказала она тихо. — Все спали, а я не могла.

Она взяла подсвечник со свечой и беспокойно бродила по переполненному дому, потом, несмотря на холод, вышла наружу в поисках уединения — если не спокойствия — в холодной темноте двора. В коптильне она увидела висящих гусей, освещенных светом тлеющих угольков; ее поразила их красота с их ясным черно-белым оперением на фоне закопченной стены.

— Я пошла и убедилась, что Джемми крепко спит, потом принесла мой этюдник вниз и рисовала, пока мои пальцы не занемели от холода так, что не смогли держать уголь. Это лучший рисунок из всех, — она кивнула на картину, думая о чем-то своем.

Впервые он увидел голубые тени на ее лице и вообразил ее совершенно одну поздно ночью, рисующую мертвых гусей при свечах. Он потянулся обнять ее, но она отвернулась, направившись к окну.

Теплая погода кончилась, сменившись ледяным ветром, который лишил деревья остатков листьев, а срываемые им желуди и каштаны стучали по крыше, словно картечь. Он последовал за ней и, потянувшись мимо ее плеча, закрыл ставни, оставляя пронизывающий ветер снаружи.

— Па рассказывал мне истории, когда я была… когда я ждала Джемми. Я не особо обращала внимания, — уголок ее рта дернулся, — но кое-что запомнила.

Она повернулась к нему, прислонившись к ставням и схватившись руками за подоконник за спиной.

— Он говорил, что когда охотник убивает серого гуся, он должен подождать над его телом, потому что серые гуси образуют пару на всю жизнь, и если вы убьете одного, другой будет оплакивать его до смерти. Нужно подождать немного, и когда появится вторая половина, убить его тоже.

Ее глаза были темны, но огонь от свечи вспыхивал синими искрами в их глубине.

— Я думаю, это так со всеми гусями? Не только с серыми? — она кивнула на рисунок.

Он дотронулся до нее и кашлянул. Ему хотелось успокоить ее, но не ценой простой лжи.

— Возможно. Я не знаю наверняка. Ты беспокоишься о парах гусей, которых застрелила?

Мягкие бледные губы сжались, потом расслабились.

— Не беспокоюсь. Только… я не могла не думать об этом. О них, летящих в одиночестве. Тебя не было, и я не могла не думать… то есть я знала, что ты в порядке, но в следующий раз все может пройти не так хорошо. В общем, не обращай внимания. Это так глупо с моей стороны.

Она двинулась мимо него, но он обнял ее и крепко прижал к себе, так чтобы она не могла видеть его лица.

Он знал, что он абсолютно не нужен ей в повседневной жизни — ни для того, чтобы косить сено, пахать землю или охотиться. Если нужно, она все могла сделать сама или найти другого человека. И все же… эта история с дикими гусями показала, что она нуждается в нем, и она оплакивала бы его потерю. Возможно всю жизнь. В его теперешнем настроении это знание показалось ему самым большим подарком.

— Гуси, — произнес он приглушенным голосом, уткнувшись в ее волосы. — Наши соседи держали гусей, когда я был маленьким. Большие белые ублюдки. Их было шестеро в банде, и они терроризировали всех собак и весь народ в округе.

— И тебя тоже? — ее дыхание щекотало кожу на его ключице.

— О, да. Все время. Когда мы играли на улице, они набрасывались на нас с гоготом, клевали и били крыльями. Когда мне хотелось выйти поиграть с товарищами в сад, миссис Грэхем приходилось прогонять гусей в их двор метлой.

— Однажды утром, когда приехал молочник, они набросились на него и напугали своим шумом и криком его лошадь, она рванула и растоптала двоих гусей в лепешку. Это было такое событие для всех детей на нашей улице.

Она рассмеялась ему в плечо, немного потрясенно, но весело.

— Что произошло потом?

— Миссис Грэхем подобрала их, ощипала, и у нас всю неделю был пирог с гусятиной, — легко сказал он, потом выпрямился и улыбнулся ей. Она подняла голову и улыбнулась ему в ответ. — Это все, что я знаю о гусях. Они злые ублюдки, но у них вкусное мясо.

Он повернулся и подобрал грязное пальто с пола.

— Ну, ладно. Давай я помогу твоему па с хозяйственными работами, а потом я хочу посмотреть, как ты научила моего сына ползать.

Глава 34 Талисман

Я коснулась кончиком пальца белой мерцающей поверхности, потом потерла пальцы, пробуя консистенцию.

— Ничего нет на свете жирнее, чем гусиный жир, — сказала я с одобрением, вытерла пальцы о передник и взяла большую ложку.

— Ничего нет лучше для поджаристой корочки у выпечки, — согласилась миссис Баг. Она привстала на цыпочки, ревниво следя, как я разливаю жир из кастрюли в два больших глиняных кувшина — один для кухни, второй для моей хирургии.

— На Хогманай [206]у нас будет прекрасный пирог из оленины, — сказала она, прикрыв глаза от предвкушения. — И хаггис, и суп из оленьей голени, и овсянка… и большой пирог с изюмом, джемом и взбитыми сливками на сладкое!

— Замечательно, — пробормотала я. Мои собственные планы относительно гусиного жира включали мазь из сарсапарели и паслена для ожогов и потертостей, ментоловые мази от заложенного носа и воспаления бронхов, и что-нибудь успокаивающее и приятно пахнущее против детской сыпи — лучше с лавандой и растертыми листьями бальзамина.

Я мельком оглянулась в поисках Джемми; он стал ползать всего несколько дней назад, но уже мог развивать удивительно большую скорость, особенно если никто не смотрел. Однако сейчас он мирно сидел в углу, с увлечением грызя деревянную лошадку, которую ему в качестве рождественского подарка вырезал Джейми.

Будучи христианами, а многие из них католиками, горные шотландцы, тем не менее, рассматривали рождество как религиозный обряд, а не как основной праздник. Имея очень мало священников любого толка, они проводили его как обычное воскресенье, хотя с обильной едой и с обменом маленькими подарками. Моим подарком от Джейми была большая деревянная ложка, которой я сейчас пользовалась, с ручкой, вырезанной в виде листа мяты. Я подарила ему новую рубашку с кружевами под горловиной для торжественных случаев; его старая рубашка износилась почти до дыр.

Проявив предусмотрительность, миссис Баг, Брианна, Марсали, Лиззи и я изготовили огромное количество ирисок, которые мы распределили в качестве рождественских подарков все детям, находящимся в пределах слышимости. Как бы конфеты ни повлияли на их зубы, они имели одно благоприятное для нас воздействие — рты детей были склеены на долгий период, и взрослые насладились довольно мирным рождеством. Даже разговорчивый Герман издавал только мелодичное бульканье.

Однако Хогманай — это совершенно другое дело. Бог знает, из каких языческих глубин возник этот шотландский новогодний праздник, но он отмечался с большим размахом, и потому я спешила приготовить как можно больше лекарственных средств, а Джейми отправился к ручью виски выяснить, в каких бочонках виски достаточно настоялся, чтобы не отравить им людей.

После того, как жир был выбран, на дне кастрюли осталось достаточно темного бульона с кусочками кожи и мяса. Я видела, как миссис Баг смотрела на него, предвкушая какой соус сделает из этого бульона.

— Половину, — сурово произнесла я и потянулась за очередным кувшином.

Она не стала спорить, просто пожала круглыми плечами и откинулась на стуле.

— Что вы собираетесь с ним делать? — спросила она с любопытством, наблюдая, как я обвязываю горло кувшина куском марли. — Жир, да, он нужен для мазей. А бульон полезен для тела с лихорадкой или для живота, это конечно, но он долго не хранится, вы же знаете, — она с предупреждением приподняла редкую бровь на тот случай, если я не знала. — Оставьте его больше, чем на два дня, и он станет синим от плесени.

— Надеюсь, что это так, — сказала я, выливая бульон на марлю. — Я только что заложила с этой целью партию хлеба и хочу посмотреть, будет ли плесень расти на бульоне.

По выражению ее лица я могла видеть — она опасается, что моя мания к гнилой пище расширяется и вскоре может захватить всю кухню. Ее глаза, темные от подозрений, метнулись к ящику для продуктов, потом назад ко мне.

Я опустила голову, скрывая улыбку, и увидела Адсо, который стоял на скамье на задних лапах, положив передние на край стола, и зачаровано следил за моей ложкой.

— О, ты тоже хочешь бульона? — я достала блюдце с полки и заполнила его жидкостью с кусочками гусиного мяса.

— Это из моей половины, — успокоила я миссис Баг, но она энергично затрясла головой.

— Ничего подобного, миссис Фрейзер, — сказала она. — Маленький красавчик за два дня поймал шесть мышей, — она нежно улыбнулась Адсо, который спрыгнул вниз и уничтожал бульон так быстро, как позволял его маленький розовый язычок. — Этот котенок получит все, что захочет у моего очага.

— О, вот как? Великолепно. Может он поохотится в моем хирургическом кабинете?

Нас буквально атаковали полчища мышей, которые с холодами перебрались в дом; они носились вдоль плинтусов не только ночью, но и средь бела дня, выпрыгивали внезапно из буфетов, являясь причиной кратковременных остановок сердца и разбитых тарелок.

— Вообще-то, трудно винить мышей, — заметила миссис Баг, бросив на меня быстрый взгляд. — Они идут туда, где есть пища.

Бульон просочился сквозь марлю, оставив гущу, которую я соскоблила и положила в блюдце Адсо, потом зачерпнула новую порцию бульона.

— Да, — сказала я спокойным голосом, — но мне нужен плесневой грибок. Это лекарство, и я…

— О, да, конечно, — поспешно перебила она меня. — Я знаю это.

В ее голосе не было и оттенка сарказма, что меня удивило. Она поколебалась, потом полезла в просторный карман своей юбки.

— В Отчерлони был один человек; там у нас был дом, у Арча и меня, в деревне. Он был колдуном, этот Джонни Хоулат, и народ боялся его, но ходил к нему. Некоторые днем за травами и другими лечебными средствами, а некоторые по ночам, чтобы купить различные заговоры. Вы знаете, такого сорта людей? — она бросила на меня осторожный взгляд, и я несколько неопределенно кивнула головой.

Я знала подобных людей. Некоторые горские лекари имели дело не только с лечебными средствами, но и с ворожбой, продавая приворотные зелья, средства от бесплодия… заговоры для сглаза. Холодная струйка прокатилась по моей спине, оставив слабое неуютное чувство, будто там проползла улитка.

Я сглотнула, вспомнив маленький пучок тернистых растений, тщательно перевязанный красной и черной нитями. Положенный под мою подушку ревнивой девочкой по имени Лаогера и купленный у ведьмы по имени Джейлис Дункан. Ведьмы, как и я.

Не на это ли намекала миссис Баг? Она задумчиво наблюдала за мной, ее обычная говорливость совершенно исчезла.

— Он был маленьким грязным человечком, этот Джонни Хоулат. У него не было женщин, чтобы ухаживать за ним, и в его избушке страшно воняло, и от него тоже, — она внезапно вздрогнула, несмотря на очаг за ее спиной.

— Люди иногда видели, как он бродил по лесу или на пустошах и ковырялся там в земле. Он находил сдохших животных и забирал домой их кожу, копыта, кости и зубы, чтобы делать из них амулеты. Он носил старую рубаху, и иногда, когда он спускался вниз, люди видели, что под рубахой что-то вздувалось, при этом сквозь ткань сочилась кровь или что-то еще.

— Звучит не очень приятно, — произнесла я, не отрываясь от работы, пока очищала марлю и снова наливала бульон. — Но люди шли к нему, тем не менее?

— А никого больше и не было, — сказала она просто, и я взглянула на нее. Ее темные глаза, не мигая, смотрели в мои, а рука что-то перебирала в кармане.

— Я не знала сначала, — сказала она, — что Джонни использует землю с кладбищ, растертые в пыль кости и куриную кровь, и все такое прочее. Но вы, — она глубокомысленно кивнула мне головой в безупречно белом керче, — вы другая.

— Спасибо, — сказала я, немного позабавленная и растроганная. Это было большим комплиментом от миссис Баг.

— Но заплесневелый хлеб, — добавила она, поджав губы, — и этот языческий амулет в вашем кабинете. Это так, да? Вы колдунья, как Джонни?

Я колебалась, не зная, что сказать. Память о Крейнсмуире была ярка в моей памяти, словно с тех пор не прошло много лет. Меньше всего мне хотелось, чтобы миссис Баг распространяла слухи, что я ведьма. Меня итак временами называли колдуньей. Я не особо беспокоилась о судебном преследовании в качестве ведьмы — не здесь и не теперь. Но иметь репутацию целительницы — одно, а когда люди приходят к тебе, чтобы просить заговоры…

— Не совсем, — сказала я сдержанно. — Просто я знаю немного о растениях. И о хирургии. Но я ничего не знаю о заговорах и заклинаниях.

Она удовлетворенно кинула, словно я подтвердила ее подозрения вместо того, чтобы их развеять.

Прежде чем я смогла продолжить, с пола раздался звук, похожий на шипение раскаленной сковородки, облитой водой, за которым последовал громкий визг. Джемми, устав от игрушки, бросил ее и подполз к блюдцу Адсо. Котенок, не желающий делиться едой, зашипел на ребенка и испугал его. В свою очередь вопль Джемми напугал Адсо, и тот нырнул под скамейку, из-под которой виднелся только кончик его розового носа и торчащие усы.

