Глава 18 Нет места лучше дома

Гидеон выбросил голову, как змея, нацелившись на ногу едущего впереди всадника.

— Не балуй! — Джейми вывернул голову гнедого прежде, чем тот смог укусить. — Сукин сын! — пробормотал он негромко. Джорди Чизхолм, не понимающий, что едва избежал зубов Гидеона, удивленно повернул голову. Джейми улыбнулся ему и с извиняющимся видом коснулся своей фетровой шляпы, посылая жеребца мимо длинноногого мула Чизхолма.

Джейми немилосердно пинал Гидеона по ребрам, ведя его мимо медленно ползущего каравана на такой скорости, чтобы у жеребца не было времени кусаться, лягаться и топтать бегающих ребятишек, а также доставлять ему иные неприятности. За время недельного путешествия он хорошо узнал привычки проклятого животного. Брианну и Марсали, ехавших в середине каравана, он перегнал на относительно небольшой скорости, но к тому времени, когда он догнал Клэр и Роджера в голове колонны, он двигался так быстро, что едва успел приподнять шляпу, приветствуя их.

— Mhic dhiobhail, [158]— пробормотал он, снова нахлобучивая шляпу и пригибаясь к лошадиной шее. — Слишком резвый, да? Посмотрим, как долго ты выдержишь.

Он резко развернул коня влево от дороги и пустил его вниз по склону, топча высохшую траву и ломая безлистные ветки кизила, которые при этом трещали, как пистолетные выстрелы. Что нужно этому семикратному сукину сыну, так это ровная местность, чтобы Джейми мог хорошенько погонять подлеца и вытрясти из него всю дурь. Учитывая, что ровного места нет вокруг на расстоянии двадцати пяти миль, задача Джейми предстояла трудная.

Он намотал поводья на руку, щелкнул языком и врезал каблуками по бокам коня, и они, как выстрел из пушки, помчались вниз по склону, заросшему кустарником.

Гидеон был огромным, упитанным и быстрым жеребцом, вот почему Джейми купил его. Он был также тугоуздым и злым, вот почему стоил недорого. Хотя все равно больше, чем Джейми мог себе легко позволить.

Когда они пересекли небольшой ручей, перескочили через упавшее дерево и поскакали вверх по почти вертикальному склону, заросшему порослью дуба и хурмы, Джейми уже думал, не совершил ли он самоубийство, сделав эту покупку. Это была его последняя осознанная мысль, прежде чем Гидеон, бросившись вбок, ударил ногу Джейми о ствол дерева и, вскидывая зад, помчался по противоположному склону холма в густой кустарник, распугивая выводки перепелов, с шумом вылетающих из-под его огромных плоских копыт.

Через полчаса бешеной скачки, уклонений от низких ветвей, ручьев со скользким дном, множества пересеченных холмов, которые Джейми не успевал считать, Гидеон стал если не послушным, то, по крайней мере, более управляемым. Джейми промок до бедер, набил синяки, кровь текла из полдюжины царапин, и он дышал так же тяжело, как лошадь. Однако он все еще был в седле и все еще управлял.

Он повернул голову лошади к снижающемуся солнцу и снова щелкнул языком.

— Давай, — сказал он. — Двигай к дому.

Они скакали долго, но учитывая горную местность, покрыли не такое большое расстояние, чтобы совсем потеряться. Он направил Гидеона вверх, и через четверть часа они оказались на хребте, который он узнал.

Они двигались вдоль хребта, ища безопасный спуск вниз через заросли каштанов, тополей и елей. Он знал, что караван был недалеко, но чтобы встретиться с ним, требовалось время, а ему хотелось присоединиться к людям, пока они не достигли Риджа. Не то, чтобы Клэр или МакКензи не знали дороги, нет, просто ему страшно хотелось возвратиться во Фрейзерс-Ридж во главе каравана, приведя своих людей домой.

— Христос, человек, ты вообразил себя Моисеем, — пробормотал он, покачав головой и подсмеиваясь над своими претензиями.

Жеребец был в мыле, и когда деревья немного расступились, Джейми остановился дать ему передышку, ослабив натяжение узды, но не настолько, чтобы позволить горячему скакуну выкинуть какой-нибудь фортель. Они оказались среди рощи белых берез на краю небольшого выступа над сорокафутовым пологим склоном, и он подумал, что, имея высокое мнение о своей особе, конь вряд ли совершит самоубийство, но лучше проявить осторожность на случай, если он вздумает сбросить наездника вниз.

Ветерок задувал с запада. Джейми приподнял подбородок, наслаждаясь его прохладным прикосновением к разгоряченной коже. Земля простиралась за горизонт зелеными и коричневыми холмами, расцвеченными тут и там заплатами других цветов; туман поднимался из долин, как дымы походных костров. Он чувствовал, как умиротворение охватывает его при виде этой картины, дыхание выравнивается, и тело расслабляется.

Гидеон тоже успокоился; вся злость ушла из него, как вода из прохудившегося ведра. Джейми медленно опустил руки на шею коня, и тот остался стоять с направленными вперед ушами. «Ага», — подумал он, и тут на него снизошло озарение: это было то самое место.

Место, которому нет названия, и которое узнаешь только, когда наткнешься на него. Он, вероятно, мог назвать его святым местом, только оно не имело никакого отношения ни к церкви, ни к ее святым. Это было просто место, предназначенное для него, и этого было достаточно. Он позволил поводьям упасть на шею коня, ибо чувствовал, что даже такое злокозненное существо, как Гидеон, не могло замышлять здесь неприятностей.

И действительно, конь стоял спокойно; в холодном воздухе с его массивной темной холки поднимался пар. Они не могли оставаться здесь долго, но он был рад этой короткой отсрочке — не от борьбы с Гидеоном, а от пресса людей.

Он рано научился искусству жить отдельной жизнью в толпе, хотя бы в уме, если не телом. Но он родился в горах и также рано познал очарование одиночества и исцеляющие свойства уединенных мест.

Внезапно к нему пришло видение его матери: одна из тех ярких картинок, которые копились в его голове, чтобы в какой-то момент неожиданно возникнуть перед ним, Бог знает по каким причинам — от звука, запаха, мимолетной причуды памяти.

Он ставил тогда силки на кроликов на склоне горы и был сильно разгорячен, руки его были исколоты дроком, рубашка прилипла к телу от грязи и пота. Он увидел маленькую рощицу и направился к ней в поисках тени. Там была его мать; она сидела в зеленоватой тени деревьев на земле возле ручья. Она сидела совершенно неподвижно — что было на нее не похоже — и ее длинные руки были сложены на коленях.

Она молча улыбнулась ему, и он, не говоря ни слова, подошел с ней и положил голову на ее плечо. Она обхватила его рукой, и он почувствовал покой и огромное умиротворение, зная, что находится в центре мира. Ему было пять или шесть лет тогда.

Также внезапно, как и появилось, видение исчезло, словно яркая форель, мелькнувшая в темной воде. Но оно оставило все тоже чувство глубокого покоя, словно кто-то на мгновение обнял его, и нежная рука коснулась его волос.

Он спрыгнул с седла, стремясь почувствовать сосновые иглы под сапогами, нуждаясь в физическом прикосновении к этой земле. Предосторожность заставила его привязать поводья к крепкой сосне, хотя Гидеон казался смирным; жеребец опустил голову и принюхивался к пучкам засохшей травы. Джейми постоял мгновение, потом медленно повернулся направо, оказавшись лицом к северу.

Он уже не помнил, кто научил его этому — мать, отец или старый Джон, отец Иэна, но он, поворачиваясь по часовой стрелке, стал произносить слова молитвы и закончил ее, стоя лицом к западу, где садилось солнце. Он сложил ладони чашей, и свет заполнил ее, проливаясь между пальцами.

Повинуясь инстинкту, более древнему, чем молитва, он отстегнул от пояса флягу и вылил несколько капель на землю.

Ветер донес до него обрывки звуков, смех и оклики, шум животных, пробирающихся между зарослей. Караван был недалеко, он медленно выползал на поляну из-за холма напротив. Ему нужно было ехать и присоединиться к людям в их последнем рывке к Риджу.

Тем не менее, он некоторое время колебался, не желая нарушать очарование места. Краем глаза он ухватил какое-то движение и наклонился, заглядывая в углубляющиеся тени под кустами падуба.

Животное сидело, замерев, и совершенно сливалось с темным фоном. Он никогда не смог бы его увидеть, если бы наметанный глаз охотника не уловил движение. Крошечный котенок с серым мехом, распушенным, как головка одуванчика, и огромными немигающими глазами, почти бесцветными во мраке кустарника.

— Плутишка, — прошептал он, медленно протягивая к нему палец. — Что же ты здесь делаешь?

Дикий котенок, несомненно, рожденный одичавшей матерью, которая давно сбежала из хижины каких-то поселенцев. Он погладил пушок не его груди, и тот вонзил в его палец свои маленькие зубки.

— Оу! — он отдернул руку и осмотрел маленькую круглую ранку, из которой капала кровь. Он с негодованием поглядел на котенка, но тот просто смотрел на него, не делая ни движения, чтобы убежать. Он помедлил, потом, решившись, тряхнул рукой, разбрызгав кровь на листья — приношение духам этого места, которые, в свою очередь, тоже решили преподнести ему подарок.

— Ну что ж, — тихо сказал он, становясь на колени и протягивая руку. Очень медленно он пошевелил одним пальцем, потом другим, потом следующим и следующим, потом снова, имитируя колебания водоросли в воде. Большие светлые глаза, не отрываясь, следили за этими движениями. Он увидел, как слегка подергивается кончик хвостика, и улыбнулся.

Если он мог ловить руками форель — а он мог — то почему не поймать таким образом котенка?

Он издал тихий звук сквозь зубы — приглушенное посвистывание, словно отдаленный щебет птиц. Как загипнотизированный, котенок смотрел на мягко шевелящиеся пальцы, медленно приближающиеся к нему. Когда Джейми, наконец, снова коснулся меха, котенок не двинулся. Пальцы скользнули по тельцу, и малыш, не сопротивляясь, позволил обхватить его ладонью и поднять с земли.

Джейми держал его некоторое время, прижав к груди, и поглаживал одним пальцем, прослеживая шелковистую линию подбородка и тонкие ушки. Котенок закрыл глаза и громко заурчал, грохоча в его ладони, словно отдаленный гром.

— О, значит, ты не против пойти со мной?

Не получив возражения, он расстегнул ворот рубашки и спустил маленькое существо за пазуху, где оно, потыкавшись некоторое время в ребра, свернулось клубком, понизив свое урчание до тихой приятной вибрации.

Отдохнувший Гидеон охотно двинулся вперед, и через четверть часа они нагнали остальных. Однако временное послушание жеребца испарилось, как только они стали преодолевать последний подъем.

И не потому, что конь не мог справиться с крутым подъемом, он просто не мог выносить вида лошадей впереди себя. Даже если бы Джейми не стремился домой, и если бы это зависело от Гидеона, то они были бы уже в нескольких фарлонгах впереди всех.

Колонна путешественников растянулась более чем на полмили, каждая семья в ней двигалась со своей скоростью. Фрейзеры, МакКензи, Чизхолмы, МакЛеоды и Аберфельды. При первой возможности Гидеон нахраписто рвался вперед, распихивая вьючных мулов, овец, пеших людей и кобыл. Он даже разогнал трех свиней, которые медленно тащились за бабушкой Чизхолмов. Свиньи с испуганным хрюканьем бросились в кусты, когда Гидеон проскочил рядом с ними.

Джейми скорее разделял чувства коня, чем останавливал его. Он нетерпеливо стремился к дому и хотел добраться туда, как можно быстрее; его раздражало все, что могло задержать караван. В настоящее время основным препятствием, замедляющим движение, была Клэр, которая — черт бы побрал эту женщину — остановила свою кобылу перед ним и отправилась собирать траву вдоль дороги. Словно весь дом от пола до потолка не был забит травами, а ее седельные сумки не вспучились от них!

Гидеон, с готовностью разделяя настроение всадника, вытянул шею и ухватил кобылу за круп. Кобыла заржала, взбрыкнула и помчалась вдоль тропы, размахивая болтающимися поводьями. Гидеон довольно всхрапнул и прыгнул за ней следом, но был остановлен резким рывком.

Клэр с широко раскрытыми глазами, с руками, полными сорванных листьев и грязных кореньев, обернулась на этот шум. Она взглянула на Джейми, потом вслед исчезающей лошади, потом снова на него и извиняющимся жестом пожала плечами.

— Извини, — сказала она, но он видел, что уголки ее губ приподнялись, а улыбка замерцала в ее глазах, словно утренний свет на воде. И против своей воли он почувствовал, что напряжение оставляет его. Он собирался отчитать ее, и все еще хотел, но слова не шли на язык.

— Залазь, женщина, — сказал он вместо этого и кивнул себе за спину. — Я хочу свой ужин.

Она рассмеялась и взобралась на лошадь, подобрав юбки. Гидеон, не обрадованный дополнительной ношей, повернул голову, пытаясь достать зубами все, до чего мог дотянуться, но Джейми был готов к этому, он стегнул концом поводьев жеребца по носу, заставив того отдернуть голову и удивленно зафыркать.

— Вот тебе, маленький ублюдок.

Он натянул шляпу глубже на лоб и помог надежно устроиться жене, которая подтолкнула юбки под свои бедра и обхватила его руками за талию. Она была без башмаков и чулок, и ее длинные голые лодыжки белели на темной шкуре гнедого. Он дернул узду и пнул лошадь немного сильнее, чем было необходимо.