Я взяла Джемми на руки и вытерла ему слезы, миссис Баг порылась на тарелке, где лежали остатки гусятины, и вытащила кость ноги с белым блестящим хрящом на конце.

— Вот, малец, — она соблазнительно помахала костью перед носом Джемми. Он сразу же прекратил орать и, схватив кость, затолкал ее в рот. Миссис Баг взяла другую кость поменьше от крыла, на которой все еще были остатки мяса, и положила ее в блюдце.

— А это для тебя, парень, — сказала она в темноту под лавкой. — Но не набивай живот слишком сильно, оставь место для маленьких мышек, да?

Она возвратилась к столу и начала складывать кости в мелкую кастрюлю.

— Я поджарю их для супа, — сказала она, потом, не меняя тона и не поднимая глаз, произнесла: — Я ходила к нему однажды, к Джонни Хоулату.

— Вы? — я села, усадив Джемми на колени. — Вы болели?

— Я хотела ребенка.

Я не знала, что сказать, и сидела, не двигаясь, слыша, как капает бульон сквозь марлю, пока она не сложила кости и не понесла кастрюльку к очагу.

— Я выкинула четыре раза за год, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Вы не поверите, глядя на меня сейчас, но я была только кожа и кости, лицо, как сыворотка, а мои груди висели, как тряпки.

Она поставила кастрюльку на огонь и закрыла ее.

— И я взяла деньги, все, какие у нас были, и пошла к Джонни Хоулату. Он взял деньги и налил воду в горшок. Он посадил меня по одну сторону от горшка, сам сел по другую, и так мы сидели долгое время, он глядел на воду, а я на него.

— Наконец, он встал и пошел вглубь хижины. Было темно, и я не видела, что он делал, но он рылся там и что-то бормотал себе под нос, и наконец, вернулся назад и вручил мне амулет.

Миссис Баг вернулась к столу и очень мягко погладила шелковистую голову Джемми.

— Он сказал мне, Джонни Хоулат, что этот амулет закроет мою матку и сохранит ребенка внутри, пока не настанет время родов. Но он видел одну вещь в воде и должен мне сказать. Если я рожу живого ребенка, мой муж умрет, так он сказал. То есть, значит, он дает мне амулет и заклинание, а дальше мой выбор. И кто может сказать, что это не справедливо, а?

Ее короткий, распухший от работы палец скользнул по щеке Джемми; тот, занятый новой игрушкой, не обратил на это никакого внимания.

— Я носила амулет в кармане целый месяц, а потом убрала его.

Я положила ладонь на руку женщины и сжала ее. Не было никаких звуков, кроме сопения ребенка и скворчания костей в кастрюле. Она стояла неподвижно некоторое время, потом убрала свою руку и затолкала ее в карман. Оттуда она вытащила маленький предмет и положила на стол рядом со мной.

— Я не смогла заставить себя выбросить его, — сказала она, без выражения глядя на амулет. — В конце концов, он стоил мне трех серебряных пени. И он достаточно маленький и легкий, чтобы можно было забрать его с собой, когда мы уезжали из Шотландии.

Это был маленький камень бледно-розового цвета, испещренный от времени серыми прожилками. Он был вырезан в стилизованной форме беременной женщины: ничего кроме огромного живота, объемных грудей и ягодиц, с парой коротких ног без ступней. Я видела такие фигурки прежде в музеях. Сделал ли ее Джонни Хоулат сам? Или нашел во время своих рысканий в лесах и пустошах изделие гораздо более древних времен?

Я мягко коснулась фигурки, думая о том, что независимо от того кем Джонни Хоулат был, или что он видел в горшке с водой, без сомнения, он был достаточно проницательным, чтобы увидеть любовь между Арчем и Мурдиной. Действительно было ли легче для этой женщины отказаться от надежды иметь ребенка, считая это благородной жертвой во имя любимого мужа, чем страдать и винить себя за постоянные выкидыши? Возможно, Джонни Хоулат был колдуном, но психологом он был точно.

— Возможно, — сказала миссис Баг просто, — вы найдете девушку, которой он понадобится. Жалко, если он пропадет впустую, да?

Глава 35 Хогманай

Год заканчивался ясной холодной ночью, украшенной бриллиантовой луной, которая высоко поднялась на фиолетово-черном своде неба и затопила своим ясным светом долины и склоны гор. Это было хорошо, учитывая то, что люди со всего Риджа — а некоторые из еще более отдаленных мест — явились отметить Хогманай в «Большом доме».

Мужчины вынесли все, что можно, из большого сарая и вымели мусор граблями, подготовив пол для танцев. Джиги, рилы, стратспеи и многие другие танцы, названия которых я не знала, но очень веселые, сменяли друг друга под светом ламп, заправленных медвежьим жиром, под звуки визгливой скрипки Эвана Линдсея, завывания деревянной флейты его брата Мурдо и ритмичные удары бойрана Кенни.

Старый отец Турло Гатри принес небольшую локтевую волынку, которая выглядела такой же ветхой, как он сам, но производила приятное басовитое гудение. Мелодия, издаваемая ею, иногда совпадала с интерпретацией Линдсеев, иногда нет, но общий эффект был вполне удовлетворительный, а виски и пива к этому времени было выпито достаточно, чтобы этот небольшой диссонанс кого-либо волновал.

После двух часов танцев я решила, что теперь поняла, почему слово «рил» имеет также значение «шататься от опьянения». Даже без всякого алкоголя танец мог вызвать головокружение, а после выпитого виски я чувствовала, что кровь в моей голове вращалась, как вода в стиральной машинке. После одного из танцев я, шатаясь, прислонилась к подпорке сарая и закрыла один глаз в надежде избавиться от головокружения.

Со стороны закрытого глаза я почувствовала подталкивание локтем и, открыв его, увидела Джейми с двумя кружками. Разгоряченная и измученная жаждой, я не имела ничего против, чтобы чего-нибудь выпить. К счастью, это оказался сидр, и я с радостью проглотила его.

— Если ты будешь пить такими темпами, то скоро свалишься, сассенах, — сказал он, расправляясь со своим сидром так же быстро. Он раскраснелся и вспотел от танцев, но его глаза искрились, когда он смотрел на меня.

— Чепуха, — ответила я. С сидром в качестве балласта сарай перестал кружиться передо мной, и я почувствовала себя бодрой. — Сколько здесь человек, как ты думаешь?

— Шестьдесят восемь, когда я считал в последний раз, — он прислонился к столбу рядом со мной, рассматривая бурлящую толпу с чувством глубокого удовлетворения. — Хотя они постоянно входят и выходят, так что я не могу быть совершенно уверенным. И я не считал маленьких детей, — добавил он, сдвинувшись немного, чтобы пропустить трех мальчишек, которые с хихиканьем промчались мимо нас.

Охапки сена были сложены вдоль стен сарая, где, свернувшись, словно множество котят, лежали дети, слишком маленькие, чтобы бодрствовать в это время. В свете фонаря я уловила шелковистый блеск красного золота; завернутый в одеяло, Джемми крепко спал, блаженно игнорируя шум. Я видела, как Брианна вышла из круга танцующих, чтобы проверить его, и быстро вернулась назад. Роджер, темный и улыбающийся, протянул ей руку, она взяла ее, смеясь, и они нырнули в толпу танцоров.

Люди входили и выходили, особенно группы молодых людей и пары влюбленных. Подмораживало; снаружи стоял бодрящий морозец, но холод делал прикосновения теплых тел еще более привлекательными. Один из старших мальчиков МакЛеодов прошел мимо нас в обнимку с совсем еще юной девочкой, по-видимому, одной из внучек старого мистера Гатри; их у него было трое, и все похожие друг на друга. Джейми сказал им что-то на гэльском, от чего уши парня покраснели, а розовое от танца лицо девушки стало бордовым.

— Что ты сказал им?

— Это непереводимо, — сказал он и положил руку на мою поясницу. Он горел от жара и виски и светился от радости, глядеть на него доставляло радость моему сердцу. Он увидел это и улыбнулся мне; его рука жгла мою кожу даже сквозь одежду.

— Ты не хочешь выйти на улицу, сассенах? — спросил он низким и полным намека голосом.

— Ну, если ты хочешь… да, — ответила я. — Но не прямо сейчас.

Я кивком головы указала ему за плечо. Он повернулся к группе пожилых леди, сидящих на скамье возле противоположной стены и рассматривающих нас с пристальным любопытством ворон. Джейми махнул им и улыбнулся, заставив их покраснеть и захихикать, потом повернулся ко мне со вздохом.

— Хорошо. Немного погодя, может быть, после первого гостя. [207]

Последний танец закончился, и волна людей хлынула к бочонку с сидром в дальнем углу сарая, где властвовал мистер Вемисс. Танцоры собрались вокруг него, как рой измученных жаждой ос, так что видна была только его макушка с почти белыми под светом фонарей волосами.

Я оглянулась в поисках Лиззи — убедиться, что она наслаждается праздником. Да, праздник, явно, доставлял ей удовольствие, она сидела на копне сена, окруженная четырьмя или пятью неуклюжими молодыми людьми, которые вели себя так же, как танцоры вокруг бочонка с сидром.

— Кто вон тот большой парень? — спросила я Джейми, указывая кивком головы. — Я его не узнаю.

Он осмотрелся, слегка прищурив глаза.

— О, — сказал он, расслабляясь, — это Джейкоб Шнелл. Он из Салема и явился сюда с Мюллерами.

— Действительно.

Путешествие из Салема было довольно длительным — почти тридцать миль. Я задалась вопросом: только ли праздник привлек его. Я поискала взглядом Тома Мюллера, которого про себя наметила, как возможного жениха для Лиззи, но не увидела его.

— Ты знаешь что-нибудь об этом Шнелле? — спросила я, критически рассматривая парня. Он был на год или два старше других юношей, крутившихся возле Лиззи, и весьма высокий. «Некрасивый, но выглядит приятно», — подумала я. С крупными костями и намечающимся утолщением в середине, которое в среднем возрасте разовьется в солидное брюшко.

— Я не знаю самого парня, но я встречал его дядю. Думаю, это приличная семья, его отец — сапожник.

Мы автоматически посмотрели на его ботинки, не новые, но очень хорошего качества с оловянными пряжками, большими и квадратными согласно германской моде.

Молодой Шнелл, казалось, имел преимущество перед другими; он близко наклонился к Лиззи и что-то говорил ей. Она сосредоточено смотрела на него, слегка нахмурив светлые брови, пытаясь разобрать, что он говорит. Наконец, она поняла его, и ее лицо расслабилось, осветившись улыбкой.

— Вряд ли, — Джейми покачал головой, наблюдая за ними с немного хмурым видом. — Лютеранская семья. Они не позволят парню жениться на католичке. И потом, сердце бедного Джозефа будет разбито, если он отпустит девушку так далеко.

Отец Лиззи был глубоко привязан к ней и, испытав однажды расставание, вряд ли согласится отдать ее замуж далеко от себя. Однако я считала, что Джозеф Вемисс сделает все, чтобы обеспечить счастье своей дочери.

— Он может поехать жить с нею.

Выражение лица Джейми ясно говорило, что он не приветствует эту мысль, но он неохотно кивнул.

— Полагаю, что так. Я не хотел бы терять его, хотя Арчи Баг мог бы…

Крики «Мак Дубх!» прервали его.

— Выходи, Sheumais ruaidh, [208]покажи ему, как нужно это делать! — закричал Эван из дальнего угла сарая.

В танцах был перерыв, чтобы музыканты могли поесть и отдохнуть, а тем временем некоторые мужчины пробовали свои силы в танце меча, который обычно сопровождали волынка или барабан.

Я не обращала особого внимания на подбадривающие и язвительные выкрики, доносившиеся с того конца сарая. Очевидно, танцующие были невеликими мастерами в этом деле; последний джентльмен споткнулся об один из мечей и полетел на пол, откуда его с красным лицом и смущенной улыбкой подняли друзья, отряхивая сено и землю с его одежды и беззлобно поддразнивая.

— Мак Дубх, Мак Дубх! — закричали Кенни и Мурдо, приглашая его, но Джейми со смехом отмахнулся от них.

— Нет, я уже давно не делал этого…

— Мак Дубх! Мак Дубх! Мак Дубх! — ударял Кенни в свой бойран, напевая в ритм. К нему присоединилась группа мужчин. — Мак Дубх! Мак Дубх! Мак Дубх!

Джейми бросил на меня короткий взгляд с мольбой о помощи, но Ронни Синклер и Бобби Сазерленд уже направлялись к нам. Я, смеясь, отступила в сторону, и они, схватив его под руки, потащили в центр сарая, перекрывая его протесты хриплыми криками.

Зазвучали аплодисменты и крики одобрения, когда они вывели его на чистое место, где солома была втоптана во влажную землю, образовав утрамбованную площадку. Видя, что у него нет выбора, Джейми распрямился и поправил свой килт. Он поймал мой взгляд, закатил глаза с шутливой покорностью и начал снимать пальто, жилет и ботинки, в это время Ронни уложил два скрещенных палаша возле его ног.

Кенни Линдсей начал негромко бить по бойрану, делая остановки между ударами. Толпа бормотала и шевелилась в ожидании. Джейми, одетый только в рубашку, килт и носки, усердно поклонился, поворачиваясь по часовой стрелке и наклоняя голову во всех четырех направлениях горизонта, потом выпрямился и занял место над скрещенными мечами.