Гидеон попятился, развернулся и попытался снести их обоих нависающей ветвью тополя. Котенок, грубо вырванный из дремотного состояния, впился когтями в живот Джейми и тревожно замяукал, но этот звук потонул в более громком вскрике Джейми. Он резко завернул голову коня, выругался и пнул его в бок левой ногой.

Непокорный Гидеон прыгнул, как кузнечик. Раздалось тихое «иик!», и он ощутил внезапное чувство пустоты за своей спиной, когда Клэр слетела в кусты, как куль с мукой. Гнедой, почувствовав удила во рту, внезапно развернулся и бросился вниз по склону через заросли ежевики. Выскочив на берег, он заскользил по грязи и упавшим листьям, почти приседая на задние ноги. Потом он выпрямился, мотнул головой и беспечно зарысил к кобыле Роджера, которая стояла возле ручья и смотрела на них с таким же удивлением, как и ее спешившийся наездник.

— Все в порядке? — спросил Роджер, вопросительно приподняв одну бровь.

— Конечно, — ответил Джейми, пытаясь отдышаться и в тоже время сохранить достоинство. — Как ты?

— Прекрасно.

— Хорошо, — он уже прыгал с седла, говоря это. Бросив поводья МакКензи и не теряя времени, чтобы удостовериться, что тот поймал их, он бросился назад, крича. — Клэр! Ты где?

— Я здесь! — бодро отозвалась она и появилась из-за тополей с листьями в волосах и немного прихрамывающая, но в остальном вполне невредимая.

— С тобой все в порядке? — спросила она.

— Да, все хорошо. Я собираюсь пристрелить этого коня, — он быстро прижал ее к себе, желая увериться, что она действительно не пострадала. Она тяжело дышала, но казалась успокоительно целой и здоровой. Привстав на цыпочки, она поцеловала его в нос.

— Не стреляй его, пока мы не доберемся до дома. Я не хочу идти остаток пути пешком.

— Эй! Оставь это, идиот!

Он отпустил Клэр, развернулся и увидел, что Роджер выхватил пучок каких-то потрепанных растений из-под любопытного носа Гидеона. Еще растения — что за мания собирать всякую дрянь? Клэр, все еще запыхавшаяся после инцидента, заинтересованно наклонилась вперед, рассматривая траву.

— Что это, Роджер?

— Это для Бри, — ответил он, протягивая их для осмотра. — Это те растения?

На недоброжелательный взгляд Джейми они были похожи на пожелтевшую ботву морковки, которую слишком долго не выкапывали с грядки, но Клэр потрогала пожухлую листву и одобрительно кивнула.

— О, да, — сказала она. — Очень романтично!

Джейми произвел негромкий звук, тактично указывая, что им лучше начать двигаться, пока их не нагнали Бри и медленно движущееся семейство Чизхолмов.

— Да, да, — сказала Клэр и похлопала его по плечу, как он решил, желая успокоить его. — Не фыркай, мы идем.

— Ммфм, — произнес он и, нагнувшись, подставил ладонь под ее ногу. Подкинув ее в седло, он дал Гидеону «только-попробуй-ублюдок» взгляд и запрыгнул на коня позади нее.

— Подожди остальных и приведи их наверх.

Не дожидаясь кивка Роджера, он дернул узду и направил жеребца на тропу.

Довольный тем фактом, что был впереди всех, Гидеон угомонился и спокойно поднимался, пересекая заросли граба и тополя, каштана и ели. Даже сейчас, поздней осенью некоторые листья остались на деревьях, и теперь желтые и коричневые листочки, как тихий дождь, медленно падали вниз на гриву коня и растрепанные густые кудри Клэр. Ее волосы распустились, когда она упала, и Клэр не стала собирать их.

Хорошее настроение вернулось к Джейми вместе с чувством движения вперед и было значительно подкреплено случайным обнаружением потерянной шляпы, которая висела на ветке дуба, словно повешенная туда дружеской рукой. Однако какое-то смутное беспокойство мешало ощущению полного покоя в его душе, хотя вокруг лежали мирные горы, воздух был полон синевы и пах лесом — влажным и вечнозеленым.

Потом с внезапным ударом под ложечку он осознал, что котенок пропал. На его груди и животе зудели царапины, которые малыш сделал в отчаянной попытке вырваться наружу; он, должно быть, вылез через ворот рубашки и свалился с его плеча в безумной скачке вниз по склону. Он огляделся по сторонам, вглядываясь в тени под деревьями и кустами, но надежда была напрасной. Тени загустели и удлинялись, и кроме того они сейчас были на дороге, тогда как с Гидеоном они мчались через лес.

— Иди с Богом, — пробормотал он и коротко перекрестился.

— Что? — спросила Клэр, немного поворачиваясь в седле.

— Ничего, — сказал он. В конце концов, это был дикий кот, хотя и маленький. Несомненно, он выживет.

Гидеон заволновался, приплясывая, и Джейми понял, что сильно натягивает узду. Он ослабил хватку на поводьях и также расслабил руку, которой обхватил Клэр; та глубоко вздохнула.

Его сердце быстро билось.

Он никогда не мог возвращаться домой без некоторого чувства опасения. В течение многих лет после Восстания он жил в пещере, приближаясь к дому только в темноте и с большими предосторожностями, никогда не зная, что может найти там. Не один горец, вернувшись домой, находил на его месте пепелище, и обнаруживал, что его семья исчезла. Или еще хуже, она была там.

Можно было приказать себе не воображать никаких ужасов, но проблема была в том, что ему совсем не надо было воображать их, для этого было достаточно памяти.

Конь напряг задние ноги, рванувшись вперед. Бесполезно убеждать себя, что это другое место, здесь существовали свои собственные опасности. Если не было английских солдат, то были мародеры. Слишком беспокойные, чтобы пустить корни и трудиться, они бродили по горам, занимаясь грабежом и разбоем. Набеги индейцев. Дикие животные. И огонь. Всегда огонь.

Он отправил вперед чету Багов с Фергюсом в качестве сопровождающего, чтобы по приезде Клэр не пришлось одновременно заниматься размещением прибывших людей и заботиться о гостеприимстве. Чизхолмы, МакЛеоды и Билли Аберфельд с женой и маленькой дочкой некоторое время должны были пожить с ними в большом доме. Он сказал миссис Баг, что она должна взять на себя приготовление пищи. Имея приличных лошадей, не обремененные детьми и поклажей, Баги должны были прибыть в Ридж два дня назад. Никто не вернулся от них доложить, если что-то пошло не так. Значит, все было хорошо. Но все же…

Он не сознавал, что Клэр была тоже напряжена, пока она внезапно не расслабилась, положив руку на его ногу.

— Все в порядке, — произнесла она. — Я чувствую запах печного дыма.

Он поднял голову, чтобы понюхать воздух. Она была права, сильный запах горящих поленьев гикори плавал в воздухе. Не памятная ему вонь пожарищ, а домашний запах, благоухающий обещанием тепла и пищи. Миссис Баг, по-видимому, выполняла его указания.

Они завернули за последний поворот и увидели высокий дымоход из плитняка, вздымающийся над деревьями, и султан дыма, завивающийся над коньком крыши.

Дом был на месте.

Он с облегчением вздохнул, заметив теперь и другие домашние запахи: насыщенный аромат удобрений из конюшни, запах копченого мяса, висящего под навесом. Дыхание ближнего леса — мокрое дерево, гниющие листья, камни и бегущая вода — нежно коснулось его щеки.

Они выехали из каштановой рощи на большую поляну, где стоял дом, солидный и опрятный, со стеклянными окнами, залитыми золотом уходящего солнца.

Это был простой бревенчатый дом с чистыми линиями, побеленный и покрытый дранкой, и основательно построенный, который казался впечатляющим только на фоне простых хижин большинства поселенцев. Его первая хижина, потемневшая, но крепкая, стояла тут же чуть подальше от холма. Из ее трубы также вился дымок.

— Кто-то развел огонь для Бри и Роджера, — сказала Клэр, кивнув на него.

— Это хорошо, — сказал он и сжал руку на ее талии; она издала тихий довольный звук и поерзала на его коленях.

Гидеон тоже был счастлив; он вытянул шею и заржал, здороваясь с двумя лошадьми, которые носились в загоне с приветственным ржанием. Кобыла Клэр со свисающими поводьями стояла возле ограждения; она приподняла губу при их появлении и, казалось, издевалась над ними — маленькая ведьма. Откуда-то далеко позади них раздался громкий радостный рев Кларенса: мул был очень рад вернуться домой.

Дверь распахнулась, и миссис Баг выкатилась во двор, подпрыгивая от волнения, словно шар перекати-поле. Джейми улыбнулся при виде ее и подал руку Клэр, чтобы помочь ей соскользнуть на землю, прежде чем спешиться самому.

— Все хорошо, все хорошо, а как вы, сэр? — затараторила миссис Баг еще до того, как его ноги коснулись земли. Она держала в одной руке оловянную чашку, а в другой полотенце и, не переставая вытирать ее, подняла голову, подставляя для его поцелуя морщинистую круглую щеку.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и, привстав на цыпочки, поцеловала Клэр.

— О, как великолепно, что вы дома, вы и Сам, а у меня ужин уже готов, так что вам не надо ни о чем беспокоиться, мэм. Так что заходите скорее в дом и снимайте пыльные башмаки, а я пошлю старого Арча в пивоварню, и мы…

Она подхватила Клэр под руку и потащила за собой в дом, все говоря и говоря, и продолжая энергично вытирать чашку своими короткими, но ловкими пальцами. Клэр послала ему беспомощный взгляд через плечо, и он усмехнулся, глядя, как она исчезает в доме.

Гидеон нетерпеливо ткнул его носом в руку.

— О, да, — сказал он, вспомнив свои обязанности. — Пошли, маленький злой ублюдок.

К тому времени, когда он расседлал жеребца и кобылу Клэр, протер их и задал им корма, Клэр удалось сбежать от миссис Баг. Возвращаясь из загона, он увидел, что дверь в доме распахнулась, и оттуда вышла Клэр, несколько испуганно оглядываясь через плечо, словно боялась преследования.

Куда она направлялась? Не заметив его, она развернулась и поспешила за угол дома, шелестя своими домоткаными юбками. Он, заинтересовавшись, последовал за ней.

Ага. Она уже осмотрела медицинский кабинет, а теперь, пока совсем не стемнело, шла в свой огород. Он мельком увидел ее на фоне неба за домом, последний дневной свет мерцал паутинками в ее волосах. Сейчас в огороде мало что росло, только самые живучие травы и зазимовавшие овощи, такие как морковь, лук и репа. Но это не имело значения, по возвращении она всегда отправлялась смотреть свой огород, на какое бы короткое время она не отлучалась.

Он понимал ее страсть, он сам не чувствовал себя полностью дома, пока не проверил все строения, всех животных и не убедился, что все в порядке.

Вечерний ветерок донес до него резкий запашок от уборной, говоря о том, что там вскоре потребуется его внимание. Потом он вспомнил о новых поселенцах и тут же решил, что рытье ямы для новой уборной как раз подходит для двух старших мальчиков Чизхолмов.

Он и Иэн вырыли яму, когда только поселились в Ридже. Боже, как он скучал по парню.

— Mhicheal bheanaichte, — пробормотал он. Святой Михаил, защити его. Ему нравился МакКензи, но если бы у него был выбор, он никогда бы не обменял Иэна на него. Это был выбор Иэна, а не его собственный, так что не о чем и говорить.

Отодвинув боль от потери Иэна на задворки сознания, он встал к дереву, развязал брюки и отлил. Если бы Клэр увидела его, то не преминула бы сделать, по ее мнению, остроумное замечание насчет собак и волков, метящих свою территорию. «Ничего подобного», — ответил он ей мысленно. Зачем ему идти далеко, чтобы сделать то же самое, но в худших условиях в уборной? И если принять во внимание, что это его место, и если он решил здесь помочиться… Он привел в порядок одежду, чувствуя себя более уверенным.

Подняв голову, он увидел, что она спускается от своего огорода с передником, полным моркови и репы. Порыв ветра сорвал оставшиеся листья с каштанов и закружил их вокруг нее в желтом, искрящемся светом танце.

Повинуясь внезапному импульсу, он отступил вглубь рощи и стал осматриваться.

Обычно он обращал внимания только на ту растительность, которая могла служить пищей человеку или лошади, или была достаточно твердой и прямой, чтобы пойти на доски и бревна, или затрудняла его продвижение. Но как только он присмотрелся к ней эстетическим взглядом, он был удивлен ее разнообразием.

Стебли недозрелого ячменя с зернами, уложенными в колос, напоминающий женскую косу. Высохший хрупкий стебелек, похожий на кружево по краям женского носового платка. Веточка ели, неестественно зеленая на фоне засохших растений, и оставившая пахучий сок на его руке, когда он отломил ее от дерева. Веточка дуба с сухими глянцевитыми листьями, которые своими оттенками — золотыми, коричневыми и серыми — напомнили ему об ее волосах. И немного алой лианы, выбранной за яркий цвет.

Как раз в это время, она завернула за угол дома. Углубившись в свои мысли, она прошла в футе или двух от места, где он стоял, не заметив его.

— Сорча, — позвал он тихо, и она развернулась с глазами, суженными от лучей опускающегося к горизонту солнца, потом широкими и золотистыми от удивления при виде его.

— Добро пожаловать домой, — сказал он и протянул маленький букетик.

— О, — произнесла она и поглядела на листья и прутики, потом уголки ее рта дрогнули, как если бы она хотела засмеяться или заплакать, но не была уверена, что именно. Протянув руку, она взяла у него букет, коснувшись маленькими прохладными пальцами его руки.

— О, Джейми, он прекрасен.

Она привстала на цыпочки и подарила ему теплый солоноватый поцелуй; ему захотелось большего, но она уже быстро шла в дом, прижимая маленькие глупые веточки к груди, словно они были золотые.

Он чувствовал себя глуповато-счастливым и был по-дурацки доволен собой. Ее вкус все еще сохранялся у него во рту.

— Сорча, — прошептал он и понял, что именно так он назвал ее мгновение назад. Неудивительно, что она была так удивлена. Это было ее имя на гэльском языке, но он никогда не называл ее так. Ему нравилась ее чужеземность, ее английскость. Она была Клэр, его сассенах.

И все же в тот момент, когда она проходила мимо него, она была Сорчей. И это имя означало не только «Клэр», но и свет.

Он глубоко и удовлетворенно вздохнул.

Он почувствовал внезапный голод и по пище, и по ней, но не спешил входить в дом. Определенные виды голода сладостны сами по себе; предвкушение доставляет столь же острое удовольствие, как и удовлетворение.

Раздался топот копыт, и зазвучали голоса: наконец, прибыли остальные. Ему вдруг страстно захотелось удержать дольше свое мирное одиночество, но поздно: через несколько секунд он попал в хаос — взволнованные крики пронзительных детских голосов, зов усталых матерей, приветствия вновь прибывших людей, суматоха разгрузки, необходимость напоить и накормить лошадей и мулов… и все же посреди этого столпотворения он двигался так, словно все еще был один, спокойный и умиротворенный, в лучах заходящего солнца. Он вернулся домой.

Уже наступила темнота, когда все было улажено, маленькие дикие Чизхолмы собраны и отправлены на ужин, все животные накормлены и устроены на ночь. Он пошел следом за Джефом Чизхолмом к дому, но задержался на мгновение во дворе.

Он стоял, рассеяно потирая руки от холода, и восхищался видом своего поместья. Крепкий сарай и аккуратные навесы, хорошо огороженные загоны для скота и лошадей, опрятный заборчик вокруг огорода Клэр, чтобы не пускать туда оленей. Дом белел в ранней темноте, словно доброжелательный дух, охраняющий хребет. Свет струился из каждого окна и каждой двери, и звуки смеха доносились до него.

Он ощутил движение в темноте и, развернувшись, увидел дочь, которая несла ведро свеженадоенного молока. Она остановилась рядом с ним, глядя на дом.

— Хорошо быть дома, да? — произнесла она тихо.

— Да, — сказал он, — да.

Они посмотрели друг на друга, улыбаясь. Потом она наклонилась вперед, внимательно всматриваясь в него. Она развернула его так, чтобы свет из окна падал на него, и слегка нахмурилась.

— Что это? — спросила она и что-то сбила щелчком с его плеча. Глянцевый алый лист упал на землю. Она приподняла брови при виде его. — Ты должен пойти и помыться, па, — сказала она. — На тебе был ядовитый плющ.

— Ты должна была сказать мне, сассенах, — Джейми с негодованием посмотрел на стол возле окна, куда я поставила стакан с букетиком. Яркая краснота ядовитого плюща пылала даже в полумраке спальни, освещаемой только светом от камина и одной свечой. — И ты могла бы выбросить эту дрянь. Хочешь подразнить меня, да?

— Ничего подобного, — ответила я с улыбкой, вешая передник на колышек и берясь за шнуровку платья. — Если бы я сказала тебе, ты бы отобрал его. А это единственный букет, который ты мне когда-либо дарил. И я не уверена, что получу от тебя еще один, так что я хочу сохранить его.

Он фыркнул и сел на кровать, чтобы снять чулки. Его кафтан, галстук и рубашка уже были сняты, и свет от камина мерцал на его плечах. Он почесал внутреннюю сторону запястья, хотя я сказала ему, что чувство жжения носит психосоматический характер; никаких признаков сыпи не наблюдалось.

— У тебя никогда не было сыпи от ядовитого плюща, — заметила я. — Хотя ты должен был время от времени на него попадать, учитывая сколько времени ты проводишь в лесу и поле. Я думаю, у тебя к нему иммунитет. У некоторых людей так бывает.

— О, да? — он выглядел заинтересованным, хотя продолжал чесаться. — Это так же, как ты и Брианна не можете заболеть?

— Почти, но по другой причине, — я сняла бледно-зеленое платье из домотканого полотна, сильно обтрепанное после недельного путешествия, и со вздохом облегчения освободилась от корсета.

Я встала, чтобы проверить воду в кастрюле, которую я поставила греться на горячие угли. Некоторых из вновь прибывших людей мы отправили переночевать к Фергюсу и Марсали, к Роджеру и Бри, но все равно кухня, мой медкабинет и кабинет Джейми были полны гостей, которые улеглись спать прямо на полу. Я не собиралась ложиться спать, не смыв с себя грязь путешествия, но я также не собиралась делать из этого публичное зрелище.

Поверхность воды дрожала от жара, крошечные пузырьки прилепились к стенкам кастрюли. Я сунула в нее палец для проверки, вода была восхитительно горячая. Вылив немного воды в тазик, я поставила кастрюлю снова на угли.

— Мы не совсем неуязвимы, — предупредила я его. — Некоторые болезни, например, оспа, нам совершенно не страшны. Роджер, Бри и я привиты против нее, и иммунитет постоянный. Другими болезнями, такими как холера и тиф, мы, скорее всего, не заболеем, но прививки против них не дают постоянной защиты, она со временем ослабевает.

Я нагнулась к груде седельных сумок, которые он принес и свалил возле двери. Один из пациентов дал мне настоящую губку, завезенную из Индии, в оплату за извлечение гнилого зуба. Подходящая вещь для быстрой помывки.

— А такая болезнь, как у Лиззи, малярия…

— Я думал, ты ее вылечила, — прервал меня Джейми, нахмурившись.

Я печально покачала головой.

— Нет, она всегда у нее будет, бедняжка. Я только могу попытаться уменьшить ее симптомы и сделать так, чтобы она реже проявлялась. Видишь ли, она у нее в крови.

Он стянул ремешок, которым были связаны его волосы, и встряхнул рыжими кудрями, отчего они встали дыбом вокруг его головы, словно грива льва.

— Совсем непонятно, — возразил он, поднимаясь, чтобы развязать брюки. — Ты говорила, что если у человека была корь, и если он выживет, то не сможет заболеть ею снова, потому что она у него в крови. И я не могу заразиться ветрянкой или корью, потому что болел ими в детстве, и они находятся у меня в крови.

— Ну, это не совсем то же самое, — сказала я довольно неубедительно. Мысль попытаться объяснить различие между активным, пассивным и приобретенным иммунитетами, об антителах и паразитарных инфекциях совершенно не прельщала меня после долгой поездки верхом на лошади.

Я опустила губку в тазик, позволила ей впитать воду, потом отжала, наслаждаясь ее губчатой шелковистой структурой. Тонкие струйки песка выплыли из пор и опустились на дно. Губка стала мягкой, впитав воду, но с одного края я могла все еще чувствовать твердое место.

— Насчет лошадей…

Джейми выглядел немного удивленным.

— Мы говорим о лошадях?

— Нет, но я подумала, — я махнула рукой, игнорируя несущественное различие. — Что ты собираешься делать с Гидеоном?

— О, — Джейми спустил брюки на пол и потянулся. — Думаю, я не стану его стрелять. Он довольно хороший конь. Для начала я его охолощу. Это может его немного успокоить.

— Охолостишь? О, ты имеешь в виду, кастрируешь? Да, вероятно, это поможет, хотя кажется немного кардинальным, — я поколебалась, потом неохотно произнесла. — Хочешь, чтобы я сделала это?

Он изумленно уставился на меня, потом рассмеялся.

— Нет, сассенах, я не думаю, что холостить жеребца в восемнадцать ладоней [159]ростом — это работа для женщины, хирург она или нет. Для этого не требуется деликатного обращения, да?

Я была рада услышать это. Я надавила на твердое место в губке, и из большой поры внезапно появилась крошечная раковина. Она опустилась на дно, красивая миниатюрная спираль нежного розовато-фиолетового цвета.

— О, смотри, — восхищенно произнесла я.

— Какая красивая маленькая вещица, — Джейми нагнулся через мое плечо и осторожно потыкал раковину большим указательным пальцем. — Как она попала в губку, интересно?

— Думаю, что губка съела ее по ошибке.

— Съела? — рыжая бровь высоко приподнялась.

— Губки — это животные, — объяснила я, — или точнее говоря, они состоят из одного желудка. Они всасывают воду и поглощают все съедобное, что в ней есть.

— А вот почему Бри называет малыша маленькой губкой. Он тоже так делает, — он улыбнулся при воспоминании о маленьком Джемми.

— Действительно, дети так делают.

Я села и спустила рубашку с плеч, позволив одежде упасть до талии. Огонь нагрел комнату, но воздух был все еще холодным, и кожа на груди и руках покрылась пупырышками.

Джейми взял пояс и тщательно снял с него все, что там находилось, положив пистолет, коробку с патронами, кинжал и оловянную фляжку на маленькое бюро. Он взял фляжку и вопросительно приподнял бровь, глядя на меня.

Я с энтузиазмом кивнула, и он стал рыться в багаже, чтобы найти чашку. Поскольку все комнаты были забиты людьми и их багажом, все наши седельные сумки, плюс свертки и коробки, с приобретенными на сборе вещами были принесены в нашу спальню. Горбатые тени от них, пляшущие на стенах, делали комнату похожей на грот с валунами.

Джейми сам был такой же губкой, как его внук, думала я, наблюдая, как он роется в вещах, полностью голый и совершенно не стесняющийся своей наготы. Он принимал все и, казалось, мог справиться со всем, с чем сталкивался на своем пути, неважно, насколько это было знакомо или чуждо ему. С безумными жеребцами, похищенными священниками, служанками, достигшими брачного возраста, упрямыми дочерьми и зятьями-еретиками. То, что он не мог одолеть или изменить, он просто поглощал, как губка раковину.

Следуя этой аналогии, я подумала, что раковиной была я. Выхваченная из моей жизненной ниши неожиданным быстрым потоком, поглощенная и окруженная Джейми и его жизнью. Пойманная навсегда среди чужих потоков, струящихся через чужую среду.

Эта мысль вызвала во мне странное чувство. Раковина неподвижно лежала на дне тазика, красивая… но пустая. Очень медленно, я поднесла губку к затылку и сжала ее, чувствуя щекотку от потока теплой воды на моей спине.

Большей частью я ни о чем не жалела. Я сама сделала выбор, и я хотела быть здесь. И все же иногда какие-то мелочи, как, например, наша беседа об иммунитете, заставляли меня осознать, как много было потеряно из того, что я имела, и кем я была. Несомненно, какая-то часть меня исчезла, была переварена, и от этой мысли я ощутила в себе пустоту.

Джейми, нагнувшись, рылся в одной из седельных сумок, и вид его голых ягодиц, в невинном бесстыдстве повернутых ко мне, рассеял мои тревожные мысли. Ягодицы были изящной формы с округлыми мышцами и красиво покрыты золотисто-красным пушком, блестящим в свете камина и свечи. Длинные бледные колонны ног затеняли его мошонку, темную и едва видимую между ними.

Он, наконец, нашел чашку и наполовину наполнил ее. Повернувшись, чтобы вручить ее мне, и подняв глаза, он удивился, увидев, что я уставилась на него.

— Что? — спросил он. — Что-нибудь случилось, сассенах?

— Нет, — произнесла я, но, по-видимому, довольно неуверенно, потому что его брови на мгновение сошлись.

— Нет, — повторила я более уверенно и взяла чашку, с улыбкой приподняв ее в знак благодарности. — Просто думала.

Ответная улыбка коснулась его губ.

— Да? Ты не должна много думать вечером, сассенах. Будут сниться кошмары.

— Полагаю, ты прав, — я отпила из чашки, и к моему удивлению это оказалось вино — и притом очень хорошее. — Где ты раздобыл его?

— Отец Кеннет дал. Это вино для причастия, но не освященное. Он сказал, что люди шерифа все равно отберут его — пусть уж лучше оно достанется мне.

Небольшая тень набежала на его лицо при упоминании о священнике.

— Ты думаешь, с ним все будет в порядке? — спросила я. Люди шерифа не показались мне цивилизованными стражами порядка, а скорее головорезами, остановить которых мог только страх — страх перед Джейми.

— Я надеюсь, что так, — Джейми беспокойно отвернулся. — Я сказал шерифу, если святого отца обидят, то он и его люди ответят за это.

Я тихо кивнула, потягивая вино. Если Джейми узнает о том, что отцу Донахью был причинен какой-либо вред, то он действительно заставит шерифа ответить. Мысль немного встревожила меня, сейчас было не время наживать врагов, а шериф округа Оранж мог быть серьезным врагом.

Я подняла голову и увидела, что Джейми смотрит на меня с видом глубокого удовлетворения.

— Ты в хорошем теле сейчас, сассенах, — заметил он, склонив голову набок.