Его руки поднялись над головой, толпа разразилась аплодисментами, а Брианна, затолкав в рот два пальца, издала оглушительный свист к явному потрясению людей, стоящих возле нее.

Я увидела, как Джейми поглядел на Брианну со слабой улыбкой, потом его взгляд снова нашел меня. Улыбка осталась на его губах, но в его глазах мелькнула какая-то грусть. Удары бойрана стали ускоряться.

Горский танец меча исполняется по одной из трех причин. Как развлечение и демонстрация ловкости, что и собирался сделать сейчас Джейми. Как соревнование, обычно, между молодыми людьми на сборе. И как предсказание, для чего оно изначально и предназначалось. Исполненный накануне сражения, этот танец предсказывал успех или поражение в зависимости от мастерства танцора. Молодые горцы танцевали над скрещенными мечами в ночь перед Престонпансом, перед Фолкерком. Но не перед Каллоденом. Не было походных костров в ночь перед этим последним сражением, не было времени для бардов и военных песен. Не было нужды в предсказаниях.

Джейми на мгновение прикрыл глаза и склонил голову, удары барабаны стали громче и быстрее.

Он рассказывал мне, что исполнял танец мечей сначала на соревнованиях, а потом и перед сражениями в горах Шотландии и во Франции. Старые солдаты просили его танцевать, поскольку его ловкость и сноровка дарили им надежду, что они выживут и одержат победу. Он, должно быть, танцевал в Ардсмуире, так как Линдсей знал о его умении. Но все это было в Старом свете, в его старой жизни.

Он знал — для этого не нужны были рассказы Роджера — что старые пути изменились и продолжают меняться. Это был новый мир, и танец мечей никогда не будет исполняться в качестве предсказания, в поисках благосклонности богов войны и крови.

Он открыл глаза и вскинул голову. Бойран издал громкое «Цанк!», и под крики толпы танец начался. Его ноги быстро ударили землю между мечами с севера на юг, потом с востока на запад.

Удары ног были беззвучные и уверенные, и его тень плясала позади него на стене, высокая с поднятыми длинными руками. Его глаза еще смотрели в мою сторону, но я была уверена, он больше меня не видел.

Мускулы его ног под килтом были сильны и упруги, как у прыгающего оленя, и он танцевал со всем мастерством воина, которым был и все еще оставался. Но думаю, сейчас он танцевал ради памяти, чтобы те, кто видели танец, не могли забыть его. Пот летел с его лба, и выражение невыразимой отдаленности стыло в глазах.

Люди все еще возбужденно обсуждали танец, когда перед полуночью мы отправились к дому, чтобы поесть рагу и выпить пива и сидра перед приходом первого гостя.

Миссис Баг достала корзину яблок и собрала молоденьких незамужних девушек в углу кухни, где они, хихикая и кидая взгляды на молодых людей, очищали яблоки, снимая кожуру одной лентой. Каждая девушка бросала счищенную кожицу за плечо, и вся группа бросалась со смехом и восклицаниями посмотреть, какую букву образовала упавшая полоска.

Очищенная кожица имела тенденцию к скручиванию, и потому было очень много букв «О» и «С». Большое обсуждение вызвал вопрос, следует ли считать, что буква «О» указывает на Ангуса Ога. Молодой Ангус Ог из МакЛеодов был веселым симпатичным парнем, тогда как единственным мужчиной на «О» был Оуэн, пожилой вдовец пяти футов ростом с большим жировиком на лице.

Я унесла Джемми наверх и уложила его в кроватку, расслабленного и посапывающего во сне. Когда я спустилась вниз, Лиззи бросала свою кожуру.

— «С»! — хором пропели две девочки Гатри, почти стукнувшись головами, когда наклонились посмотреть образовавшуюся букву.

— Нет, нет, это «Д»!

Привлеченная в качестве эксперта, миссис Баг некоторое время рассматривала полоску красной кожицы со склоненной набок головой, словно малиновка, рассматривающая червяка.

— «Д», точно, — постановила она, распрямляясь, и все девушки захихикали как одна, повернувшись к Джону Лоури, молодому фермеру с вуломской мельницы, который ответил им полным замешательства взглядом.

Уголком глаза я уловила красную вспышку и, повернувшись, увидела в дверном проеме зала Брианну. Она кивнула головой, подзывая меня, и я поторопилась подойти к ней.

— Роджер готов выйти, но мы не могли найти молотую соль, ее нет в кладовой. Может, она у тебя в хирургии?

— О! Да, там, — сказала я виновато. — Я засыпала ею змеиный корень и забыла вернуть на место.

Гости оккупировали оба крыльца и прихожую, набились в кухню и кабинет Джейми, разговаривали и наслаждались едой и напитками. Мне пришлось прокладывать путь к моему кабинету в настоящей давке, обмениваясь пожеланиями, ныряя под кружки с сидром в размахивающих руках и поскальзываясь на кусочках рагу.

Сам хирургический кабинет был почти пуст; люди избегали его из-за суеверия, болезненных воспоминаний или простой осторожности, и я не поощряла посещений, оставив комнату без всякого огня. Сейчас в ней горела лишь одна свеча, и единственным визитером в ней был Роджер, который рылся среди вещей на стойке.

Он поднял голову, когда мы вошли и улыбнулся. Он все еще был слегка раскрасневшимся после танцев, без сюртука и с обмотанным вокруг шеи шарфом; его плащ лежал рядом на табурете. Согласно обычаю, считалось, что наступивший год будет удачным, если первым гостем после полуночи на Хогманай будет высокий красивый темноволосый мужчина.

Роджер, бесспорно, являлся самым высоким и весьма хорошо выглядящим темноволосым мужчиной в ближайшем окружении, поэтому он был выбран в качестве первого гостя не только для «большого дома», но и для всех домов поблизости. Фергюс, Марсали и другие соседи уже умчались домой, чтобы подготовиться к встрече первого гостя.

Рыжеволосый мужчина в качестве первого гостя, наоборот, считался ужасной неудачей, и потому Джейми был отправлен в свой кабинет под охраной веселых братьев Линдсеев, которые должны были держать его там после полуночи. Во всей окрестности до самого Кросс-Крика не было больших часов, но у мистера Гатри были карманные часы, еще более старые, чем он сам, и этот инструмент должен был объявить тот мистический момент, когда один год сменяется другим. Учитывая тенденцию этих часов останавливаться, я сомневалась, что время полуночи будет определено точно, но вряд ли это имело какое-либо значение.

— Одиннадцать-пятьдесят, — объявила Брианна, заглядывая в кабинет, с плащом в руках. — Я только что посмотрела на часах Гатри.

— Времени много. Ты идешь со мной? — Роджер улыбнулся Брианне, увидев плащ в ее руках.

— Шутишь? Я давно не гуляла после полуночи, — она усмехнулась ему в ответ, заворачиваясь в плащ. — Все взял?

— Все, кроме соли, — Роджер кивнул на парусиновый мешок на стойке. Первый гость должен принести подарки: яйцо, полено, немного соли и виски, гарантируя таким образом изобилие в домашнем хозяйстве в предстоящем году.

— Ах, да. Куда же я… О, Боже!

Распахнув двери буфета в поисках соли, я наткнулась на пару горящих в темноте глаз.

— О, Господи, — я приложила руки к груди, удерживая прыгающее сердце, и слабо махнула рукой Роджеру, который бросился на мой крик, готовый защитить меня. — Не волнуйтесь, это только котенок.

Адсо нашел убежище в буфете в компании с пойманной мышью. Он заворчал на меня, очевидно, решив, что я претендую на его добычу, но я раздраженно сдвинула его в сторону и вытащила мешочек с солью из-за его пушистой задней части.

Я закрыла дверь буфета, оставив Адсо пировать, и вручила соль Роджеру. Он взял ее, положив на стойку предмет, который держал в руках.

— Где вы раздобыли эту старинную вещицу? — спросил он, кивнув на предмет и убирая соль в сумку. Я поглядела на стойку и увидела небольшую розовую фигурку, которую мне дала миссис Баг.

— У миссис Баг, — ответила я. — Она говорит, что это амулет для плодовитости, и надо сказать, выглядит он очень даже соответствующе. Значит, фигурка старинная?

Я думала так же, и интерес Роджера подтвердил это.

Он кивнул, не сводя глаз со статуэтки.

— Очень старинная. Подобные фигурки, которые я видел в музеях, имеют возраст несколько тысяч лет.

Он почтительно провел по выпуклостям камня указательным пальцем.

Брианна высунулась вперед, чтобы посмотреть статуэтку, и я без размышлений схватила ее за руку.

— Что? — спросила она, поворачивая ко мне голову. — Мне нельзя ее касаться? Амулет работает?

— Нет, конечно, нет.

Я со смешком убрала руку, но почувствовала себя довольно смущенной. Я поняла, что мне не хочется, чтобы она прикасалась к фигурке, и испытала облегчение, когда она просто наклонилась над стойкой, рассматривая ее. Роджер тоже смотрел на нее, точнее на Брианну, уставившись в ее затылок со странной интенсивностью во взгляде. Я могла предположить, что он желал, чтобы она коснулась вещицы, так же страстно, как я не хотела.

«Бьючемп, — сказала я про себя, — ты слишком много выпила сегодня».

Но, тем не менее, я импульсивно схватила фигурку и сунула ее в свой карман.

— Ладно! Вам нужно идти!

Странное настроение этого момента было разрушено, и Брианна, выпрямившись, повернулась к Роджеру.

— Да, правда. Идем.

Он забросил сумку на плечо и улыбнулся мне, потом взял ее за руку, и они исчезли, закрыв за собой дверь кабинета.

Я взяла свечу и собралась последовать за ними, но потом остановилась, внезапно охваченная нежеланием возвращаться в хаос праздника.

Я чувствовала звуки дома, пульсирующие вокруг меня; под дверь тек свет из зала. И только в кабинете было относительно тихо. Я ощутила вес маленького идола в моем кармане и прижала твердый шероховатый камень к ноге.

Нет ничего особенного в этой дате, первое января, кроме того значения, которое мы сами придаем ему. Древние народы праздновали новый год в разные дни — в начале февраля, когда зима идет на убыль, и день начинает прибывать, или в день весеннего равноденствия, когда мир находится в равновесии между темным и светлым временем суток. И, тем не менее, я, стоя в темноте и слушая чавканье котенка в буфете, ощущала биение земли под моими ногами, когда год — или что-то еще — менялся. Шум и присутствие толпы не мешали мне ощущать свое уединение, и чувство нового года пело в моей крови.

Самым удивительным было то, что все это не казалось странным. Это не пришло ко мне извне, это уже было во мне, хотя я понятия не имела, как оно называется. Но полночь быстро приближалась. Все еще раздумывая, я открыла дверь и вступила в шум и свет зала.

Крики со всех сторон указывали на приближение волшебного часа, объявленного часами Гатри. Из кабинета Джейми вышли мужчины, шутя и подталкивая друг друга, и все лица были с надеждой повернуты к входной двери.

Ничего не произошло. Роджер решил войти через черный вход, учитывая скопление народа на кухне? Я повернулась, чтобы посмотреть в том направлении, но из кухонной двери торчали любопытные лица, с ожиданием вглядывающиеся в прихожую.

Все еще никакого стука в двери; люди в прихожей нетерпеливо шевелились. В разговоре наступило затишье — одно из тех неловких молчаний, когда никто не хочет заговорить, опасаясь быть неожиданно прерванным.

Потом на крыльце раздался звук шагов и короткий стук в двери, один, два, три. Джейми, как хозяин вышел вперед, чтобы открыть дверь и приветствовать первого гостя. Я была недалеко от него и, увидев удивление в его лице, выглянула посмотреть, чем оно было вызвано.

Вместо Роджера и Брианны на крыльце стояли две невысокие фигуры. Повинуясь жесту Джейми, в прихожую застенчиво вступили близнецы Бердсли, тощие и потрепанные, но определенно темноволосые.

— С новым годом вас, мистер Фрейзер, — прокаркал Джосайя голосом лягушки-быка. Он вежливо поклонился мне, не отпуская руки брата. — Мы пришли.

Все согласились, что темноволосые близнецы явились счастливым предзнаменованием, принеся двойную удачу первого гостя. Роджер и Брианна, которые встретили колеблющихся мальчиков во дворе и отправили их в дом, ушли к другим домам Риджа. При этом Брианна была строго предупреждена, чтобы не входила в дом прежде Роджера.

Счастливое или нет, появление братьев Бердсли вызвало много разговоров. Все слышали о смерти Аарона Бердсли — ту версию, где он умер от апоплексического удара — и таинственном исчезновении его жены, но появление близнецов снова вызвало активное обсуждение. Никто не знал, где были и что делали мальчики между походом милиции и новым годом. Джосайя на этот вопрос произнес «бродили» свои каркающим голосом, а Кезайя не сказал ничего, и разговоры вертелись вокруг торговца и его жены, пока не исчерпали себя.

Миссис Баг взяла Бердсли под свое крыло и повела их на кухню помыться и поесть. Половина празднующих разошлась по домам встречать первых гостей, остающиеся до утра разбились на несколько групп. Молодые вернулись в сарай, чтобы продолжить танцы или поискать немного личной жизни среди снопов сена, старшие сели возле очага, предаваясь воспоминаниям, а те, кто перетанцевали или перепили виски, свернулись в удобных местах — и довольно много в неудобных — погрузившись в сон.

Я нашла Джейми в его кабинете, он откинулся на стуле, прикрыв глаза, пред ним лежал какой-то рисунок. Он не спал и открыл глаза, как только услышал мои шаги.

— С новым годом, — сказала я мягко и поцеловала его.

— Доброго нового года тебе, nighean donn.

От него веяло теплом и слабым запахом пива и высохшего пота.

— Все еще хочешь выйти на улицу? — спросила я, указывая взглядом на окно. Луна давно села, и звезды холодно сияли на небе. Двор снаружи был холодным и черным.

— Нет, — честно сказал он, протирая лицо руками. — Я хочу лечь спать, — он зевнул и, мигая, пытался пригладить торчащие на макушке волосы. — Но я хочу, чтобы ты легла со мной, — добавил он великодушно.

— Ничего не хочу больше этого, — уверила я его. — Что это?

Я обошла его, заглядывая сзади через его плечо на рисунок, который казался своего рода чертежом с цифрами по краям.

Он выпрямился, выглядя немного взбодрившимся.

— А. Это подарок маленького Роджера Брианне на Хогманай.

— Он строит ей дом? Но они…

— Не ей, — он усмехнулся мне, положив ладони по обе стороны рисунка. — Чизхолмам.

Роджер, проявив склонность к махинациям, достойную Джейми, изобрел соглашение между Ронни Синклером и Джорди Чизхолмом.

У Рони была просторная хижина рядом с его бондарной мастерской. Соглашение заключалось в том, что Рони перебирается на житье в мастерскую, а Чизхолмы перемещаются в хижину Рони, к которой они добавляют две комнаты, согласно чертежу на столе Джейми. Кроме того миссис Чизхолм была обязана готовить для Рони и стирать его одежду. Весной, когда Чизхолмы переберутся на свой надел, Рони вернется в расширенную хижину и может надеяться, что улучшения в ней станут стимулом для какой-либо молодой женщины принять его предложение руки и сердца.

— Тем временем Роджер и Бри возвращаются в свою хижину, Лиззи и ее отец освобождают мой хирургический кабинет, и все будет в порядке, — я радостно сжала его плечи. — Какая замечательная договоренность! Ты делал план дома?

— Да. Джорди — ведь не плотник, и я не хочу, чтобы крыша свалился ему на голову.

Он, прищурившись, посмотрел на рисунок, потом взял перо, открыл чернильницу и исправил какую-то цифру.

— Вот, — сказал он, кладя перо. — Все готово. Роджер хочет показать его Бри, когда они вернуться. Я сказал, что оставлю рисунок на столе.

— Она будет рада.

Я прислонилась к спинке стула, массажируя его плечи. Он откинулся назад, привалившись тяжелой теплой головой к моему животу, закрыл глаза и удовлетворенно вздохнул.

— Болит голова? — спросила я с сочувствием, увидев вертикальную складку между бровями.

— Да, немного. О, да, так хорошо.

Я стала мягко тереть его виски.

Дом успокоился, хотя я все еще могла слышать гул голосов в кухне. Снаружи высокий сладкозвучный звук скрипки Эвана плыл через холодный неподвижный воздух.

— «Девушка с каштановыми волосами», — сказала я, вздыхая ностальгически. — Мне ужасно нравится эта песня.

Я дернула ленточку и расплела его косичку, наслаждаясь ощущением мягких шелковистых волос, когда проводила по ним пальцами.

— Удивительно, что у тебя нет музыкального слуха, — сказала я, просто чтобы отвлечь его, пока нажимала пальцами под его рыжими бровями как раз над глазницей. — Я не знаю почему, но способность к математике всегда сопровождается способностью к музыке. У Бри, например, так.

— У меня тоже было, — сказал он рассеяно.

— Что было?

— Обе способности, — он вздохнул и наклонился вперед, вытягивая шею и опираясь на локти. — О, Христос. Хорошо. О, да. Ах!

— Да? — я массажировала его шею и плечи, сильно разминая напряженные мускулы. — Ты имеешь в виду, что ты умел петь?

Обладая прекрасным ораторским голосом, Джейми совсем не имел слуха, так что любая песня в его исполнении была монотонна и лишена мелодии. По этому поводу в семье шутили, что если Джейми поет колыбельную, дети пугаются вместо того, чтобы успокоиться и уснуть.

— Ну, не то чтобы очень хорошо.

Я могла слышать улыбку в его голосе, приглушенном волосами, упавшими на его лицо.

— По крайней мере, я мог отличить одну мелодию от другой, или оценить хорошо или плохо спета песня. Теперь это просто шум и визг, — он пожал плечами, прекращая разговор.

— Что случилось? — спросила я. — И когда?

— О, это случилось до того, как я встретил тебя, сассенах. Фактически, совсем незадолго до встречи с тобой, — он дотронулся рукой до своего затылка. — Ты помнишь, я был во Франции? Я как раз возвращался оттуда с Дугалом МакКензи и его людьми, когда Муртаг наткнулся на тебя, когда ты бродила по горам в одной рубашке…

Он говорил легким тоном, но мои пальцы нашли старый шрам под его волосами. Сейчас он был не толще нити, но когда-то это была глубокая рана восьми дюймов длиной, нанесенная топором. Я знала, что она чуть не убила его; он лежал при смерти во французском аббатстве четыре месяца, и долгие годы страдал от ужасных головных болей.

— То есть ты… перестал слышать музыку после того, как получил травму?

Он коротко пожал плечами.

— Я слышу не музыку, но стук барабанов, — сказал он. — Я все еще чувствую ритм, но мелодия мне недоступна.

Я остановилась, не убирая рук с его плеч, и он обернулся с улыбкой, пытаясь превратить все в шутку.

— Не беспокойся, сассенах, это не так важно. Я пел не очень хорошо, даже когда слышал мелодию. А Дугал все равно не смог убить меня.

— Дугал? Ты действительно думаешь, что это был Дугал?

Меня удивила уверенность в его голосе. Одно время он подозревал, что Дугал мог быть тем человеком, который нанес ему смертельную рану, а потом, когда их застали его люди, он притворился, что нашел Джейми раненным. Но не было никаких доказательств, чтобы можно было сказать наверняка.

— О, да, — он тоже выглядел удивленным, но потом выражение его лица изменилось.

— О, да, — повторил он более медленно. — Я не думал… ты не поняла, что он сказал, да? Когда он умирал, я имею в виду.

Мои руки все еще были на его плечах, и я почувствовала, что невольная дрожь пробежала по его телу. Она передалась моим рукам и, поднявшись по ним вверх, приподняла мои волосы на затылке.

Ясно, словно в данный момент происходила передо мной, в моей памяти возникла сцена в мансарде каллоденского дома. Обломки мебели, разбросанные вещи, и на полу у моих ног Джейми, стоя на коленях, держит в объятиях выгнутое дергающееся тело Дугала; кровь и воздух пузырями выходят у того из раны в горле, сделанной кинжалом Джейми. Лицо Дугала, бледнеющее по мере того, как жизнь уходила из его тела вместе с вытекающей кровью, его жестокие черные глаза, уставившиеся на Джейми, его губы, говорящие что-то почти беззвучно по-гэльски… И Джейми с лицом, столь же белым, как у Дугала, уставившийся на губы умирающего человека, читая последние слова.

— Что он сказал?

Он склонил голову, когда мои руки поднялись, отыскивая старый шрам под его волосами.

— «Сын сестры или нет, но я должен был убить тебя там на холме. Потому что я всегда знал, что одному из нас не жить», — Джейми повторял слова Дугала спокойным тихим голосом, и бесстрастность его речи снова породила волну дрожи, на этот раз от меня к нему.

В кабинете наступила тишина. Звук голосов в кухне свелся к еле слышимому ропоту, как если бы призраки прошлого собрались там, выпить и вспомнить былое.

— Вот что ты имел в виду, — произнесла я тихо, — когда сказал, что примирился с Дугалом.

— Да, — он откинулся назад и, протянув руки, обхватил мои запястья. — Ты знаешь, он был прав. Рано или поздно, должен был остаться только один из нас.

Я вздохнула, и бремя моей вины уменьшилось. Джейми дрался и убил его, чтобы защитить меня, и я всегда чувствовала, что смерть Дугала лежит на моей совести. Но Дугал был прав, слишком многое было между ними, и если бы заключительный конфликт не произошел тогда, накануне Каллодена, он все равно случился бы в другое время.

Джейми сжал мои запястья и повернулся на стуле, все еще не отпуская их.

— Пусть мертвые хоронят мертвых, сассенах, — сказал он мягко. — Прошлое исчезло, будущее не наступило. А мы здесь вместе, ты и я.

Глава 36 Невидимые миры

В доме никого не было — прекрасная возможность для моих экспериментов. Мистер Баг с близнецами Бердсли отправились на мельницу Вулама; Лиззи и мистер Вемисс пошли помогать Марсали с новым суслом, а миссис Баг, оставив на кухне горшок овсянки и блюдо с тостами, прочесывала лес в поисках полудиких кур, которых отлавливала по одной и за ноги волочила в новый курятник, построенный ее мужем. Бри и Роджер иногда приходили на завтрак в большой дом, но предпочитали завтракать у себя, как и было на этот раз.

Наслаждаясь тишиной пустого дома, я поставила на поднос чайник с чашкой, сливками и сахаром и утащила его в мой хирургический кабинет. Утренний свет лился в окна золотым потоком. Оставив чай настояться, я взяла несколько стеклянных бутылочек и вышла на улицу.

День был прохладный, но ясный с чистым бледным небом, которое обещало потепление к концу утра. В настоящее время, однако, было холодно, и я радовалась теплому платку, накинутому на плечи. Вода в поилке для лошадей покрылась тонким ледком, но я решила, что она недостаточно холодна, чтобы убить микробы. Разбив лед каблуком, я увидела колеблющиеся длинные пряди зеленых водорослей, прикрепленные к стенкам корыта. Проведя по слизистой стенке горлышком одной из бутылок, я наполнила ее и отправилась дальше.

Другие образцы жидкости я взяла в леднике над ручьем и в грязной луже возле уборной, затем заторопилась домой, чтобы провести испытания, пока света было достаточно.

Микроскоп стоял на окне, где я установила его вчера, и сиял медью и зеркалами. Быстро капнув жидкости на подготовленные стеклянные пластинки, я наклонилась к окуляру с нетерпеливым предвкушением.

Овальное пятно света появилось в поле зрения и исчезло; я прищурилась и медленно, очень медленно покрутила винт… Ура! Зеркало стабилизировалось, и свет образовал прекрасный бледный круг, словно окно в другой мир.

Я зачаровано наблюдала, как инфузория туфелька, отчаянно бьющая ресничками, неслась в погоне за невидимой добычей. Поле зрения медленно смещалось по мере того, как капелька воды колебалась под действием микроскопических потоков. Я подождала еще некоторое время в надежде увидеть одну из быстрых изящных эвглен или даже гидру, но ничего не было кроме таинственных черно-зеленых остатков каких-то клеток и зеленых водорослей.

Я подвинула стеклышко туда и сюда, но не нашла ничего интересного. Что ж, у меня есть много других интересных вещей. Я ополоснула стеклянный прямоугольник в чашке со спиртом, позволила ему подсохнуть, потом опустила стеклянную трубочку в одну из мензурок, выстроенных перед микроскопом, и капнула жидкость на чистую пластинку.

Потребовалось немного поэкспериментировать, чтобы собрать микроскоп. Он хранился в ящике доктора Роулинга в разобранном виде, и его конструкция мало походила на современную мне версию. Однако линзы и зеркала были узнаваемы, и, отталкиваясь от них, мне без особых проблем удалось приспособить все части на свои места. Большей проблемой в это время года оказалось получение достаточного количества света, и я была взволнована, наконец, получив возможность проверить микроскоп.

— Что ты делаешь, сассенах? — Джейми с куском тоста в руке стоял в дверном проеме.

— Смотрю, — сказала я, регулируя наводку.

— О, да? Что? — он вошел в комнату, улыбаясь. — Надеюсь, не духов. С меня их достаточно.

— Подойди и посмотри, — сказала я, отстраняясь от микроскопа. Слегка озадаченный, он нагнулся и посмотрел в окуляр, прищурив один глаз.

Он вглядывался несколько мгновений, потом издал восклицание довольного удивления.

— Я вижу их! Крошечные существа с хвостиками плавают повсюду!

Он посмотрел на меня с восхищенным видом и снова склонился к окуляру.

Я почувствовала жар от гордости за мою новую игрушку.

— Разве это не изумительно?

— Да, изумительно, — сказал он, поглощенный видением. — Только посмотри на них. Такие маленькие быстрые существа, как они носятся и толкаются, и как их много!

Он наблюдал некоторое время, восклицая вполголоса, потом выпрямился и с изумлением покачал головой.

— Я никогда не видел ничего подобного, сассенах. Ты говорила мне о микробах, но я ни за что не вообразил бы их такими! Я думал — у них маленькие зубы, и они не… Но я никогда бы не подумал, что у них такие красивые быстрые хвостики, и что их так много.

— Ну, у некоторых микроорганизмов они есть, — сказала я, пододвигаясь, чтобы взглянуть в окуляр. — Но эти существа — не микробы, это сперма.