— Льстец, — сказала я, кинув на него холодный взгляд, и снова взяла губку.

— Ты, должно быть, набрала целый стоун с весны, — с одобрением произнес он, игнорируя мой взгляд, и обошел вокруг меня, разглядывая. — Хорошее лето было для нагула, да?

Я повернулась и бросила губку ему в голову.

Он ловко поймал ее, усмехаясь.

— Я и не подозревал, как хорошо ты поправилась, сассенах; ты была такая закутанная все эти недели. Я не видел тебя голой, по крайней мере, целый месяц.

Он все еще осматривал меня, как если бы я была главным участником на Шропширской выставке свиней.

— Наслаждайся этим, — посоветовала я ему, вспыхнув от раздражения. — Ты не увидишь такого еще долгое время!

Я потянула сорочку, закрывая свои — бесспорно полноватые — груди.

Его брови приподнялись с удивлением от моего тона.

— Ты же не сердишься на меня, сассенах?

— Конечно, нет, — сказала я. — С чего ты так решил?

Он улыбнулся, рассеяно потирая губкой свою грудь и глядя на меня. Его соски сжались от холода и торчали среди рыжих вьющихся волос, влага мерцала на его коже.

— Мне нравится, когда ты полная, сассенах, — сказал он мягко. — Полная и сочная, как маленькая курочка. Мне действительно очень нравится.

Я могла бы подумать, что он пытается загладить свои неосторожные слова, если бы голые мужчины не были снабжены идеальными детекторами лжи. Ему действительно нравилось — очень.

— О, — произнесла я и медленно спустила сорочку. — Хорошо, тогда.

Он приподнял подбородок, указывая на кровать. Я колебалась мгновение, потом встала и позволила сорочке упасть на пол рядом с его брюками. Протянув руку, я забрала у него губку.

— Я… хм… только закончу мыться, да? — пробормотала я и, повернувшись к нему спиной, поставила ногу на стул, услышав одобрительный рокот за своей спиной. Я улыбнулась про себя, но не стала торопиться. В комнате значительно потеплело, и к тому времени, когда я закончила мыться, моя кожа была розовой и гладкой, и только пальцы рук и ног еще немного мерзли.

Я, наконец, обернулась и обнаружила, что Джейми все еще наблюдает за мной, потирая запястье с немного хмурым видом.

— Ты мылся? — спросила я. — Даже если тебе ядовитый плющ не повредит, его яд может попасть на вещи, которых ты касаешься, а у меня нет к нему иммунитета.

— Я вымыл руки щелоком, — уверил он меня, положив их на мои плечи для иллюстрации. Он сильно пах едким жидким мылом, которое мы делали из нутряного сала и древесного пепла. Оно было не ароматизировано и хорошо подходило для таких вещей, как мытье полов или чистка закопченных кастрюль. Неудивительно, что он чесался, мыло довольно сильно раздражало кожу, а его руки были в царапинах и трещинах.

Я нагнула голову и поцеловала суставы его пальцев, потом взяла небольшую коробочку, где держала всякую личную мелочь и вынула баночку с бальзамом для кожи. Бальзам был сделан из масла грецкого ореха, воска и очищенного ланолина, вываренного из шерсти овец, имел приятный зеленый цвет и был ароматизирован эссенцией из цветков ромашки, окопника, тысячелистника и бузины. Он хорошо успокаивал раздраженную кожу.

Я зачерпнула немного бальзама и растерла его между ладонями, твердая сначала масса расплавилась и стала приятно теплой.

— Вот, — сказала я и взяла одну его руку между своими ладонями, втирая мазь в складки суставов и массажируя мозолистые ладони. Медленно он расслабился, позволив мне растянуть каждый палец, когда я втирала мазь в маленькие царапины и трещинки. На руках его также были следы от поводьев, которые он накручивал на них.

— Красивый букет, Джейми, — сказала я, кивая на букетик в стакане. — Однако что заставило тебя сделать это?

В то время как Джейми был весьма романтичен на свой лад, он также был довольно практичным человеком, и я не помнила, чтобы он когда-либо делал мне подарки, совершенно не имеющие практической пользы. Кроме того, он был человеком, который не видел никакой ценности в растительности, которую нельзя было съесть, использовать в лечебных целях или для варки пива.

Он слегка пошевелился, выглядя явно смущенным.

— Ну, в общем, — начал он, отводя взгляд. — Я только… я имею в виду… ну, у меня была маленькая вещь, которую я хотел подарить тебе, только я ее потерял. И когда тебе понравился букетик, который Роджер собрал для Брианны, я… — он прервался, пробормотав тихо что-то вроде «ффрры».

Мне страшно хотелось рассмеяться, но вместо этого я взяла его руку и нежно поцеловала ее. Он выглядел смущенным, но ему понравилось. Его большой палец наткнулся на полузаживший ожог на моей руке, оставленный горячим чайником.

— О, сассенах, тебе тоже нужна мазь. Позволь мне, — сказал он и наклонился, что взять зеленой массы. Он обхватил мою руку своими ладонями, теплыми и скользкими от масла и воска.

Я мгновение сопротивлялась, но потом позволила ему взять мою руку. Он делал пальцами медленные сильные круги на моей ладони, отчего мне захотелось закрыть глаза и растаять. Я тихо вздохнула от удовольствия и, должно быть, все-таки закрыла глаза, потому что не видела, как он подошел ближе, и только почувствовала краткое касание его мягких губ.

Я лениво подняла вторую руку, и он взял ее. Наши пальцы переплелись, ладони соединились. Он стоял так близко, что я чувствовала его тепло и мягкое прикосновение отбеленных солнцем волос на его руке, когда он потянулся за мазью.

Он остановился, еще раз коротко поцеловав меня. Огонь в камине шипел, как накатывающийся прибой, а его свет мерцал на побеленных стенах, как будто над нами поблескивала вода. Мы вдвоем были одни, словно на дне море.

— Вообще говоря, Роджер был не совсем романтичным, — сказала я. — Или был, смотря как посмотреть на это.

Джейми выглядел недоумевающим, когда снова взял мою руку. Наши пальцы снова переплелись, медленно потирая друг друга, и я вздохнула от удовольствия.

— Да?

— Бри спрашивала меня о контроле за рождаемостью, и я рассказала о способах, которые здесь доступны, хотя, честно говоря, они не совсем действенны, но все же лучше, чем ничего. А старая бабушка Бэкон дала мне немного семян, которые, как она говорит, индейцы используют для предохранения, и они могут быть очень эффективными.

Лицо Джейми неожиданно и смешно изменилось от расслабленного сонного удовольствия до глубокого удивления.

— Контроле против чего? Она… ты имеешь в виду… эти грязные сорняки…

— Ну, да. Или я, по крайней мере, думаю, что они могут помочь предотвратить беременность.

— Ммфм.

Движение его пальцев замедлилось, и брови нахмурились скорее от беспокойства, чем от неодобрения. Потом он вернулся к работе, массажируя мои руки сильными быстрыми движениями. Он молчал некоторое время, деловито втирая крем, словно натирал упряжь седельным мылом, и совсем не походил на мужа, ласкающего нежные руки любимой жены. Я немного пошевелилась, и он, казалось, осознал, что сделал мне больно. Он остановился, нахмурившись, потом мягко пожал мои руки, и его лицо расслабилось. Подняв мою руку к своим губам, он поцеловал ее и возобновил массаж теперь уже медленными мягкими движениями.

— Ты думаешь… — начал он и замолчал.

— Что?

— Ммфм. Тебе не кажется это странным, сассенах? Что молодая женщина, только что вышедшая замуж, думает о таких вещах?

— Нет, не кажется, — ответила я довольно резко. — Мне кажется это довольно разумно. И они не только что поженились… то есть, я имею в виду, у них уже есть ребенок.

Его ноздри раздулись в беззвучном несогласии.

— Это у нее есть ребенок, — сказал он. — Мне кажется, что молодая женщина, нашедшая подходящего мужчину, вряд ли должна думать в первую очередь о том, чтобы не забеременеть. Ты уверена, что между ними все хорошо, сассенах?

Я помолчала, раздумывая над его словами.

— Я думаю, все хорошо, — начала я, наконец, медленно. — Понимаешь, Джейми, Бри из времени, где женщины могут сами решать иметь или не иметь им детей. Она считает, что это ее право.

Широкий рот задвигался и сжался, пока он думал. Я могла видеть, что он пытался освоить эту мысль, совершенно не согласующуюся с его опытом.

— Значит, вот как? — спросил он, наконец. — Женщина может сказать, я буду или не буду рожать ребенка, а у мужчины нет права голоса, да?

Я рассмеялась.

— Ну, не совсем так. Или не всегда. Думаю, есть случайность, или невежество и глупость, многие женщины не задумываются об этом. И большинству женщин, безусловно, не все равно, что их мужчины думают об этом. Но, да… полагаю, что, в главном, ты прав.

Он кашлянул.

— Но МакКензи тоже из того времени. Значит, он не считает это странным?

— Он собирал эти сорняки для нее, — указала я.

— Да, — морщинка между его бровями осталась, но хмурый взгляд слегка прояснился.

Становилось поздно, и приглушенный ропот разговоров и смех в доме затихали. В наступающей тишине внезапно раздался крик ребенка. Мы оба замолчали, прислушиваясь, потом успокоились, когда негромкий голос его матери донесся из-за закрытой двери.

— Кроме того, совсем не странно для молодой женщины думать о таких вещах. Марсали спрашивала меня об этом перед свадьбой с Фергюсом.

— О, вот как? — он приподнял одну бровь. — Разве ты ей не рассказала?

— Конечно, рассказала!

— Что бы ты не сказала, это не работает, не так ли? — один уголок его рта приподнялся в циничной усмешке. Герман родился приблизительно через десять месяцев после свадьбы его родителей, и Марсали забеременела Джоан в течение нескольких дней, как отняла его от груди.

Я почувствовала, что щеки мои раскраснелись.

— Ничто не работает постоянно, даже современные методы. И что касается Марсали — ничто вообще не работает, если это не использовать.

Фактически, Марсали не желала беременеть не потому, что не хотела ребенка, а потому, что боялась, что мысль о беременности может помешать ее близости с Фрегюсом. «Когда мы ляжем в постель, я хочу, чтобы мне это понравилось», вспомнила я ее слова тогда и улыбнулась воспоминанию.

Я цинично подумала, что ей это понравилось, и она решила, что беременность вряд ли уменьшит ее наслаждение Фергюсом. Но что касается страхов Джейми насчет Брианны, то, конечно, между ней и Роджером существует тесная близость. Однако, это вряд ли…

Одна из рук Джейми осталась сплетенной с моими пальцами, другая тихо скользнула вниз вдоль моего тела.

— О, — произнесла я, начиная терять ход моих мыслей.

— Таблетки, ты говорила? — его лицо было очень близко, глаза прикрыты, пока он работал руками. — Значит, так это делается?

— Хм… о, да.

— Ты не взяла их с собой, — спросил он, — когда вернулась?

Я сделала глубокий вдох и выдохнула, чувствуя, что начала таять.

— Нет, — ответила я слабым голосом.

Он сделал паузу, слегка сжав ладонью внизу.

— Почему нет? — спросил он тихо.

— Я… ну… я действительно… я думала… их нужно принимать постоянно. Я не могла принести много. Есть более радикальное средство, небольшая операция. Это просто, и навсегда делает человека бесплодным.

Я сглотнула. Готовясь к возвращению в прошлое, я серьезно раздумывала о возможной беременности и рисках, связанных с ней. Я знала, что вероятность была очень маленькой, учитывая мой возраст и предыдущий опыт, но все же…

Джейми стоял неподвижно, смотря вниз.

— Ради бога, Клэр, — сказал он, наконец, низким голосом. — Скажи, что ты сделала это.

Я глубоко вздохнула и сжала его пальцы.

— Джейми, — сказала я мягко, — если бы я сделала это, то я сказала бы тебе, — я снова сглотнула. — Ты хотел бы, чтобы я сделала?

Он все еще держал мою руку. Его другая рука оставила мое укромное место и легла на мою спину, прижимая меня к его телу. Кожа его была теплой, почти горячей.

Мы стояли близко друг к другу, прижимаясь телами, несколько минут. Потом он вздохнул, и его грудь приподнялась под моим ухом.

— У меня достаточно детей, — сказал он спокойно. — У меня только одна жизнь, и она твоя, mo chridhe.

Я потянулась и коснулась его лица. Оно было изборождено морщинами от усталости и поросло щетиной; он не брился несколько дней.

Я думала об этом. И почти решилась попросить знакомого хирурга сделать мне стерилизацию. Здравый смысл говорил в пользу этого, нет смысла рисковать. И все же… не было никакой гарантии, что я переживу переход, попаду в нужное время и место, или найду его снова. И еще меньше был шанс, что я забеременею в моем возрасте.

И все же, расставшись с ним на долгое время, не зная, смогу ли я вообще найти его, я не смогла заставить себя лишить нас этой возможности. Я не хотела больше детей. Но если я найду его, и он захочет… тогда я рискнула бы ради него.

Я потрогала его, и он сделал тихий горловой звук, тесно прижав меня к себе и зарывшись лицом в мои волосы. Наша любовь всегда была риском и обещанием — ибо если он держал мое тело, ложась со мной, то я держала его душу и знала это.