— Что? — он выглядел совершенно непонимающим.

— Сперма, — терпеливо повторила я. — Мужские репродуктивные клетки. Сперматозоиды. Ты знаешь, как получается младенцы?

Я подумала, что он может задохнуться. Рот его был открыт, и нежно-розовый цвет залил лицо.

— Ты имеешь в виду семя? — прокаркал он. — Мужскую жидкость?

— Ну, да.

Внимательно наблюдая за ним, я налила чая в чистую мензурку и вручила ему, как укрепляющее средство. Он проигнорировал его, не спуская глаз с микроскопа, словно боялся, что существа смогут выпрыгнуть из окуляра в любой момент.

— Сперма, — бормотал он себе под нос. — Сперма.

Он покачал головой и повернулся ко мне, когда ему в голову пришла страшная мысль.

— Чья она? — спросил он тоном мрачного подозрения.

— Э… ну, конечно же, твоя, — я смущенно откашлялась. — Чья она еще может быть?

Он вздрогнул и охранительным жестом положил руку между ног.

— Как, черт возьми, ты получила ее?

— А как ты думаешь? — холодно спросила я. — Я сегодня утром с ней проснулась.

Его рука расслабилась, но цвет его лица стал темно-красным.

— Понятно, — сказал он и кашлянул.

На мгновение наступила тишина.

— Я… хм… не знал, что они могли остаться в живых, — сказал он, наконец. — Э-э… снаружи, я имею в виду.

— Ну, если бы ты оставил их на простыне, сперма высохла бы, а сперматозоиды погибли, — сказала я легким тоном, — но если не дать ей высохнуть, — я махнула рукой на мензурку с беловатой жидкостью, — они могут жить несколько часов. В их естественной среде обитания они могут жить неделю после… э… выпуска.

— В естественной среде обитания, — повторил он задумчиво и бросил быстрый взгляд на меня. — Ты имеешь в виду…

— Да, — сказала я, несколько раздраженно.

— Ммфм.

Здесь он вспомнил про тост, который все еще держал в руке, и откусил кусочек, задумчиво прожевывая его.

— Люди знают об этом? Сейчас, я имею в виду?

— Знают что? На что похожа сперма? Наверняка. Микроскопы известны уже сто лет, и первое, что делает работающий с ним — это смотрит все, что находится в пределах досягаемости. А учитывая, что изобретателем микроскопа был мужчина, я думаю, что да… Не так ли?

Он посмотрел на меня и откусил еще от тоста, продолжая жевать все в той же манере.

— Мне не очень нравится, что ты говоришь о нахождении в пределах досягаемости, сассенах, — произнес он с набитым ртом и сглотнул, — но я тебя понял.

И словно притянутый непреодолимой силой, он подошел к микроскопу и еще раз заглянул в окуляр.

— Они кажутся очень проворными, — заметил он после нескольких секунд наблюдения.

— Ну, им приходится быть проворными, — сказала я, подавляя улыбку при виде его смущенной гордости от удали своих гамет. — Это длительное и трудное путешествие для них и в конце их ждет упорная борьба. Только один удостаивается чести, знаешь ли.

Он взглянул на меня с удивленным видом. До меня дошло, что он ничего не знал об этом. Он изучал языки, математику, греческую и латинскую философии в Париже, но не медицину. И даже если ученые того времени знали, что сперма состоит из отдельных частиц, а не является гомогенной субстанцией, они понятия не имели, как она работала.

— Как ты думаешь, откуда появляются дети? — спросила я после небольшой лекции о сперме, яичках, зиготах и тому подобное, которая сделала глаза Джейми круглыми. Он взглянул на меня довольно холодно.

— Спрашиваешь меня, который был фермером всю жизнь? Я точно знаю, откуда они появляются, — сообщил он мне. — Я только не знал… э… как эта штука происходит. Я думал… ну, что мужчина сеет свое семя в живот женщины, и оно… там растет, — он неопределенно махнул в направлении моего живота. — Ты знаешь, как… семена. Репа, зерно, дыни… Я не думал, что они плавают, как головастики.

— Понятно, — я потерла пальцем под носом, пытаясь не рассмеяться. — Значит, по земледельческим понятиям женщина может быть плодородной или бесплодной.

— Ммфм, — он махнул рукой, игнорируя мое замечание, и глубокомысленно нахмурился, глядя на стеклянную пластинку. — Неделя, ты говоришь. Тогда, может быть, малец действительно от Дрозда?

Хотя было только начала дня, мне потребовалось почти секунда, чтобы понять его.

— О, ты имеешь в виду Джемми? Да весьма, возможно, — сказала я, вспомнив, что Роджер и Боннет были с Брианной через два дня друг от друга. — Я говорила об этом тебе и Бри.

Он рассеяно кивнул, затем, вспомнив про тост, затолкал в рот остаток. Не переставая жевать, он нагнулся, чтобы еще раз посмотреть в окуляр.

— Они действительно различаются? У разных мужчин, я имею в виду?

— Э… не по внешнему виду, — я взяла чашку с чаем и сделала глоток, наслаждаясь тонким ароматом. — Хотя они, конечно, различаются, так как несут в себе свойства, которые мужчина передает потомству… — Я решила, что сейчас объяснения насчет генов и хромосом будут излишни, учитывая в какой шок повергло его описание процесса оплодотворения. — Но в микроскоп различий не увидишь.

Он что-то проворчал на это, проглотил тост и выпрямился.

— Зачем ты тогда смотришь?

— Из любопытства, — я указала на коллекцию бутылок и мензурок на стойке. — Я хотела посмотреть, каково разрешение микроскопа, какие микроорганизмы я смогу в него увидеть.

— О, да? И что тогда? Какова цель всего этого?

— Ну, это поможет мне ставить диагноз. Если я смогу увидеть в образце стула паразитов, то смогу назначить лучшее лечение.

Джейми выглядел так, словно предпочел бы не слышать такие вещи сразу после завтрака, но кивнул головой.

— Да, это разумно. Тогда я оставляю тебя продолжать.

Он нагнулся и коротко поцеловал меня, потом направился к двери. Однако, не дойдя до нее, он обернулся.

— Гм, насчет этих живчиков в сперме… — сказал он неловко.

— Да?

— Ты можешь не выбрасывать их, а сделать приличные похороны или что-то в этом роде?

Я скрыла улыбку за чайной чашкой.

— Я хорошо позабочусь о них, — пообещала я. — Я всегда о них забочусь, не так ли?

Они были здесь, темные стебли с утолщением спор на вершине, плотные заросли в светлом пятне поля зрения микроскопа. Подтверждение.

— Получила.

Я распрямилась, медленно потирая поясницу и рассматривая мои препараты.

Серия стеклянных пластинок аккуратным веером лежала возле микроскопа, каждая с темным пятном посредине с оцифровкой по краю, сделанной свечным воском. Образцы плесени, выращенной на размоченном хлебе, на испорченной булочке и на корочке от новогоднего пирога с олениной. На корочке была самая лучшая культура, без сомнения, из-за гусиного жира.

Из различных субстратов, которые я использовала в эксперименте, только эти три основания дали плесень со значительным содержанием пеницилла — или того, что, как я верила, было пенициллом. На влажном хлебе растет ужасающее разнообразие плесневых грибков в дополнение к группе из дюжины пенициллов, но образцы, которые я выбрала, наилучшим образом подходили к виду Penicillium sporophytes, как я запомнила их по картинкам из учебника в моей другой жизни.

Я могла только надеяться, что память не подвела меня, и что штаммы плесени были именно той разновидности, которая производит пенициллин, и что я не внесла никаких смертельных бактерий в мясной бульон, и что… в общем, я могла надеяться на многие вещи, но иногда наступает такой момент, когда остается лишь уповать на милосердие судьбы.

Линия заполненных бульоном чашек выстроилась на столешнице, каждая покрытая кусочком марли, чтобы в нее не попали насекомые, пылинки, мышиные катышки, не говоря уже о самих мышах. Я процедила бульон, вскипятила его, ополоснула каждую чашку кипятком, и потом заполнила их коричневой жидкостью. Это были все доступные мне меры стерильной медицины.

Я кончиком ножа соскоблила плесень от каждого из моих лучших образцов плесени и аккуратно рассеяла голубые кусочки на охлажденный бульон, потом закрыла чашки кусочками марли и оставила на несколько дней.

Некоторые из культур погибли, некоторые дали прекрасные результаты. В нескольких чашках были темно-зеленые волосатые комки, которые плавали под поверхностью, как зловещие морские животные. Какая-нибудь посторонняя плесень, бактерии, или зеленые водоросли, но не драгоценные пенициллы.

Неизвестный ребенок пролил одну чашку, Адсо, раздраженный ароматом бульона, уронил на пол вторую и с видимым удовольствием слизал все, включая плесень. Очевидно, в ней не было ничего ядовитого, так как котенок благополучно задремал, свернувшись в круге солнечного света на полу.

В трех оставшихся чашках, однако, поверхность была покрыта бархатным одеялом голубого цвета, и, взяв образцы для проверки, я пришла к выводу, что это как раз то, что я искала.

Я сообщила об этом Джейми, который сидел на табурете, наблюдая, как я выливаю бульон с живой культурой на марлю, чтобы процедить его.

— Значит, то, что получилось у тебя — это бульон, в которую написала плесень, правильно?

— Ну, если ты настаиваешь на этом выражении, то да, — я кинула на него строгий взгляд, потом стала разливать процеженную жидкость по нескольким керамическим бутылочкам.

Он кивнул, радуясь, что правильно понял.

— И эта моча плесени лечит болезни, да? Что ж, это разумно.

— Да?

— Ну, ты ведь используешь разные виды мочи для лечения, почему не эту?

Он поднял большой черный журнал. Я оставила его открытым на столешнице после регистрации последней партии экспериментов, и он забавлялся, читая некоторые записи, оставленные предыдущем владельцем журнала доктором Даниэлем Роулингом.

— Возможно, Даниэль Роулинг использовал мочу, но я нет, — с занятыми руками я указала подбородком на открытую страницу. — Для чего он ее использовал?

— Средство от цинги, — прочитал он, следя пальцем за ровными линиями записей Роулинга. — Две головки чеснока растолочь с шестью редьками, добавить перуанский бальзам и десять капель мирра, смешать полученную смесь с мочой мальчика и пить.

— Боже, звучит как довольно экзотическая приправа, — сказала я, забавляясь. — К чему она лучше всего подойдет? Тушеный заяц? Рагу из телятины?

— Нет, телятина не подходит для редьки, слишком пресная. Рагу из баранины, может быть, — ответил он. — Баранина выдержит все.

Он трогал языком верхнюю губу, раздумывая.

— Почему моча мальчика, как ты думаешь, сассенах? Я встречал упоминание о ней и в других рецептах, например, у Аристотеля и у некоторых других древних философов.

Я взглянула на него, оторвавшись от пластинок, которые я убирала.

— Ну, во-первых, взять мочу у мальчика легче, чем у девочки. И довольно странно, но моча мальчиков очень чистая, почти стерильная. Вероятно, древние философы заметили, что используя ее в своих рецептах, они получают лучшие результаты, чем с обычной питьевой водой, если учесть, что они брали ее из общественных акведуков и колодцев.

— Стерильная означает, что в ней нет микробов, да? Это не имеет никакого отношения к размножению?

Он кинул на микроскоп довольно осторожный взгляд.

— Да. Или точнее, в ней не размножаются микробы, потому что их там нет.

Убрав все со столешницы, кроме микроскопа и бутылочек, содержащих, как я надеялась пенициллин, я стала готовиться к операции, вытащив маленький ящичек с хирургическими инструментами и принеся большую бутыль зернового спирта из буфета.

Я вручила ее Джейми вместе с маленькой спиртовой горелкой, которую сконструировала сама из пузырька из-под чернил, вставив вощенный льняной фитиль в горлышко.

— Наполни его, хорошо? Где мальчики?

— В кухне, напиваются, — он слегка нахмурился, тщательно наливая спирт. — Значит моча девочек не чистая, да? Или ее только труднее взять?

— Нет, она действительно не такая чистая, как у мальчиков.

Я развернула на столешнице чистую ткань и вынула два скальпеля, пару длинных щипцов и связку каутеров — железных прутиков, расплющенных на концах, которые я использовала для прижигания. Порывшись в буфете, я вытащила пригоршню ватных тампонов. Хлопок был очень дорог, но мне повезло, я смогла обменять у миссис Кэмпбелл мешок необработанных коробочек хлопка на флягу меда.

— …Гм… путь наружу не такой прямой, скажем так. Таким образом, моча собирает микробы и отмершие кусочки кожи, — я посмотрела на него через плечо и улыбнулась. — Но ты не должен чувствовать себя выше из-за этого.

— Я и не мечтаю об этом, — уверил он меня. — Ты готова, сассенах?

— Да, веди их. О, и принеси тазик!

Он вышел, и я повернулась к восточному окну. Вчера шел густой снег, но сегодня был великолепный ясный день, солнце сияло чистым холодным светом, отражавшимся от заснеженных деревьев. Пожалуй, я не могла желать лучших условий в плане освещенности.

Я положила каутеры в жаровню для накаливания. Потом надела мой лечебный амулет, спрятав его за лиф платья, и сняла тяжелый холстяной передник с крюка возле двери. Надев его, я подошла к окну и стала смотреть на белоснежный пейзаж снаружи, освобождая ум, укрепляя дух для предстоящей операции. Она не была трудной, я делала такие операции прежде, но никогда без использования наркоза, а это имело большое значение.

Кроме того, я не делала ничего подобного уже несколько лет. Я прикрыла глаза, мысленно прослеживая шаги, которые должна была предпринять, и ощутила, как мускулы моей руки подергиваются в такт моим мыслям в ожидании движений, которые я сделаю.

— Бог, да, поможет мне, — прошептала я и перекрестилась.

Из прихожей раздались спотыкающиеся шаги, хихиканье и рокот голоса Джейми, и я обернулась с улыбкой, чтобы приветствовать своих пациентов.

Месяц с хорошей пищей, чистой одеждой и в теплых кроватях значительно улучшили как здоровье обоих Бердсли, так и их внешний вид. Они все еще были низкорослыми, тощими и кривоногими, но впалые щеки немного округлились, темные чистые волосы уже не торчали космами, а вид настороженной затравленности исчез из глаз.

В настоящее время обе пары темных глаз имели остекленевший вид, и Лиззи пришлось схватить Кезайю за руку, чтобы он не свалился, споткнувшись о табурет. Джейми твердо взял Джосайю за плечо и направил мальчика ко мне, потом поставил на стол тазик, который нес, прижимая к боку другой рукой.

— Все в порядке, да? — я улыбнулась Джосайе, внимательно вглядываясь в его лицо, и сжала его руку, подбадривая. Он глотнул и улыбнулся мне довольно испуганно; по-видимому, он выпил не достаточно, чтобы не бояться.

Я усадила его на стул, бормоча что-то успокаивающее, обернула полотенце вокруг его шеи и поставила тазик на колени. Я надеялась, что он не уронит его — тазик был у нас единственным большим фарфоровым сосудом. К моему удивлению, Лиззи подошла и положила свои маленькие руки ему на плечи.

— Ты уверена, что хочешь остаться, Лиззи? — спросила я с сомнением. — Я думаю, мы справимся без тебя.

Джейми был приучен к виду крови и ран, но я не думала, что Лиззи видела что-нибудь подобное, хотя и присутствовала во время двух родов.

— О, нет, мэм, я останусь, — она тоже сглотнула, но смело выпятила челюсть. — Я обещала Джо и Кези, что буду с ними до конца.

Я взглянула на Джейми, который еле заметно приподнял одно плечо.

— Хорошо.

Я взяла одну из бутылок с раствором пенициллина, разлила его в две чашки и дала каждому из близнецов.

Желудочная кислота, вероятно, нейтрализует большую часть пенициллина, но я надеялась, что он убьет бактерии в горле. После операции они выпьют следующую дозу раствора, чтобы предотвратить инфекцию.

Не было никакой возможности точно определить содержание пенициллина в растворе, и доза могла быть, как слишком большой, так и слишком маленькой. По крайней мере, я была достаточно уверена, что это был активный пенициллин. У меня не было способа стабилизировать антибиотик, и я не имела никакого понятия, как долго он будет сохранять свое действие, но поскольку раствор был свежим, он должен быть терапевтически активным, и я надеялась, что он останется таким в течение следующих нескольких дней.

Я сделаю новые культуры, как только операция закончится, и при удаче смогу регулярно поить близнецов антибиотиком три или четыре дня, а при еще большей удаче смогу избежать инфекции.

— О, значит, это лекарство можно пить? — Джейми подозрительно уставился на меня поверх головы Джосайи. Несколько лет назад после огнестрельного ранения я делала ему инъекции пенициллина, и теперь он, очевидно, полагал, что я делала это лишь из садистских побуждений.

Я уставилась на него в ответ.

— Можно. Однако пенициллин, вводимый уколами, намного более эффективен, особенно, при активной инфекции. К тому же сейчас у меня нет никаких средств для впрыскивания. И вообще, в данном случае раствор предназначен для предотвращения инфекции, а не для ее лечения. Теперь, если мы готовы…

Я предполагала, что пациента будет держать Джейми, но и Лиззи, и Джосайя настаивали, что в этом нет необходимости, Джосайя будет сидеть смирно, даже если Лиззи не станет держать его плечи. Лицо девушки было бледнее, чем у оперируемого, а острые маленькие суставы рук были белее снега.

Я провела тщательный осмотр обоих мальчиков за день до операции, но еще раз бегло осмотрела горло, используя депрессор языка, сделанный из ясеня. Я показала Джейми, как держать его, прижимая язык, потом взяла скальпель и щипцы и длинно выдохнула.

Я взглянула в темные глаза Джосайи и улыбнулась, в них я увидела два моих крошечных отражения, выглядящих вполне уверенно и компетентно.

— Все в порядке? — спросила я.

Он не мог говорить с депрессором языка во рту и просто издал какое-то ворчание, которое я расценила, как согласие.

Я должна быть быстрой, и я была. Приготовления заняли несколько часов, операция — не более нескольких минут. Я захватила щипцами одну красную рыхлую миндалину, потянула к себе и быстро сделала несколько маленьких надрезов, ловко отделив слой ткани. Струйка крови потекла изо рта мальчика по подбородку, но ничего серьезного.

Я вытянула комок и бросила его в тазик, потом взялась за другую миндалину, повторив процедуру, только немного медленнее из-за того, что пришлось работать обратным хватом.

Все это заняло не больше тридцати секунд на каждую миндалину. Я вытащила инструменты изо рта Джосайи, и он удивленно вытаращился на меня. Потом он закашлялся и, наклонившись, выблевал в тазик маленький кусочек плоти со струйкой яркой красной крови.

Я схватила юношу за нос и, запрокинув его голову назад, затолкала ему в рот тампон. Когд а в него впиталось достаточно крови, чтобы я могла видеть места разрезов, я взяла каутер и прижала раскаленную лопаточку к большому кровеносному сосуду, кровь в меньших сосудах сгустится сама и закупорит их.

Слезы обильно потекли из его глаз, и его руки вцепились мертвой хваткой в края тазика, но он не дернулся и не издал ни звука. Я не удивилась, учитывая то, что я видела, когда Джейми удалил метку на его большом пальце. Лиззи все еще держала его плечи, крепко зажмурив глаза. Джейми похлопал ее по руке, и она резко открыла глаза.

— Ну, девчушка, с ним все закончено. Уведи его и уложи в кровать, хорошо?

Однако Джосайя отказался уходить. Немой, как и его брат, он яростно замотал головой и уселся на табурет. Он улыбнулся брату, на его бледном лице с окровавленными зубами улыбка выглядела ужасно.

Лиззи топталась между братьями, переводя взгляд от одного к другому. Джосайя поймал ее взгляд и указал кивком головы на Кезайю, который занял стул пациента и выставил подбородок, демонстрируя силу духа. Она ласково погладила Джосайю по голове и, подойдя к его брату, положила руки ему на плечи. Он повернулся и нежно улыбнулся ей, потом склонил голову и поцеловал ее руку. Повернувшись затем ко мне, он закрыл глаза и открыл рот, выглядя словно птенец, выпрашивающий червяка.

Эта операция была более сложной, так как его миндалины были сильно увеличены и травмированы хронической инфекцией. Это было к тому же кровавое дело; полотенце и мой передник к концу операции были обильно забрызганы кровью. Я закончила прижигание и внимательно посмотрела на пациента, лицо которого было белее снега, а глаза остекленели.

— Все в порядке? — спросила я. Он не мог слышать меня, но мой вопросительный вид был достаточно красноречив. Его рот дернулся в попытке улыбнуться; он кивнул головой, потом его глаза закрылись и он свалился со стула, скорчившись у моих ног. Джейми ловко подхватил выскользнувший тазик.

Я подумала, что Лиззи тоже упадет в обморок от вида крови. Она действительно пошатывалась, но когда я сказала ей, она послушно подошла к Джосайе и села рядом с ним. Тот отчаянно сжал руки Лиззи и смотрел, как мы с Джейми приводили все в порядок.

Джейми поднял Кезайю, и мальчик лежал на его руках весь в крови, словно убитый ребенок. Джосайя встал на ноги, не сводя встревоженного взгляда с тела своего брата.

— Все будет хорошо, — сказал Джейми тоном абсолютной уверенности. — Я говорил вам, что моя жена — великая целительница.

Они все повернулись и с улыбками поглядели на меня — Джейми, Лиззи и Джосайя. Я почувствовала желание поклониться, но ограничилась ответной улыбкой.

— Все будет хорошо, — сказала я, повторяя Джейми. — Идите и отдохните.

Маленькая притихшая процессия вышла из комнаты, а я осталась убрать инструменты и прибраться.

Я чувствовала себя очень счастливой, во мне пылало чувство удовлетворения, которое следует за успешно выполненной работой. Я давно не делала подобные операции; условия восемнадцатого столетия не позволяли проводить множество хирургических вмешательств, за исключением вызванных чрезвычайными обстоятельствами. Без анестезии и антибиотиков серьезная хирургия была слишком трудной и очень опасной.

Но, по крайней мере, теперь у меня был пенициллин. «И все будет в порядке», — думала я, напевая под нос и гася спиртовку. Я чувствовала это в плоти мальчиков, к которой прикасалась во время работы. Им не угрожали никакие микробы, никакая инфекция не сведет на нет результаты моей работы. В медицинской практике всегда существовал фактор удачи, но сегодня весы качнулись в мою пользу.

— «И все благо, — процитировала я Адсо, который материализовался на столешнице, деловито облизывая одну из чашек, — и всяк взыскующий обрящет». [209]

Большой черный журнал лежал на столешнице, где его оставил Джейми. Я пролистала его до последних страниц, где записывала результаты моих экспериментов, и взяла перо. Позже после ужина я запишу детали операции. А сейчас… Я помедлила и написала «Эврика!» внизу страницы.

Глава 37 Почта

В середине февраля Фергюс вернулся из Кросс-Крика, поездки в который он совершал дважды в месяц, и привез оттуда соль, иглы, индиго, разнообразную мелочь, необходимую в хозяйстве, и полную сумку почты. Он прибыл в полдень и так торопился к Марсали, что быстро выпил кружку пива и оставил нас с Брианной с жадной радостью разбирать пакеты.

Фергюс привез толстую пачку газет из Уилмингтона и Нью-Берна, а также ряд газет из Филадельфии и Бостона, которые Джокасте Камерон отправляли ее друзья с севера, и которые она пересылала нам. Я перебрала их, самые свежие имели дату трехмесячной давности. Но все равно в нашем глухом месте, где печатные издания были редки как золото, газеты были также увлекательны, как романы.

Джокаста также отправила Брианне два выпуска Бригхэмовского журнала для леди. В этом журнале печатались рисунки модных нарядов из Лондона и различные статьи для женщин.

— Как чистить золотое кружево, — прочитала Брианна, открыв один из них наугад, и изогнула бровь. — Да, уж, это должен знать каждый.

— Погляди сзади, — посоветовала я ей. — Там они публикуют статьи о том, как не заразиться гонореей, и что делать с геморроем у мужа.

Она приподняла вторую бровь и стала совершенно похожа на Джейми, который услышал нечто сомнительное.

— Если мой муж наградит меня гонореей, он может сам заботиться о своем геморрое, — она перевернула несколько страниц, и брови ее приподнялись еще выше. — Стимул Венеры. Список лучших рецептов от усталости мужского органа.

Я заглянула через ее плечо, в свою очередь приподняв брови.

— Боже. Дюжину устриц вымочить в смеси молока и вина в течение ночи, потом запечь в пироге с тертым миндалем и мясом омара, подавать с пряным перцем. Не знаю, как это повлияет на мужской орган, но сильное расстройство желудка у джентльмена будет обеспечено. И кроме того у нас нет устриц.

— Невелика потеря, — заверила она меня, рассматривая страницу. — Устрицы напоминают мне сопли.

— Это когда сырые; если их сварить, они вполне съедобны. Кстати о соплях… где Джемми?

— Спит или, по крайней мере, я на это надеюсь, — она подняла взгляд к потолку, но оттуда не доносилось никаких подозрительных звуков, и она вернулась к чтению.

— Вот это мы можем сделать. Яички животного-самца — как будто можно получить яички от животного-самки — варить вместе с шестью большими грибами в скисшем пиве до мягкого состояния, потом яички и грибы нарезать тонкими ломтиками, хорошо поперчить, посолить и спрыснуть уксусом, поджарить на огне до хруста. Па еще не кастрировал Гидеона, да?

— Нет. Я уверена, он с удовольствием предоставит тебе требуемое, если ты захочешь опробовать рецепт.

Она порозовела и откашлялась со звуком, который еще сильнее напомнил мне ее отца.

— Гм, не думаю, что мы нуждаемся в этом.

Я рассмеялась и оставила ее читать журнал, вернувшись к почте.

Завернутый прямоугольный объект, адресованный Джейми, должно быть, был книгой от продавца книг из Филадельфии. Однако на пакете стояла печать лорда Джона с улыбчивым полумесяцем и одиночной звездой. Половину нашей библиотеки составляли книги, присланные Джоном Грэем, который уверял, что отправляет их ради себя самого, поскольку не знает никого в колониях, с кем мог обсудить прочитанное по существу.