— Я думала, что ты никогда не увидишь Брианну. И я не знала о Вилли. Было бы неправильно, если бы я лишила тебя шанса иметь другого ребенка, не сказав тебе.

«Ты кровь от крови моей, — сказала я ему когда-то, — кость от кости моей». Это было так и будет всегда, независимо от того, будут у нас дети или нет.

— Я не хочу другого ребенка, — прошептал он. — Я хочу тебя.

Его рука поднялась, как бы сама по себе, и коснулась моей груди кончиками пальцев, оставив на коже прохладу душистого зеленого крема. Я обняла его талию рукой и шагнула назад, ведя его к кровати. У меня едва хватило времени загасить свечу.

— Не беспокойся о Брианне, — сказала я, дотрагиваясь до него, когда он поднялся надо мной, вырисовываясь темным силуэтом в свете камина. — Роджер собирал траву для нее. Он знает, чего она хочет.

Он издал глубокий смешок, который прервался, когда он скользнул между моих ног, где все было готово и хорошо смазано, и который превратился в тихий стон удовольствия и слияния, когда он вошел в меня.

— Я тоже знаю, чего я хочу, — сказал он приглушенно в мои волосы. — Я подарю тебе завтра еще один букет.

Полубесчувственная от усталости, ослабевшая от любви и убаюканная комфортом мягкой кровати и чистого белья, я спала, как мертвая.

Где-то ближе к рассвету мне стали сниться приятные бесформенные сны о прикосновениях и цвете. Маленькие руки коснулись моих волос, погладили мое лицо; я повернулась на бок, воображая во сне, что кормлю грудью маленького ребенка. Крошечные нежные пальчики мяли мне грудь, и я подняла руку, пытаясь коснуться головы ребенка. И он укусил меня.

Я завопила и села в постели, увидев, как серая фигурка скользнула по одеялу и исчезла в ногах кровати. Я завопила еще громче.

Джейми слетел с кровати, перекатился по полу и вскочил на ноги, набычившись и сжав кулаки.

— Что? — спросил он, дико оглядываясь вокруг в поисках мародеров. — Кто? Что?

— Крыса! — сказала я, указывая дрожащим пальцем на место, где серая фигурка исчезла между головкой кровати и стеной.

— О, — его плечи расслабились, и он, моргая, провел руками по лицу и волосам. — Крыса?

— Крыса в нашей кровати, — сказала я, совсем не расположенная рассматривать этот факт спокойно. — Она укусила меня!

Я стала придирчиво рассматривать мою раненную грудь. Крови не было, только несколько крошечных следов уколов, которые немного саднили. Тем не менее, я подумала о бешенстве, и моя кровь похолодела.

— Не беспокойся, сассенах. Я разберусь с ней.

Расправив плечи, Джейми взял кочергу возле камина и целеустремленно двинулся к изножью кровати. Головка была из цельного дерева, и между нею и стеной оставалось только несколько дюймов свободного пространства. Крыса была поймана в ловушку, если она не успела убежать за секунду между моим криком и прыжком Джейми из-под одеяла.

Я встала на колени, готовая спрыгнуть с кровати в случае необходимости. Сосредоточено хмурясь, Джейми сжал кочергу и свободной рукой откинул одеяло.

Он с силой ткнул кочергой… и внезапно отдернул, ударив ею по стене.

— Что? — спросила я.

— Что-о-о? — эхом отозвался он изумленным тоном. Он согнулся ближе, прищурившись в тусклом свете, потом начал смяться. Он положил кочергу, сел на корточки и медленно потянулся рукой к щели между головкой кровати и стеной, издавая сквозь зубы тихие щебечущие звуки, словно далеко в кустарнике кормились птички.

— Ты разговариваешь с крысой? — я поползла в ноги кровати, но он показал мне кивком головы вернуться назад, продолжая щебетать.

Я нетерпеливо ждала. Через минуту он схватил что-то и издал тихое довольное восклицание. Он встал, улыбаясь, серое пушистое тельце, которое он держал за шкирку, свисало словно маленький кошелек.

— Вот твой маленький разбойник, сассенах, — сказал он и мягко положил шарик серого меха на одеяло. Огромные глаза бледно-зеленого цвета, не мигая, уставились на меня.

— О, Боже, — сказала я. — Откуда ты появился?

Я очень медленно протянула палец. Котенок не двигался. Я коснулась края крошечной шелковистой челюсти, и большие глаза зажмурились, превратившись в узкие щелочки, когда он стал тереться о мой палец. Удивительно глубокое для такого миниатюрного тельца мурлыканье наполнило спальню.

— Вот, — сказал Джейми с огромным удовлетворением, — подарок, который я хотел подарить тебе, сассенах. Он будет защищать твой медицинский кабинет от вредителей.

— Ну, наверное, от очень маленьких вредителей, — произнесла я, с сомнением разглядывая подарок. — Я думаю, большой таракан может утащить его в свою нору, не говоря уже о мыши.

— Он вырастет, — уверил меня Джейми. — Посмотри на его лапы.

Он — а это действительно был он — перекатился на спинку, притворившись мертвым жуком, и задрал лапы кверху. Каждая лапка была примерно размером с большой медный пенни, огромная по сравнению с маленьким телом. Я коснулась крохотных подушечек, нежно-розовых среди серой шерсти, и котенок стал извиваться в экстазе.

Раздался осторожный стук в дверь, и я поспешно натянула простынь, прикрывая грудь. Дверь приоткрылась и лохматая голова мистера Вемисса с волосами, словно копна соломы, высунулась из коридора.

— Э-э… я надеюсь, все хорошо, сэр? — спросил он, близоруко щурясь. — Моя дочка разбудила меня и сказала, что где-то шумят, а потом мы услышали удар, и…

Он торопливо перевел взгляд с меня на выбоину в стене, оставленную кочергой.

— Да, все хорошо, Джозеф, — уверил его Джейми. — Просто маленький котенок.

— О, да? — мистер Вемисс украдкой бросил взгляд на кровать, и его худое лицо расцвело улыбкой, когда он увидел пятно серого меха. — Котеночек, да? Думаю, он станет прекрасным помощником на кухне.

— Да, кстати, насчет кухни, Джозеф будьте добры отправьте свою девочку, чтобы она принесла блюдечко сливок для котенка, хорошо?

Мистер Вемисс кивнул и исчез, послав еще одну улыбку котенку.

Джейми потянулся, зевая, и энергично почесал голову обеими руками, отчего его волосы стали торчать еще более дико. Я смотрела на него с чисто эстетическим удовольствием.

— Ты похож на мамонта, — сказала я.

— О? И какой он из себя, кроме того, что большой?

— Это своего рода доисторический слон. Такие животные с длинными хоботами.

Он, прищурившись, поглядел вниз вдоль своего тела.

— Ну что ж, благодарю за комплимент, сассенах, — сказал он, — мамонт, значит, да?

Он снова вскинул руки вверх и потянулся, небрежно выгибая спину, от чего — совершенно непреднамеренно, я думаю — увеличил сходство, которое можно найти между полувозбужденной частью утренней анатомии мужчины и лицевым украшением животного семейства толстокожих.

Я рассмеялась.

— Это не совсем то, что я имела в виду, — сказала я. — Хватит тянуться, Лиззи может прийти в любую минуты. Надень рубашку или залезай в кровать.

Звук шагов в коридоре, заставил его нырнуть под одеяло, отчего котенок испуганно бросился прочь, цепляясь коготками за простыню. Это был снова мистер Вемисс, который решил сам принести молоко, чтобы не подвергать свою дочь возможному риску увидеть Самого обнаженным.

Погода была великолепной. Вчера ночью мы не закрыли окна, и теперь в них было видно небо цвета свежих устриц, влажное и жемчужно-серое. Мистер Вемисс взглянул на него, кивнул головой в ответ на благодарность Джейми, и поковылял назад в свою кровать, довольный, что может еще полчаса подремать до рассвета.

Я выпутала котенка, нашедшего убежище в моих волосах, и поставила его рядом с блюдцем. Я не думала, что он когда-либо в жизни видел сливки, но запаха было достаточно, и через мгновение он уже измазал свои усы, лакая изо всех сил.

— Здорово уплетает, — заметил Джейми с одобрением. — Я могу слышать его отсюда.

— Он такой милый, где ты его взял? — я устроилась в изгибе тела Джейми, наслаждаясь его теплом. Огонь почти прогорел за ночь, и воздухе в спальне был холодный с кисловатым запахом пепла.

— Нашел в лесу, — Джейми широко зевнул и положил голову на мое плечо, наблюдая за котенком, который предавался греху чревоугодия. — Я думал, что я его потерял, когда Гидеон понесся. Наверное, он заполз в одну из седельных сумок и приехал сюда вместе с остальными вещами.

Сонно прижавшись друг к другу в теплом гнезде нашей кровати, мы лежали в блаженном оцепенение, пока небо за окнами не посветлело, а воздух не наполнился голосами проснувшихся птиц. Дом также просыпался, снизу донесся плач ребенка, сопровождаемый ропотом голосов и звуками движения. Нужно было подниматься — предстояло многое сделать — но ни один из нас не двигался, никто не желал нарушать ощущение мирного убежища. Джейми тихо вздохнул, обдав теплом мое плечо.

— Неделя, я думаю, — сказал он спокойно.

— До твоего отъезда?

— Да. Этого времени хватит, чтобы наладить дела здесь и поговорить с мужчинами Риджа. Потом неделя, чтобы проехать от Линии соглашения до Пьяного ручья и объявить сбор, потом я приведу их сюда для обучения. Если Трайон призовет милицию…

Некоторое время я лежала тихо, обвив руки Джейми, его ладонь лежала на моей груди.

— Если он призовет, то я пойду с вами.

Он поцеловал меня сзади в шею.

— Ты хочешь этого? — спросил он. — Я не думаю, что это необходимо. Ни ты, ни Бри не знаете, что здесь в это время были какие-то сражения.

— Это лишь означает, что если сражения были, то они были не большим, и потом это разные места, — сказала я. — Эти Колонии огромны, Джейми. А через двести лет мелкие конфликты просто забудутся. Что касается Бостона… — я вздохнула и сжала его руку.

Сама я мало что знала о событиях в Бостоне, но Бри, которая росла там, изучала в школе местную историю и историю США. Я слышала, как она рассказывала Роджеру о бостонской резне — небольшой конфронтации между местными жителями и британскими войсками, которая имела место в прошлом марте.

— Да, наверное, ты права, — сказал он. — Однако мне не кажется, что все это выльется во что-нибудь серьезное. Думаю, Трайон только хочет припугнуть регуляторов и призвать их к порядку.

Это было весьма вероятно. Однако я хорошо знала старую пословицу «Человек предполагает, а Бог располагает», и зависит ли это от Бога или от Уильяма Трайона, но только небеса знают, что может случиться.

— Ты так думаешь? — спросила я. — Или только надеешься?

Он вздохнул и вытянул ноги, его рука на моей талии напряглась.

— И так, и так, — сказал он. — Главным образом я надеюсь. И я молюсь. Но я действительно так думаю.

Котенок полностью вылакал блюдце. Он с тихим шлепком сел на свой маленький зад и облизал остатки сливок с мордочки, потом медленно направился к кровати с заметно раздувшимися боками. Он запрыгнул на одеяло рядом со мной и, растянувшись, быстро заснул.

Возможно не совсем, потому что я чувствовала тихую дрожь его урчания через одеяло.

— Как мне его назвать, как ты думаешь? — вслух размышляла я, поглаживая кончик мягкого тонкого хвостика. — Пятнышко? Пушок? Облачко?

— Дурацкие имена, — сказал Джейми с ленивой терпимостью. — Вы так называли своих кошечек в Бостоне? Или в Англии?

— Нет. У меня никогда раньше не было кошек, — сообщила я ему. — У Фрэнка была аллергия на них; они заставляли его чихать. А какое подходящее шотландское имя для кота — Диармуид? МакДжилливрей?

Он фыркнул и рассмеялся.

— Адсо, — сказал он уверенно, — назови его Адсо.

— Что это за имя? — спросила, повернувшись к нему в удивлении. — Я слышала много странных шотландских имен, но не это.

Он оперся подбородком на мое плечо, наблюдая за котенком.

— У моей матери был котенок по имени Адсо, — сказал он. — Серый котенок совсем такой же, как этот.

— Да? — я положила руку на его ногу. Он редко говорил о своей матери, которая умерла, когда ему было восемь лет.

— Да. Редкостный мышелов и очень любил мою мать, хотя нас, детей, не любил, — он улыбнулся воспоминанию. — Возможно потому, что Дженни одевала его в кукольное платье и кормила сухарями, а я как-то бросил его в запруду возле мельницы, чтобы посмотреть умеет ли он плавать. Между прочим, он умел, — сообщил он мне, — но ему страшно не понравилось.

— Не могу сказать, что обвиняю его, — сказала я. — Но почему Адсо? Это имя какого-то святого?

Я привыкла к специфическим именам кельтских святых, начиная от Эя до Дерворгиллы, но о святом Адсо еще не слышала. Может быть, это святой заступник мышей.

— Не святого, — поправил он меня. — Монаха. Моя мать была очень образована; она обучалась в Леохе вместе с Коллумом и Дугалом, и могла читать на греческом, латинском и немного на еврейском, знала также французский и немецкий языки. У нее, конечно, не было большой возможности читать в Лаллиброхе, но мой отец старался из всех сил и заказывал ей книги из Эдинбурга и Парижа.

Он потянулся через меня и погладил шелковистое прозрачное ушко, котенок, продолжая урчать, дернул усами и сморщил мордочку, словно собрался чихнуть, но глаза не открыл.

— Одна из ее любимых книг была написана австрийцем Адсо из Мелька, [160]и она посчитала, что это подходящее название для котенка.

— Подходящее?

— Да, — сказал он, кивнув на пустое блюдце с совершенно серьезным лицом. — Адсо Молочный.

На миг появилась зеленая щелочка, когда один глаз приоткрылся, словно в ответ на это имя, потом снова исчезла, и урчание возобновилось.

— Ну что ж, если он не возражает, то я тем более, — сказала я. — Значит Адсо.

Глава 19 Дьявол, которого вы знаете

Неделю спустя мы, то есть женщины, занимались изнурительной стиркой, когда Кларенс громко затрубил, извещая о чьем-то прибытии. Маленькая миссис Аберфельд подскочила, словно ее ужалила пчела, и уронила охапку мокрых рубашек на землю. Миссис Баг и миссис Чизхолм раскрыли рты, собираясь отчитать молодую женщину, а я, воспользовавшись моментом, вытерла руки о передник и поспешила к лесу встретить любого, кто бы там не приехал.

Из-за деревьев показался гнедой мул, за которым следовала толстая коричневая кобыла, привязанная за поводья к седлу. Мул запрядал ушами и с энтузиазмом ответил на приветствие Кларенса. Я заткнула уши от дикого шума и, прищурившись против слепящего солнца, попыталась рассмотреть наездника.

— Мистер Хасбанд! — вытащив пальцы из ушей, поспешила я приветствовать его.

— Миссис Фрейзер, доброго дня вам!

Хермон Хасбанд снял свою черную фетровую шляпу и коротко поклонился мне, потом со стоном слез с мула, что говорило о долгих часах, проведенных им в седле. Когда он распрямился, его губы, окруженные бородой, беззвучно задвигались; он был квакером и не использовал сильных выражений. Не вслух, по крайней мере.

— Ваш муж дома, миссис Фрейзер?

— Я видела, как он только что пошел к хлеву, я пойду и найду его! — закричала я, пытаясь перекрыть рев мулов. Я взяла его шляпу и показала ему на дом. — Я позабочусь о ваших животных!

Он кивнул, поблагодарив меня, и медленно захромал вокруг дома к кухонной двери. Со спины я могла видеть, как трудно ему было идти; он с трудом мог опираться на левую ногу. Шляпа в моей руке была покрыта слоем пыли и грязи, и я учуяла запах грязной одежды и немытого тела, когда он стоял возле меня. «Очевидно, что он ехал в течение длительного времени, неделю или больше, — подумала я, — и спал, в основном, на открытом воздухе».

Я расседлала мула и сняла две поношенные седельные сумки с брошюрами, скверно напечатанными и плохо иллюстрированными. Я с интересом рассмотрела одну такую иллюстрацию. Это была гравюра на дереве, изображающая нескольких горящих праведных гневом регуляторов, которые противостояли кучке чиновников, среди которых я без труда опознала приземистую фигуру Дэвида Анструтера. В подписи под рисунком его имя не упоминалось, но художник с замечательной точностью передал его сходство с ядовитой жабой. «Неужели, — подумала я, — Хасбанд взялся развозить эти проклятые брошюры из дома в дом?»

Я загнала животных в загон, сложила седельные сумки и шляпу у порога дома, потом поднялась вверх по холму к хлеву — маленькой пещере, которую Джейми обнес частоколом. Брианна называла ее родильным отделением, так как там обычно размещали ожидающих роды кобыл, коров и свиней.

Я задавалась вопросом, что привело сюда Хермона Хасбанда, и не преследовали ли его. Ему принадлежали ферма и небольшая мельница, находящиеся в двух днях пути от Риджа, и вряд ли эту поездку он предпринял ради удовольствия лицезреть нас.

Хасбанд был одним из лидеров регуляторов, и его не раз заключали в тюрьму за подстрекательские брошюры, которые он печатал и распространял. Последние новости, которые я о нем слышала, гласили, что он был исключен из местной общины квакеров, которые посчитали его деятельность призывом к насилию. Я думаю, у них были основания для такого вывода, судя по брошюрам, которые я читала.

Дверь хлева была открыта, и из нее струились богатые запахи соломы, теплых животных и удобрения, вместе с обильным потоком слов Джейми. Джейми, не будучи квакером, верил в сильные выражения и с удовольствием использовал их, хотя, в основном, на гэльском языке, отчего они звучали скорее поэтически, чем вульгарно.

Звучащие сейчас излияния я перевела примерно так. «Пусть твои кишки спутаются, как змеи, пусть твое брюхо лопнет, и кишки вывалятся наружу! Пусть проклятие ворона падет на тебя, незаконнорожденное отродье навозных мух!» Или что-то подобное.

— С кем ты разговариваешь? — поинтересовалась я, просовывая голову в ворота. — И что такое проклятие ворона?

Я моргала, всматриваясь в полумрак, и различила только высокую тень напротив копны соломы, сложенной у стены. Он повернулся, услышав меня, и шагнул в свет, льющийся от дверей, потом провел рукой по голове. В волосах была солома, и несколько выбившихся прядок волос стояли торчком.

— Tha nighean na galladh torrach! — сказал он свирепо и ткнул пальцем позади себя.

— Белая сукина дочь? О! Ты имеешь в виду, что чертова свинья снова сбежала?

Большая белая свинья, обладая замечательной упитанностью и удивительной репродуктивной способностью, была в тоже время существом хитрым и коварным, а также терпеть не могла ограничений своей свободы. Она уже дважды сбегала из родильного отделения: один раз она целеустремленно кинулась на Лиззи, которая, вскрикнув, разумно нырнула в сторону, когда свинья бросилась в открытые ворота, а во второй раз она усердно вырыла яму возле стены хлева, куда залегла в засаде и, дождавшись, когда ворота откроются, сбила меня с ног, вырвавшись на широкий простор.

На сей раз свинья не обеспокоилась выработкой стратегии, она просто сломала доску своей загородки и прокопала под частоколом туннель, достойный британских военнопленных, совершивших побег из нацистского лагеря.

— Да, сбежала, — сказал Джейми, переходя на английский язык теперь, когда его ярость немного спала. — Что касается проклятия ворона, это означает, что вы желаете кому-нибудь, чтобы вороны налетели на его посевы и съели все зерно. В данном случае, я желаю, чтобы вороны выклевали глаза этой твари.

— Полагаю, в таком случае ее легче будет поймать, — сказала я, вздыхая. — Как скоро она должна опороситься?

Он пожал плечами и провел рукой по волосам.

— День, два или, возможно, три. Поделом ей, если она опоросится в лесу, и ее вместе с поросятами съедят волки, — он раздраженно пнул по куче сырой земли, оставшейся от рытья тоннеля, послав комки грязи в дыру. — Кто приехал? Я слышал рев Кларенса.

— Хермон Хасбанд.

Он резко повернулся ко мне, тотчас же забыв про свинью.

— Да, неужели? — сказал он тихо, как бы про себя. — Как интересно.

— Мне тоже. Он уже давно в дороге, вероятно, развозит свои памфлеты.

Мне пришлось почти бежать за Джейми, когда он широкими шагами направился к дому, приводя в порядок волосы. Я нагнала его как раз вовремя, чтобы успеть смахнуть соломинки с его плеч, прежде чем он вошел во двор.

Джейми небрежно кивнул миссис Чизхолм и миссис МакЛеод, которые палками вытаскивали белье из большого исходящего паром котла и расстилали его на кустах для просушки. Я пошла вместе с Джейми, игнорируя обвиняющие взгляды женщин и пытаясь выглядеть так, как будто у меня есть более важные дела, чем занятие стиркой.

Кто-то дал Хасбанду перекусить; на столе лежал ломоть объеденного хлеба с маслом и наполовину пустая кружка с пахтой. Там же лежала голова Хасбанда, которую он положил на согнутую руку. Адсо сидел на столе, зачарованно наблюдая за серыми торчащими усами, которые от храпа квакера дрожали, как антенны. Котенок только что протянул лапку к открытому рту Хасбанда, когда Джейми взял его за загривок и аккуратно опустил в мои руки.

— Мистер Хасбанд? — произнес он спокойно, наклоняясь над столом. — Ваш слуга, сэр.

Хасбанд фыркнул, моргнул, потом резко сел, чуть не опрокинув кружку. Он мгновение таращился на меня и Адсо, очевидно, пытаясь вспомнить, где находится, потом встряхнулся и приподнялся, кивая Джейми.

— Друг Фрейзер, — сказал он хрипло. — Я… прошу прощения… я был…

Джейми, не обращая внимания на его извинения, сел напротив, небрежно взяв с тарелки кусок хлеба с маслом.

— Я могу быть полезным вам, мистер Хасбанд?

Хасбанд потер лицо, что вовсе не улучшило его внешний вид, но хотя бы окончательно пробудило его. В ясном полуденном свете, заливавшем кухню, он выглядел еще хуже, чем снаружи. Его глаза с мешками под ними были налиты кровью, седые волосы и борода сбились в колтуны. Ему было только пятьдесят пять лет, но он выглядел, по крайней мере, лет на десять старше. Он сделал попытку одернуть сюртук и кивнул мне, потом Джейми.

— Я благодарю вас за гостеприимство, миссис Фрейзер. И вас также, мистер Фрейзер. Я приехал попросить вас об услуге, если можно.

— Вы можете попросить, конечно, — сказал Джейми вежливо. Он откусил хлеб, вопросительно приподняв брови.

— Вы купите мою лошадь?

Брови Джейми остались поднятыми. Он медленно жевал, раздумывая, потом проглотил.

— Почему?

Действительно, почему. Хасбанду было выгоднее и легче продать лошадь в Салеме или Хай-Пойнте, если он не хотел ехать до Кросс-Крика. Никто в здравом уме не станет забираться в такую глушь, как Ридж, чтобы продать лошадь. Я поставила Адсо на пол и села рядом с Джейми, который ждал ответа.

Хасбанд посмотрел на него ясным и прямым взглядом.

— Вас назначили полковником милиции, я слышал.

— За мои грехи, — сказал Джейми, не донеся кусок хлеба до рта. — Вы думаете, что губернатор дал мне денег на содержание полка?

Он откусил и криво улыбнулся.

Уголок рта Хасбанда тоже приподнялся, показывая, что шутка была оценена. Полковник милиции сам обеспечивает свой полк, рассчитывая на возможную компенсацию от Ассамблеи — одна из причин, почему только богатые люди назначались на этот пост, и главная — почему такое назначение не считалось почетом.

— Если бы губернатор снабдил меня деньгами, то я счел бы за честь, купить вашу лошадь.

В ответ на приглашающий жест Джейми, Хасбанд потянулся и взял кусок хлеба, который стал шумно жевать, глядя на Джейми из-под широких бровей цвета соли с перцем. Наконец, он покачал головой.

— Нет, друг Джеймс. Я должен продать свою скотину, чтобы заплатить штрафы, наложенные на меня судом. Если я не смогу продать их, то их отберут. И в таком случае, мне остается только покинуть колонию и перевезти семью в другое место, а если я уеду, то мне нужно избавиться от всего, что не смогу забрать с собой, за любую цену.

Маленькая морщинка образовалась между бровей Джейми.

— Понятно, — медленно проговорил он. — Я помог бы вам, Хермон, как только возможно. Вы, надеюсь, понимаете это. Но у меня наличными не больше двух шиллингов, нет даже провозглашенных денег, [161]не говоря уже о стерлингах. Если я могу быть полезен вам еще как-нибудь, то…

Хасбанд слегка улыбнулся, и его резкие черты смягчились.

— Да, друг Джеймс. Ваша дружба и ваша честь много значат для меня. Что же до остального…

Он откинулся на стуле, роясь в маленькой сумке на длинном ремне, которая стояла рядом с ним. Вытащив тоненький конверт с красной восковой печатью, которую со стеснением в груди я узнала, он протянул его Джейми.

— Я встретил посыльного в Памкин-Тауне, — сказал Хасбанд, наблюдая, как Джейми взял письмо и поддел большой палец под сгиб бумаги. — Я предложил отвезти письмо вам, так как все равно сбирался сюда.

Джейми приподнял брови, но его внимание было сосредоточено на листке бумаги, который он держал в руках. Я пододвинулась ближе, чтобы смотреть из-за его плеча.

«22 ноября 1770 г.

Полковнику Джеймсу Фрейзеру.

Поскольку я был информирован, что те, кто называют себя регуляторами, собрали определенные силы возле Солсбери, я направил распоряжение генералу Уодделлу направиться туда вместе с предоставленными в его распоряжение полками милиции в надежде разогнать это незаконное сборище. Вам приказывается собрать мужчин, которых вы посчитаете годными служить в полку милиции, и направиться с ними как можно быстрее к Солсбери, чтобы присоединиться там к войскам генерала до 15 декабря. С собой необходимо иметь запас муки и провианта, достаточного, чтобы содержать ваших людей в течение двух недель.

Ваш покорный слуга,

Уильям Трайон»

В комнате было бы тихо, если бы не шипение котла на углях. Я могла слышать, как снаружи коротко переговаривались женщины, и запах щелочного мыла заплывал в окно, смешиваясь с ароматами тушеного мяса и поднимающегося теста.

Джейми посмотрел на Хасбанда.