Несколько привезенных писем были также адресованы Джейми. Я тщательно осмотрела их, надеясь увидеть характерный остроконечный почерк его сестры, но без успеха. Было письмо от Иэна, который прилежно писал раз в месяц, но ничего от Дженни за те шесть месяцев с тех пор, как Джейми написал им о судьбе ее самого младшего сына.

Я нахмурилась, складывая письма стопкой на краю стола для дальнейшего внимания Джейми. Едва ли я могла обвинять Дженни, но я была там вместе с ними, в конце концов. Это была не вина Джейми, хотя он и взял ее на себя. Молодой Иэн сам захотел остаться с индейцами-могавками. Он был мужчиной, несмотря на возраст, и он сам принимал решение. «Но с другой стороны, — размышляла я, — он был еще мальчиком, когда оставил родителей, и все еще оставался им, по крайней мере, для Дженни».

Я знала, что ее молчание причиняло глубокую боль Джейми. Он продолжал писать ей, как обычно, упрямо добавляя в письмо несколько строк почти каждый вечер, пока кто-нибудь не спускался в Кросс-Крик или Уилмингтон, откуда можно было отправить письмо. Он никогда не показывал это, но я видела, с какой надеждой он просматривал каждую партию писем в поисках ее почерка, и замечала небольшое сжатие в уголках его губ, когда он не находил его.

— Черт тебя побери, Дженни Мюррей, — пробормотала я себе под нос. — Прости его, и покончим с этим!

— Хм? — Брианна положила журнал и взяла квадратный конверт.

— Ничего. Что это у тебя?

Я положила письма, которые сортировала, и подошла к ней.

— Это от лейтенанта Хейеса. Как ты думаешь, о чем он пишет?

Небольшой всплеск адреналина сжал мышцы моего живота. И, должно быть, что-то отразилось на моем лице, потому что Брианна посмотрела на меня, нахмурив брови.

— Что? — спросила она.

— Ничего, — ответила я, но было уже поздно. Она уставилась на меня, уперев кулак в бедро и подняв одну бровь.

— Ты плохая лгунья, мама, — сказала она и без колебаний сломала печать.

— Это письмо адресовано твоему отцу, — сказала я, хотя мой протест позвучал довольно слабо.

— Угу, — пробормотала она, склонившись над развернутым листом бумаги.

Я подошла сбоку и стала читать поверх ее руки.

«Лейтенант Арчибальд Хейес

Портсмут, Вирджиния

Мистеру Джеймсу Фрейзеру, Северная Каролина.

18 января 1771

Сэр,

Я пишу, чтобы сообщить Вам, что мы находимся в Портсмуте и, по всей видимости, останемся здесь до весны. Если вы узнаете о морском капитане, который согласится представить для сорока человек переход до Перта с обещанием компенсации от Армии при достижении порта, я был бы рад услышать об этом как можно скорее.

Тем временем мы занимаемся различными работами, чтобы содержать себя в зимние месяцы. Несколько моих мужчин получили работу по ремонту судов, которых здесь множество. Сам я нанялся в качестве повара в местной таверне, но постоянно навещаю своих людей, расположенных в различных частях города, чтобы знать об их положении.

Я посетил одно такое жилье два дня назад. Во время беседы с рядовым Огилви, которого, я думаю, вы знаете, он упомянул о разговоре, услышанном им в порту. Поскольку он касался некоего Стивена Боннета, который, как я понял, представляет для Вас интерес, я передаю в письме полученные сведения.

В соответствии с сообщением, Боннет является контрабандистом, что не редкость в этих краях. Как бы там ни было, размах его деятельности — как по качеству, так и по количеству — довольно велик, и, следовательно, его связи довольно необычны. Следует сказать, что определенные склады на побережье Каролины периодически пополняются товарами, которых там не должно быть, и это всегда совпадает с появлением поблизости Стивена Боннета.

Рядовой Огилви запомнил мало конкретных имен, поскольку не имел представления, что Боннет вас интересует, и сообщил о подслушанном разговоре, только как о любопытной информации. Одно упомянутое имя было Батлер, но он не уверен, связано ли это имя каким-то образом с Боннетом. Другое имя — Карен, но Огилви не знает, принадлежит ли оно женщине, или это название корабля.

Склад, который упоминался в беседе, оказался недалеко от порта, и я взял на себя труд пойти и провести расследование на вопрос его собственника. Здание принадлежит двум партнерам: некоему Рональду Пристли и некоему Филиппу Уайли. Сейчас я не имею никаких сведений ни об одном из этих людей, но продолжу мои расспросы, как только появится свободное время.

Я также предпринял попытки расспросить о Боннете в местных тавернах, но без большого успеха. Имя это там известно, но немногие желают говорить о нем.

Ваш покорный слуга,

Арчибальд Хейес, лейтенант

67-ой горный полк».

Обычные звуки дома все еще окружали нас, но Бри и я, казалось, находились в прозрачном пузыре тишины, где время внезапно остановилось.

Мне не хотелось класть письмо на стол, потому что это будет означать, что время движется, и нужно что-то делать. В то же самое время, я хотела не просто положить письмо, а бросить его в огонь и притвориться, что ни одна из нас его не видела.

Потом наверху заплакал Джемми. Брианна дернулась и повернулась к двери, и время снова пошло.

Я положила письмо отдельно от других и продолжила разбирать корреспонденцию, аккуратно складывая газеты стопкой для Джейми, потом развязала пакет, где, как я и предполагала, оказалась книга Тобиаса Смоллета «Путешествие Хамфри Клинкера». Скатав веревочку от пакета, я положила ее в карман. И все это время в моей голове, словно метроном, стучала одна мысль «что теперь, что теперь?»

Вернулась Брианна, неся красного Джемми с помятой от сна мордашкой. Он, очевидно, находился в плохом настроении, недовольный пробуждением от сна к навязчивым требованиям действительности. Я очень хорошо понимала его.

Она села, спустила рубашку с плеча и приложила ребенка к груди. Его крики прекратились, как по волшебству, и мне страстно захотелось сделать что-нибудь, чтобы успокоить ее. Она была бледной, но спокойной.

Я должна что-нибудь сказать.

— Мне жаль, милая, — произнесла я. — Я пыталась остановить его — Джейми. Я знаю, он не хотел, чтобы ты узнала об этом, чтобы ты беспокоилась.

— Все в порядке. Я уже знаю.

Протянув руку, она достала одну из бухгалтерских книг, лежащих на столе, и, держа ее за корешок, вытряхнула свернутый листок бумаги.

— Почитай это. Я нашла его, когда вы ушли с милицией.

Она кивнула головой на листок.

Я прочитала отчет лорда Джона о поединке между Боннетом и капитаном Марсденом, чувствуя неприятное сжатие в груди. Я не заблуждалась относительно характера Боннета, но я не знала о его опасных навыках. Было бы лучше, если бы опасные преступники не были столь искусны в убийстве.

— Я думала, что лорд Джон отвечал на случайное упоминание, которое сделал па, но полагаю, что нет. Как ты думаешь? — спросила Бри. Ее голос был спокойным, почти невозмутимым, как если бы она спрашивала мое мнение относительно ленты для волос или застежки на башмаке. Я остро взглянула на нее.

— А как ты думаешь?

Важно было то, что думает Брианна.

— О чем? — она скользнула взглядом мимо меня на письмо, потом уставилась на голову Джемми.

— О цене чая в Китае, — сказала я несколько раздраженно. — Продолжим тему Стивена Боннета, если ты не против.

Было странно вымолвить имя, которое мы по молчаливому согласию не произносили много месяцев.

Закусив нижнюю губу, она мгновение смотрела в пол, потом слегка покачала головой.

— Я не хочу слышать или думать о нем, — сказала она равномерно. — И если я когда-нибудь встречу его, я… я… — она задрожала и посмотрела на меня яростными глазами.

— Что он думает? — закричала она. — Как он мог так поступить?

Она ударила кулаком по бедру, испуганный Джемми отпустил грудь и завопил.

— Твой отец, ты имеешь в виду?

Она кивнула, прижимая Джемми назад к груди, но он продолжал барахтаться и вопить. Я взяла его на руки, прислонив к груди, и стала гладить его спину, успокаивая. Пустые руки Бри вцепились в ее колени, смяв ткань юбки.

— Почему он не отстанет от Боннета? — ей пришлось повысить голос, чтобы перекричать плачущего ребенка, и кожа на ее лице натянулась, обострив все черты.

— Потому что он мужчина и проклятый горец, — сказала я. — Живи и дай жить другим, это не для него.

Молоко из ее сосков медленно капало на рубашку, я протянула руку и потянула ее вверх. Она прижала руку к груди, останавливая молоко.

— Что он собирается делать? Если найдет его?

— Не если, а когда найдет его, — неохотно поправила я. — Потому что, боюсь, он не собирается прекращать поиски, пока не найдет этого ублюдка. Относительно того, что он станет делать… ну… полагаю, он убьет его.

Казалось легкомысленным говорить так, но я не могла выразиться иначе.

— Ты имеешь в виду, он попытается убить его? — она взглянула на письмо лорда Джона, потом в сторону и сглотнула. — Что если он…

— У твоего отца большой опыт в убийстве людей, — сказала я жестко. — Фактически, он ужасно хорош в этом деле, хотя у него давно не было практики. Это, казалось, не успокоило ни ее, ни меня.

— Это большая страна, — прошептала она, качая головой. — Америка. Почему он просто не исчез? Далеко.

Превосходный вопрос. Джемми фыркал и сильно терся лицом о мое плечо, но уже не плакал.

— Я бы тоже хотела, чтобы Стивен Боннет отправился заниматься контрабандой в Китай или Вест-Индию, но, похоже, здесь у него есть связи, которые он не хочет обрывать, — я пожала плечами, поглаживая Джемми.

Брианна выпустила из рук смятые складки юбки и потянулась за ребенком.

— Ну, что ж, он не знает, что у него на хвосте Шерлок Фрейзер и его закадычный друг, лорд Джон Ватсон, — это была храбрая попытка пошутить, но ее губы дрожали, когда она произносила это, и она снова закусила нижнюю губу. Я не хотела волновать ее, но не было смысла что-то сейчас скрывать.

— Нет, но, вероятно, в скором будущем узнает, — неохотно произнесла я. — Лорд Джон очень осторожен, но рядовой Огилви нет. Если Джейми будет продолжать задавать вопросы — а он будет — то боюсь, это скоро станет известно всем.

Я не знала, надеялся ли Джейми найти Боннета быстро, или его план состоял в том, чтобы вспугнуть того своими поисками и заставить выдать себя. Может быть, даже самому явиться к нам. Последняя возможность заставила ослабнуть мои колени, и я тяжело села на табурет.

Брианна медленно потянула воздух и выпустила его через нос, укладывая ребенка возле груди.

— Роджер знает? Я имею в виду, он принимает участие в этой вендетте?

Я покачала головой.

— Я так не думаю, то есть, уверена, что нет. Он сказал бы тебе, не так ли?

Ее лицо немного расслабилось, хотя тень сомнения еще лежала в ее глазах.

— Мне не хотелось бы думать, что он что-то скрывает от меня. Хотя с другой стороны, — добавила она обвиняющим тоном, — ты же скрыла.

Я почувствовала укол в груди и сжала губы.

— Ты сказала, что не хочешь думать о Стивене Боннете, — сказала я, отводя взгляд от бури чувств, бушевавшей на ее лице. — И естественно я… мы не хотели тебя волновать.

С каким-то чувством безысходности я поняла, что сама того не желая, становлюсь сообщницей Джейми в этом вопросе.

— Послушай, — сказала я, распрямляясь и кидая на Брианну напряженный взгляд. — Я не считаю хорошей идеей искать Боннета и делала все возможное, чтобы отговорить Джейми от этого. Фактически, — добавила я, кивнув на письмо лорда Джона, — я думала, что остановила его. Но, очевидно, это не так.

Брианна решительно сжала рот и тверже уселась на стуле.

— Я, черт побери, остановлю его, — сказала она.

Я задумчиво посмотрела на нее. Если кто-то и имеет достаточно упорства и силы воли, чтобы свернуть Джейми с выбранного им пути, то это была его дочь. Однако это было большое «если».

— Ты можешь попробовать, — произнесла я с сомнением.

— Разве я не имею права? — ее первоначальное потрясение исчезло, и лицо ее снова было под контролем с холодным и жестким выражением на нем. — Разве я не могу сказать хочу ли я… чего хочу я?

— Да, — согласилась я, и волна беспокойства пробежала холодом по моей спине. Отцы склонны считать, что они имеют право. Также и мужья. Но, возможно, лучше промолчать.

Установилась тишина, нарушаемая только сопением Джемми и криками ворон снаружи. Почти импульсивно, я задала вопрос, который возник у меня в голове.

— Брианна, чего ты хочешь? Ты хочешь смерти Боннета?

Она взглянула на меня, потом перевела взгляд на окно и смотрела в него немигающими глазами, не переставая поглаживать спину Джемми. Наконец, она на мгновение прикрыла веки, потом открыла и поглядела на меня.

— Я не могу, — сказала она низким голосом. — Я боюсь, если я впущу эту мысль себе в голову… я не смогу думать ни о чем другом, я буду жаждать этого. И будь я проклята, если позволю… ему… разрушить таким образом мою жизнь.

Джемми громко срыгнул, выпустив немного молока. Бри сняла старое льняное полотенце с плеча и ловко обтерла ему подбородок. Успокоившись, он потерял свое сердитое выражение и внимательно всматривался во что-то за плечом его матери. Следуя за взглядом его синих глаз, я увидела паутину в углу окна. Порыв ветра встряхнул оконную раму, и крошечное пятно в ее центре немного сдвинулось.

— Да, — сказала Брианна очень тихо, — я хочу его смерти, но я больше хочу, чтобы па и Роджер были живы.

Глава 38 Сны

Роджер, как было договорено на сборе, отправился петь на свадьбу племянника Джоула МакЛеода и вернулся домой с новой песней, которую он поспешил записать, пока она была свежа в памяти.

Он оставил свои грязные башмаки на кухне, выпил чашку чая с кексом, приготовленные для него миссис Баг, и отправился в кабинет. Джейми был там. Поприветствовав Роджера неразборчивыми звуками, он с нахмуренными бровями возвратился к письму, с трудом держа перо негнущимися пальцами.

В кабинете Джейми находился небольшой книжный шкафчик с тремя полками, в котором содержалась вся библиотека Фрейзерс-Риджа. Верхнюю полку занимали серьезные работы: том латинской поэзии, «Комментарии» Цезаря, «Размышления» Марка Аврелия и еще несколько классических книг, а также «Природа Северной Каролины» д-ра Брикела, предоставленная Джейми на время губернатором и невозвращенная, и учебник по математике, исчерканный пометками Иэна Мюррея младшего, сделанными на полях книги корявым почерком.

На средней полке находилось более легкое чтение: небольшой набор романов, слегка потрепанных от многократного чтения, включая Робинзона Крузо и Тома Джонса в семи небольших томах в кожаных обложках, Родерик Рэндом в четырех томах и чудовищная «Памела» сэра Генри Ричардсона, изданная в двух гигантских томах ин-октаво. [210]Первый том последней книги был украшен разнообразными закладками — от с засушенного листа клена до свернутой перочистки — отмечающими места, до которых дошли различные читатели, прежде чем оставить ее чтение временно или навсегда. На этой же полке стоял «Дон Кихота» на испанском языке, менее потрепанный, чем остальные книги, поскольку читать его мог только Джейми.

Нижняя полка содержала Джонсоновский словарь, [211]бухгалтерские книги Джейми, несколько альбомов для рисования Брианны и тонкую в клеенчатой обложке тетрадь, в которую Роджер записывал новые песни и стихи, услышанные им на праздниках и у домашних очагов.

Роджер сел на табурет по другую сторону стола от Джейми и аккуратно очинил новое перо. Он не знал, для чего собирает и записывает песни, но у него было уважение ученого к письменному слову. Возможно, он собирал их просто для своего удовольствия, но ему также нравилась мысль оставить после себя что-то потомству, и потому он старался писать как можно четче и документировать обстоятельства, при которых он услышал ту или иную песню.

В кабинете было тихо и мирно, лишь Джейми изредка вздыхал, когда прекращал писать, чтобы потереть сведенные судорогой пальцы. Через некоторое время появился мистер Баг, и после краткого обсуждения со своим управляющим Джейми отложил перо и вышел из кабинета. Роджер, не отрываясь от записей, рассеянно кивнул ему на прощание.

Четверть часа спустя он с приятным чувством выполненного долга потянулся, разминая затекшие плечи. Дождавшись, когда высохнут чернила, он поставил тетрадь на полку и взял один из альбомов Брианны.

Она не возражала, когда он смотрел их, и сама показывала ему отдельные рисунки: понравившиеся ей самой или нарисованные специально для него.

Он переворачивал страницы альбома, ощущая смешанные чувства любопытства и уважения.

Рисунки, в основном, были посвящены ребенку.

На одном наброске он задержался. На нем был изображен спящий Джемми, который лежал спиной к рисовальщику, свернув свое маленькое крепкое тело в виде запятой. Рядом в такой же позе разлегся котенок Адсо, положив подбородок на ножку Джемми и прищурив глаза в блаженной неге.

Она рисовала Джемми почти каждый день, но очень редко прорисовывала лицо.

— У младенцев фактически нет лица, — сказал она ему, критически прищурившись на своего отпрыска, который усердно грыз кожаный ремешок от порохового рожка Джейми.

— Да? И что же тогда у него в передней части головы?

Он лежал на полу вместе с ребенком и котенком, глядя на нее снизу с улыбкой.

— Я имею в виду не это. Естественно у них есть лица, но они все похожи.

— Отец должен быть очень проницательным, чтобы узнать своего ребенка, — пошутил он и тут же пожалел об этом, поскольку увидел, как в ее глазах промелькнула тень. Тень исчезла быстро, как летний дождь, но какое-то мгновение она была там.

— Похожи с точки зрения художника, — она провела лезвием ножа, заостряя кончик угольного карандаша. — У них нет костей, то есть ты не можешь их видеть, они скрыты. А именно кости определяют лицо.

Кости или нет, но она обладала замечательным умением схватывать все нюансы выражений. Он улыбнулся, глядя на другой рисунок Джемми, где тот имел отрешенно-сосредоточенное выражение, безошибочно указывающее, что он собирается измазать очередной подгузник.

Кроме Джемми на нескольких страницах были нарисованы какие-то диаграммы. Не находя в них никакого интереса, он нагнулся и поставил альбом на место, вытащив взамен другой.

Он сразу понял, что это не альбом. Страницы были плотно исписаны аккуратным угловатым почерком жены. Он с любопытством пролистал страницы и понял, что это не дневник. Тетрадь была заполнена записями о снах Брианны.

«Вчера ночью я видела во сне, что я побрила ноги».

Роджер улыбнулся глупому сну, но видение длинных ног Брианны заставило его читать дальше.

«Я пользовалась папиной бритвой и его кремом для бритья, и я думала, что он рассердится, когда узнает, но совсем не беспокоилась. Крем был в белом тюбике, на нем красными буквами было написано „Олд Спайс“. Я не знаю, существовал ли такой крем, но папа всегда пах лосьоном после бритья „Олд Спайс“ и папиросным дымом. Он не курил, но люди, с которым он работал, курили, и его костюмы пахли, как гостиная после вечеринки».

Роджер машинально вдохнул воздух, ощущая памятные ароматы чая и свежей сдобы, приправленные запахом средства для полировки мебели. Никаких сигарет не разрешалось на благопристойных встречах в доме пастора, и все-таки костюмы его отца тоже пахли дымом.

«Однажды Гейл сказала мне, что не успела побрить ноги перед свиданием с Крисом, и провела весь вечер, не давая ему дотронуться до ее колен, потому что боялась, что он почувствует на них волоски. С тех пор я не могла брить ноги, не вспоминая об этом; я проводила пальцами по бедру, чтобы убедиться, что волоски не колются, и гадала, надо ли брить коленные чашечки».

Волосы на бедрах Брианны были такие тонкие, что их можно было видеть только тогда, когда солнце освещало их сзади, создавая тонкий золотой нимб вокруг них. Мысль, что никто никогда не видел это, принесла ему чувство горячего удовлетворения; он сам себе напоминал скупца, который считал каждый волосок золота и меди, не опасаясь никаких воров.

Он перевернул страницу, чувствуя себя виноватым за это вторжение, но не в силах преодолеть желание, стать ближе к ней через сны, которые заполняли ее спящий ум.

Записи не были датированы, и каждая начиналась со слов «Вчера ночью я видела сон».

«Вчера ночью я видела сон, что шел дождь. Неудивительно, так как дождь льет уже два дня. Когда я пошла в уборную, мне пришлось перепрыгнуть через лужу перед дверью, и я упала в заросли ежевики.

Когда мы ложились спать, дождь вовсю барабанил по крыше. После холодного влажного дня было так хорошо свернуться рядом с Роджером в теплой постели. Капли дождя попадали в дымоход и шипели в огне. Мы вспоминали о нашей молодости, и, может быть, потому мне приснился сон о прошлом.

В этом сне не было много событий; я просто смотрела из окна в нашем бостонском доме на автомобили, от колес которых веером разлеталась вода, и слышала свист и шуршание шин по мокрой мостовой. Я проснулась, все еще слыша эти звуки так ясно, что даже подошла к окну и выглянула наружу, ожидая увидеть оживленную улицу, полную автомобилей, мчащихся сквозь дождь. И была потрясена, увидев ели, каштаны и густую траву и услышав мягкую скороговорку дождя на больших листьях лопуха.

Все было таким насыщенно-зеленым, пышным и обильным, что походило на джунгли или на другую планету, а не на то, что я вижу каждый день.

Весь день мне слышался шелест шин».

Чувствуя себя виноватым, но словно очарованный, Роджер перевернул страницу.

«Вчера ночью я видела сон, что еду на автомобиле. Это был мой синий мустанг, и я вела его очень быстро по извилистой дороге в горах. Я водила автомобиль в горах в штате Нью-Йорк, но никогда здесь, и, тем не менее, я знала, что это Ридж.

Это было так реально. Я могла чувствовать, как ветер раздувает мои волосы, чувствовала баранку в руках, вибрацию двигателя и шорох шин. Но здесь и теперь такая поездка может быть только в моей голове. И все же в какой-то ячейке памяти эти ощущения столь же реальны, как действительность, и возникают к жизни включением какого-то синапса.

И это другая странность. Никто здесь не знает, что такое синапс, кроме меня, мамы и Роджера. Такое необычное чувство, словно мы трое обладаем всеми секретами мира.

В любом случае вождение относится к тому, что мне уже известно. Но бывают сны такие же яркие и реальные о вещах, которых я в действительности не знаю. Может ли быть так, что это сны о событиях, которые еще не сучились?

Вчера ночью я видела сон, что занималась любовью с Роджером».

Он как раз собирался закрыть тетрадь, чувствуя вину за вторжение в ее личную жизнь. Вина все еще осталась, но недостаточная, чтобы преодолеть любопытство. Он оглянулся на дверь — дом был тих, женщины разговаривали на кухне, возле кабинета никого не было.

«Вчера ночью я видела сон, что занималась любовью с Роджером.

Это было великолепно, на этот раз я не думала, не наблюдала за собой со стороны, как всегда делаю. Фактически, я почти не вспоминала о себе. Был только дикий страстный секс, я была частью Роджера, а он — частью меня, не было его и меня по отдельности, были только мы.

Самое забавное, что это был Роджер, но я не думала о нем, как о Роджере. Казалось, у него было другое имя, тайное, настоящее, и я его знала.

(Я всегда думала, что у всех есть имена, которые не являются словами. Я знаю, кто я, и кто бы это ни был, ее имя не Брианна. Это я — и все. „Я“ хорошо выражает, что я имею в виду, но как выразить словом тайное имя?)

Но во сне я знала тайное имя Роджера, и потому все получалось — я не размышляла и не волновалась, и только в самом конце подумала: „Эй, это случается!“

И потом это действительно случилось, мир взорвался, все дрожало и пульсировало…»

Здесь она закрасила чернилами остальную часть строки и приписала:

«И ни одна книга, которую я когда-либо читала, не могла описать этого!»

Несмотря на потрясение, Роджер громко рассмеялся, но торопливо заглушил смех, оглядываясь, не появился ли кто-нибудь. Со стороны кухни доносился шум, но в зале шагов не было слышно, и его глаза вернулись к странице, словно железные опилки, притянутые магнитом.

«Я закрыла глаза — во сне — и лежала, ощущая затухающие электрические разряды в теле, потом открыла глаза и увидела, что во мне был Стивен Боннет.

Это был такой шок, что я проснулась. Мне казалось, что я кричала — мое горло болело — но, возможно, нет, потому что Роджер и ребенок спали. Я была вся в поту, и в то же время мне было холодно, и мое сердце стучало, как молоток. Я долго не могла успокоиться и уснула, когда запели птицы.

Именно птицы помогли мне уснуть. Оба моих отца говорили мне, что сойки и вороны издают предупреждающие крики, но певчие птицы при приближении опасности перестают петь. Так что в лесу нужно прислушиваться к ним. И когда я услышала в деревьях возле дома их многоголосый гомон, я успокоилась, потому что знала, что здесь никого нет».

Внизу страницы был небольшой пропуск. Он перевернул ее, чувствую, что пальцы его вспотели, и биение сердца тяжело отдается в ушах. Запись возобновилась вверху страницы. Если на предыдущем листе почерк был торопливый с нечеткими буквами, то здесь они были старательно выписаны, как если бы первоначальный шок прошел, и она приняла твердое решение разобраться в своем сне.

«Я пыталась забыть сон, но не могла. Он продолжал возвращаться ко мне, и я пошла под навес поработать с травами. Джемми остался с мамой, так что я могла побыть одна. Я села среди пучков трав и закрыла глаза, вспоминая каждый эпизод сна. Стивен Боннет напугал меня, и когда я вспоминала конец, то чувствовала себя больной. Но, тем не менее, мне хотелось запомнить этот сон — запомнить, что я чувствовала, что делала, и что я, возможно, смогу повторить с Роджером.

Но у меня было такое чувство, что я не смогу, пока не вспомню его тайное имя».

На этом запись заканчивалась, и начиналось описание других снов, но Роджер не стал читать дальше. Он закрыл тетрадь и осторожно поставил ее на полку позади других книг. Потом поднялся на ноги и стоял, глядя в окно, машинально проводя вспотевшими пальцами по шву бриджей.