— Вы знаете, о чем здесь написано?

Квакер кивнул, и его лицо выразило внезапную усталость.

— Посыльный сказал мне. Губернатор, по-видимому, не собирается держать свои намерения в секрете.

Джейми что-то проворчал в знак согласия и поглядел на меня. Нет, губернатор не хотел делать тайны из этого. Наоборот, Трайон был заинтересован, чтобы как можно больше людей узнали, что Уодделл направляется к Солсбери с большими силами милиции. Отсюда и установка определенной даты. Мудрый воин предпочитает запугать врага, а не драться с ним, и учитывая, что у Трайона не было никаких официальных войск, осмотрительность была лучшей доблестью.

— А что регуляторы? — спросила я Хасбанда. — Что они планируют делать?

Он выглядел удивленным.

— …?

— Если ваши люди собираются, значит, у них есть какая-то цель, — указал Джейми немного сардоническим тоном. Хасбанд услышал его, но не возразил.

— Конечно, цель есть, — сказал он, с достоинством выпрямившись. — Хотя вы ошибаетесь, говоря, что это мои люди, если не считать того, что все люди — братья. А цель заключается в том, чтобы выразить протест против злоупотреблений властей, которые стали обычны в эти дни — установление незаконных налогов, несанкционированный захват…

Джейми нетерпеливым жестом прервал его.

— Да, Хермон, я понял это. Более того, я читал, что вы написали об этом. И если это цель регуляторов, то какова же ваша?

Квакер уставился на него, широкие брови подняты, рот приоткрыт.

— У Трайона нет никакого желания держать свои намерения в секрете, — уточнил Джейми, — но у вас есть. Не в интересах регуляторов распространять его послание.

Он уставился на мужчину, медленно потирая пальцем по своему длинному прямому носу.

Хасбанд поцарапал подбородок.

— Вы имеете в виду, почему я привез это, — он кивнул на письмо, лежащее на столе, — когда я должен был придержать его?

Джейми терпеливо кивнул.

— Да.

Хасбанд глубоко вздохнул и потянулся, треща суставами. Маленькие облачка пыли поднялись от его кафтана и рассеялись, как дым. Потом он сел назад, моргая и выглядя более спокойным.

— Не касаясь вопроса о честности такого поведения, друг Джеймс… Я ведь говорил, что ваша дружба много значит для меня.

— Да, вы говорили, — намек на улыбку коснулся уголка рта Джейми.

— Предположим, что генерал Уодделл идет на регуляторов, — сказал Хасбанд. — Думаете для регуляторов лучше оказаться перед людьми, которые не знают их и настроены совсем не дружественно, или лучше стоять перед своими соседями, которые знают их и, возможно, находятся с ними в дружественных отношениях?

— Лучше дьявол, которого вы знаете, чем дьявол, которого вы не знаете, да? — предположил Джейми. — И я тот дьявол, которого вы знаете. Понятно.

Медленная улыбка расцвела на лице Хасбанда в ответ на улыбку Джейми.

— Один из них, друг Джеймс. Я провел в седле десять дней, распродавая свою скотину, и посетил множество домов в западной части колонии. Регуляторство не представляет угрозы и не стремится к разрушению собственности; мы только хотим, чтобы наши справедливые жалобы были услышаны. В Солбсери собираются те, кто пострадал от несправедливости, и кто хочет привлечь внимание к проблемам, которые касаются всех. Хотя я не ожидаю симпатий со стороны тех, кто мало знает об этих нарушениях.

Улыбка исчезла с лица Джейми.

— Мои симпатии на вашей стороне, Хермон. Но проблема в том, что я полковник милиции. У меня обязанность, которую я должен исполнить, нравится она мне или нет.

Хасбанд махнул рукой, прекращая этот разговор.

— Я не прошу вас пренебречь своими обязанностями, если дело до дойдет до них. Молюсь, чтобы не дошло, — он наклонился через стол. — Я хотел бы просить вас. Моя жена, мои дети… если мне придется срочно уехать…

— Отправьте их сюда. Они будет в безопасности здесь.

Хасбанд откинулся, резко опустив плечи. Он закрыл глаза и глубоко вздохнул, потом открыл их и положил руки на стол, словно собираясь вставать.

— Благодарю вас. Относительно кобылы — оставьте ее у себя. Если у моей семьи будет потребность в ней. Если же нет… то я предпочту, чтобы ею пользовались вы, а не какой-нибудь продажный шериф.

Я почувствовала движение Джейми, который собирался возразить, и положила руку на его ногу, чтобы остановить его. Хермон Хасбанд нуждался в гарантии гораздо больше, чем в лошади, которую он все равно не смог бы удержать.

— Мы будем хорошо заботиться о ней, — сказала я, с улыбкой глядя ему в глаза. — И о вашей семье, если они приедут. Как ее зовут, кстати?

— Кобылу? — Хермон встал на ноги, и внезапная улыбка расколола его лицо, которое удивительно просветлело. — Ее зовут Джеруша, хотя моя жена называет ее мистрис Хрюша; боюсь, у нее очень большой аппетит, — добавил он извиняющимся тоном, обращаясь к Джейми, который довольно ощутимо напрягся при слове «хрюша».

— Ничего страшного, — сказал Джейми, с некоторым трудом выбрасывая из головы мысли о свинье. Он поднялся, глядя в окно; лучи послеполуденного солнца, падающие через него, окрасили золотом сосновые доски подоконника и пола. — Становится поздно, Хермон. Надеюсь, вы поужинаете с нами и останетесь на ночь.

Хасбанд покачал головой и взял свою сумку со стула.

— Нет, друг Джеймс, благодарю вас. Мне нужно посетить еще много мест.

Я, тем не менее, настояла на том, чтобы он подождал, пока я соберу для него еды в дорогу, и он вышел вместе с Джейми, чтобы заседлать мула. Я слышала, как они переговаривались вполголоса, возвращаясь из загона, да так тихо, что я не могла разобрать слов. Когда я вышла из задней двери со свертком бутербродов и пивом, я услышала, как Джейми сказал ему с некоторой настойчивостью.

— Вы действительно уверены, что ваши действия обязательны или разумны?

Хасбанд не ответил сразу, но взял у меня пакет с благодарным поклоном. Потом повернулся к Джейми, держа поводья мула в одной руке.

— Я вспомнил, — сказал он, переводя взгляд с Джейми на меня, — о Джеймсе Нейлере. Вы слышали о нем?

Джейми не знал, я тоже, и Хермон улыбнулся в бороду.

— Он был одним из первых членов Общества друзей, один из тех, кто присоединился к Джорджу Фоксу, [162]когда он основал общество в Англии. Джеймс Нейлер был человеком твердой веры, хотя… был несколько оригинален в ее выражении. Однажды он прошел голым по снегу, крича о падении города Бристоля. Джордж Фокс спросил его тогда: «Ты уверен, что Бог хочет, чтобы ты так поступил?»

Улыбка расплылась на его лице, и он тщательно надел шляпу на голову.

— Он сказал, что уверен. И я тоже, друг Джеймс. Бог да поможет вам и вашей семье.

Глава 20 Уроки стрельбы

Чувствуя себя виноватой, Брианна оглянулась назад. Дом исчез внизу в желтом море каштановых листьев, но вопли ребенка все еще звенели в ее ушах.

Роджер увидел ее взгляд и немного нахмурился, хотя голос его был легок, когда он заговорил.

— С ним все будет хорошо, женушка. Ты же знаешь, что твоя мать и Лиззи позаботятся о нем.

— Лиззи избалует его, — согласилась она, и при этом ее сердце почему-то сжалось. Она могла представить, как Лиззи целый день таскает Джемми туда и сюда, играет с ним, строит ему гримасы, кормит его рисовой кашей с патокой… Джемми понравится это, как только он оправится от ее ухода. Она внезапно почувствовала собственническое чувство к маленьким пальчикам на ногах Джемми и возненавидела саму мысль о том, что Лиззи могла играть с ним в десять маленьких розовых поросят.

Ей не хотелось оставлять его даже на время. Его панические вопли, когда она оторвала его руки от своей рубашки и передала матери, все еще звучали в ее ушах, усиленные воображением, а его заплаканное лицо, разгневанное предательством, стояло перед ее глазами.

В то же время она испытывала настоятельную потребность уйти. Она не могла дождаться, когда оторвет липкие ручонки Джемми от своего тела и умчится в утро, свободная, как один из перелетных гусей, которые гоготали в вышине, направляясь на юг через горные перевалы.

Она неохотно признала, что не чувствовала бы себя настолько виноватой, если бы так сильно не стремилась сбежать.

— Я уверена, с ним все будет хорошо, — заверила она скорее себя, чем Роджера. — Просто… Я не оставляла его раньше надолго.

— Ммфм, — Роджер произвел неопределенный звук, который можно было расценить, как знак симпатии. Однако выражение его лица выдавало, что он в действительности думал, что волноваться не из-за чего.

Мгновенный всплеск гнева окрасил ее лицо, но она прикусила язык. В конец концов, он ничего не сказал, и совершенно ясно, что он прилагал усилия, чтобы промолчать, поэтому она решила, что не совсем справедливо ссорится из-за того, что он, по ее мнению, подумал.

Она проглотила резкую фразу и вместо этого улыбнулась ему.

— Хороший день, да?

Настороженный взгляд исчез, и он улыбнулся в ответ, отчего его глаза стали насыщенного зеленого цвета, как мох, который толстым ковром лежал у подножия деревьев.

— Великолепный день, — согласился он. — Хорошо быть на воздухе, да?

Она стрельнула в него взглядом, но фраза казалась простой констатацией факта, без всякого скрытого смысла за ней.

Она не ответила, но согласно кивнула головой, поднимая лицо навстречу блуждающему ветерку. Вихрь ржавых осиновых листьев на мгновение зацепился за домотканую ткань их бриджей и тонкую шерсть чулок.

— Подожди минутку.

Повинуясь импульсу, она остановилась и, сняв кожаные башмаки и чулки, небрежно сунула их в рюкзак. Она стояла, блаженно закрыв глаза и шевеля голыми пальцами во влажном мху.

— О, Роджер, попробуй! Это замечательно!

Он поднял одну бровь, но послушно положил на землю ружье, которое она позволила ему нести, несмотря на собственническое чувство, разул ноги и осторожно встал на мох рядом с ней. Его глаза непроизвольно закрылись, а рот округлился в беззвучном «Ух!»

Под воздействием момента она наклонила голову и поцеловала его. Он удивленно раскрыл глаза, но быстро среагировал. Обхватив своей длинной рукой ее талию, он крепко поцеловал ее в ответ. Это был необычайно теплый день для конца осени, и на нем была только охотничья рубаха. Его грудь казалась такой близкой под шерстяной тканью; она даже могла чувствовать под своей ладонью горошину его соска.

Бог знает, что могло бы произойти потом, но ветер сменил направление. Слабый звук донесся до них со стороны моря желтой листвы. Возможно, это был плач ребенка, или крик далекой вороны, но ее голова развернулась в том направлении, словно стрелка компаса.

Это нарушило настрой, и он отпустил ее, отстраняясь.

— Ты хочешь возвратиться? — спросил он.

Она сжала губы и покачала головой.

— Нет. Давай отойдем подальше от дома. Мы ведь не хотим беспокоить их шумом. Стрельбой, я имею в виду.

Он усмехнулся, и она почувствовала, как горячая кровь бросилась ей в лицо. Нет, она не могла притворяться, что не понимает. Для их экспедиции было больше причин, чем только стрельба.

— Да, и это тоже, — сказал он, наклонившись за своими чулками и башмаками. — Идем.

Она отказалась обуться, но воспользовалась возможностью и захватила ружье. Не то что бы она не доверяла ему, хотя нужно признать, что он никогда не стрелял из такого ружья. Просто ей нравилось ощущать его сбалансированный вес на своем плече и чувствовать себя в безопасности, даже если оно не было заряжено. Это был пехотный мушкет более пяти футов длиной и весил добрых десять фунтов, но торец приклада из полированного ореха уютно помещался в ее ладони, а стальной ствол удобно лежал на плече, направив дуло к небу.

— Ты собираешься идти босиком? — Роджер бросил скептический взгляд на ее ноги, потом вперед на склон горы, где тропинка заросла кустами ежевики и была усеяна упавшими ветками.

— Совсем немного, — уверила она его. — Я часто ходила босиком, когда была маленькой. Папа — Фрэнк — водил нас в горы каждое лето, в Уайт-Маунтинс или Адирондак. После недели путешествий мои подошвы так грубели, что я могла ходить по раскаленным углям.

— Я тоже ходил босиком, — сказал он и снял башмаки. — Хотя, — продолжил он с кивком на заросшую тропинку, которая пролегала через кустарник и выступающие скальные образования, — ходить по берегу Несса или по гальке залива Ферта намного легче, чем здесь.

— Да, — сказала она, глядя на свои ноги с несколько хмурым видом. — Как давно ты прививался против столбняка? На тот случай, если ты наступишь на что-то острое.

Он уже поднимался по тропинке впереди нее, осторожно ставя ноги.

— Я сделал прививки от всего, что только было возможно, прежде чем пройти через камни, — уверил он, оглядываясь через плечо. — Тиф, холера, тропическая лихорадка и другие. Я думаю, в том числе и от столбняка.

— Тропическая лихорадка? Думаю, я тоже сделала прививки против всего, но про тропическую лихорадку даже не вспомнила.

Зарываясь длинными пальцами в ворохи высохшей травы, она сделала несколько длинных шагов и догнала его.

— Здесь эта прививка не понадобится.

Тропа шла вдоль крутого склона, поросшего желтыми растениями, и ныряла под нависающие ветви черно-зеленой тсуги. Он приподнял тяжелые ветви, и она, предусмотрительно спустив ружье с плеча, нырнула под них в ароматный полусумрак.

— Я не знал, куда мне придется отправиться, — раздался сзади нее приглушенный во влажной темноте голос Роджера. — Если бы пришлось попасть в прибрежные города или Вест-Индию, то там водились… водятся, — автоматически поправил он себя, — африканские болезни, завезенные рабами. Решил, что лучше быть готовым.

Она использовала неровности почвы, чтобы не отвечать, но была немного встревожена и в то же время приятно обрадована узнать, насколько он был готов искать ее.

Земля была покрыта коричневыми иглами тсуги, обильно пропитанными влагой; под ее ногами они не издавали треска и совсем не кололись. Они были прохладными и слегка пружинили — слой игл на земле был, по крайней мере, в фут толщиной — давая ее подошвам приятное ощущение.

— Оу!

Роджер, не столь удачливый, как она, наступил на гнилую хурму и, поскользнувшись, схватился за куст падуба, который уколол его иголками, расположенными на концах листьев.

— Дерьмо, — сказал он и пососал раненный палец. — Хорошо иметь прививку против столбняка, да?

Она согласно рассмеялась, но тревога поселилась в ее сердце. А как же Джемми, когда он начнет лазить босиком по горам? Она видела, что маленькие МакЛеоды и Чизхолмы, не говоря уже о Германе, постоянно были в синяках и царапинах, и почти еженедельно получали какие-нибудь травмы. Она и Роджер были защищены от таких болезней, как дифтерия и тиф, но у Джемми такой защиты не было.

Она сглотнула, вспомнив предыдущий вечер. Этот кровожадный конь укусил руку отца, и Клэр, усадив мужа перед огнем и сняв с него рубашку, обрабатывала и перевязывала рану. Джемми высунул любопытную голову из кроватки, и дед, улыбаясь, вытащил его и усадил к себе на колени.

— Скачем-поскачем, — приговаривал он, подкидывая восхищенного Джемми вверх и вниз. — Этот проклятый конь! Скачем-поскачем. К черту его и в огонь!

Но не эта очаровательная сценка, когда две рыжеволосые головы весело хихикали, довольные друг другом, пришла ей на ум, а свет очага, мерцающий на чистой нежной коже ее сына, яркое серебро паутины шрамов на спине отца, и темно-красная рана на его руке. Время сейчас было опасное для мужчин.

Она не могла уберечь Джемми от вреда, она знала это. Но мысль о нем — или Роджере — заболевших или травмированных, заставила ее желудок сжаться, и холодный пот выступил на ее лице.

— Как твой палец? — она повернулась к удивленному Роджеру, который совершенно забыл о нем.

— Что? — он озадаченно взглянул на нее. — Ах да, хорошо.

Она взяла его руку и поцеловала уколотый палец.

— Будь осторожен, — сказала она яростно.

Он рассмеялся немного удивленно под ее пристальным взглядом.

— Хорошо, — сказал он и кивнул на ружье в ее руках. — Не волнуйся, хотя я не стрелял из такого ружья, я немного знаю о них, и я не отстрелю себе пальцы. Как ты думаешь, вот это место подойдет для небольшой практики?

Они вышли на свободное пространство, высокогорный луг, покрытый травой и рододендронами. На его дальней стороне росли осины; остатки золотых и темно-красных листьев на их ветвях трепетали на фоне синего неба. Где-то булькал невидимый ручей, и краснохвостый ястреб кружил вверху. Солнце поднялось уже довольно высоко, согревая теплом его плечи.

— Подходит, — сказала она и спустила ружье с плеча.

Это было красивое оружие больше пяти футов длиной, но так отлично сбалансированное, что из него можно стрелять, положив дуло на вытянутую руку, и оно не дрогнет, что Брианна и продемонстрировала.

— Видишь? — сказала она, одним плавным движением вскидывая ружье. — Кладешь левую руку так, правую на курок, приклад упираешь в плечо. Аккуратно, помни об отдаче.

Она слегка ударила ореховым прикладом в свое плечо для иллюстрации, потом вручила ружье Роджеру, выказав при этом больше нежности, чем вручая ему дитя, с насмешкой отметил он. С другой стороны, насколько он мог сказать, Джемми был более крепким, чем ружье.

Она показала ему порядок действий. Он, закусив губу, тщательно имитировал ее движения: откусить зубами бумажную закрутку на пуле, забить ее в дуло, утрамбовать и проверить. При этом он испытывал раздражение от своей неловкости и в тайне был очарован — и более того возбужден — естественной, свирепой грацией ее движений.

Ее руки были почти такой же длины, как и его собственные, хотя с более тонкими костями, и она обращалась с огромным ружьем с такой же легкостью, как другие женщины с иглой или метлой. На ней были полотняные бриджи, и ее длинные мускулы вырисовались под ними, когда она присела возле него на корточки, роясь в кожаной сумке.

— Что? Ты взяла с собой обед? — пошутил он. — Я думал, мы кого-нибудь пристрелим и приготовим обед из него.

Она, проигнорировав шутку, вытащила рваный белый платок, чтобы использовать его в качестве мишени, и встряхнула, критически рассматривая. Когда-то он считал, что она пахнет жасмином и травой, теперь же она пахла порохом, кожей и потом. Он вдохнул запах, поглаживая деревянный приклад.

— Готов? — спросила она, глядя на него с улыбкой.

— О, да, — ответил он.

— Проверь кремень и запал, — сказала она, поднимаясь, — а я приколю мишень.

Со спины, с рыжими тесно перевязанными волосами, одетая в свободную охотничью рубаху из оленьей кожи, которая достигала ее бедер, она потрясающе походила на своего отца. «Хотя перепутать их невозможно», — подумал он. В брюках или нет, у Джейми Фрейзера никогда в жизни не было такой задницы. Он наблюдал, как она шла, и поздравлял себя с выбором учителя.

Его тесть мог охотно дать ему урок стрельбы. Джейми был прекрасным стрелком и терпеливым учителем. Роджер видел, как он выводил после ужина мальчиков Чизхолмов и учил их стрелять в горах и в чистом поле. Но одна вещь понимать, что Джейми знает о неопытности Роджера в стрельбе, другая — переносить унижение под бесстрастным синим взглядом.

Кроме вопроса гордости, у него был скрытый мотив, чтобы просить Брианну пойти с ним пострелять. Хотя вряд ли его можно назвать скрытым. Услышав про их намерение, Клэр посмотрела на него и на дочь с таким знающим видом, что Брианна нахмурилась и с упреком произнесла: «Мама!»

После кратких часов их брачной ночи во время сбора, сегодня был первый раз, когда Брианна, свободная от ненасытных требований своего потомства, полностью принадлежала ему.

Он уловил солнечный зайчик, когда она опустила руку. С глубоким чувством удовлетворения он понял, что она носила его браслет. Он подарил его Брианне, когда просил ее выйти за него замуж, давно — целую жизнь назад — в холодных туманах зимней ночи в Инвернессе. Это был простой серебряный обруч с выгравированными на нем фразами на французском языке. «Je t ’aime». Я тебя люблю. «Un peu, beaucoup, passionnément, pas du tout». Немного, очень, страстно, нисколько.

— Страстно, — пробормотал он, воображая ее без всякой одежды, только браслет и обручальное кольцо.

«Но прежде всего дело», — сказал он себе и взял новый патрон. В конце концов, у них есть время.

Удовлетворенная тем, что зарядка ружья хорошо освоена, хотя движения и не достаточно быстры, Брианна позволила ему прицеливаться, а потом и стрелять.

Он сделал почти дюжину попыток прежде, чем смог поразить белый квадрат. Чувство ликования, которое он испытал, когда на краю платка внезапно появилось черное пятно, заставило его потянуться за новым патроном прежде, чем рассеялся дым от выстрела. Чувство возбуждения не отпускало его еще дюжину выстрелов, он едва замечал что-нибудь кроме толчка ружья, грома выстрела и вспышки пороха, прерывая дыхание всякий раз, когда случайный выстрел попадал в цель.

Платок теперь превратился в лохмотья, и облачка дыма плавали по лугу. Ястреб снялся и улетел с первым выстрелом, так же как и все находящиеся поблизости птицы, хотя звон в его ушах напоминал ему гомон синиц.

Он опустил ружье и посмотрел на Брианну, ухмыляясь, и она рассмеялась в ответ.

— Ты похож на негра из менестрель-шоу, [163]— сказала она, и кончик ее носа порозовел от смеха. — Вот вытрись, и мы продолжим дальше.

Она взяла ружье и вручила ему взамен чистый носовой платок. Он вытер сажу с лица, наблюдая, как она прочистила дуло шомполом и перезарядила ружье. Потом она выпрямилась и, услышав что-то, вскинула голову, не спуская глаз с дуба на другом краю луга.

Из-за шума в заложенных ушах Роджер ничего не услышал, но тем не менее он развернулся и уловил быстрое движение: темно-серая белка перелетела на ветку сосны, по крайней мере, в тридцати футах над землей.

Без малейших колебаний Брианна подняла ружье, прижала приклад к плечу и выстрелила, проделав все это одним плавным движением. Ветка под белкой взорвалась облаком щепок, и сбитый зверек полетел на землю, подпрыгивая на пружинящих вечнозеленых ветвях.

Роджер бросился к дереву, но спешить не было необходимости, белка была мертва и лежала неподвижно, как кусочек меха.

— Хороший выстрел, — сказал он одобрительно, протягивая трупик Брианне, когда она подошла. — Но на ней нет раны, ты, должно быть, напугала ее до смерти.

Брианна кинула на него взгляд из-под бровей.

— Если бы я хотела попасть в нее, то я бы попала, — сказала она с легким раздражением. — И если бы я это сделала, ты бы сейчас держал горстку месива, а не белку. Ты не целишься прямо в существо такого маленького размера, ты целишься ниже, чтобы сбить его. Это называется драть кору, — объяснила она, как терпеливый воспитатель детского сада медленно соображающему ребенку.

— О, да? — он подавил небольшое чувство раздражения. — Это тебя научил отец?

Прежде чем ответить, она кинула на него странный взгляд.

— Нет, Иэн.

Он издал неразборчивый звук. Иэн был трудным вопросом в семье. Кузена Брианны очень сильно любили, и он знал, что все в семье скучали по нему, но из чувства деликатности никогда при Роджере не говорили про него.

Это не вина Роджера, что Иэн Мюррей остался у могавков, но, без сомнения, он был замешан в этом. Если бы он не убил индейца…

Не в первый раз он отодвинул прочь воспоминания о той ночи в Шейктауне, но физическая память о ней ожила в нем — быстрое, как ртуть, чувство страха в животе и короткая дрожь в мускулах предплечья, когда он со всей силы ткнул концом сломанного шеста в тень, которая вдруг возникла перед ним. Очень плотная тень.

Брианна вернулась назад и сделала другую мишень, три чурбачка разных размеров на большом пне. Не говоря ничего, он вытер вспотевшие руки и стал готовить выстрел, но Иэн Мюррей не оставлял его. Он мало видел его, но хорошо помнил едва вошедшего в мужской возраст юношу, высокого и неуклюжего, с простым, но привлекательным лицом.

Он помнил лицо Мюррея так, как видел его в последний раз, покрытое корочкой от сделанной только что татуировки, которая в виде линии из точек образовывала узоры на его щеках и переносице. Его лицо было коричневым от загара, но кожа на его только что побритой голове была удивительно розовой, как попка у ребенка, и была покрыта красными пятнами раздражения от бритья.

— В чем дело?

Голос Брианны заставил его вздрогнуть, и ствол дернулся, когда он сделал выстрел и промахнулся. Ему не удалось попасть в чурки ни разу из дюжины выстрелов.

Он опустил ружье и повернулся к ней. Она хмурилась, но не выглядела сердитой, скорее озадаченной и заинтересованной.

— Что случилось? — снова спросила она.

Он глубоко вздохнул и провел рукавом по лицу, размазывая копоть.

— Твой кузен, — сказал он внезапно, — я сожалею о нем, Бри.

Ее лицо немного смягчилось, и хмурый беспокойный взгляд немного просветлел.

— О, — сказала она и, взяв его за руку, подошла к нему так близко, что он чувствовал тепло ее тела. Она вздохнула и прижалась лбом к его плечу.

— Хорошо, — сказала она, наконец, — я сожалею тоже. Но это не твоя вина, не больше чем моя или папы, — она фыркнула, что можно было принять за смешок. — Если это чья-то вина, то Лиззи… но ее никто не обвиняет.

Он улыбнулся несколько кривовато.

— Да, понятно, — ответил он и обхватил ладонью ее прохладную гладкую косу. — Ты права. И все же я убил человека, Бри.

Она не вздрогнула, не отстранилась, но замерла совершенно неподвижно. Он также замер; это была последняя вещь, которую он хотел бы сказать ей.

— Ты никогда не говорил мне об этом, — сказала она, наконец, поднимая голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Она выглядела неуверенной, не зная, стоит ли продолжать этот разговор. Ветерок бросил прядь волос на ее лицо, но она не стала убирать их.

— Я… сказать по правде, я не думал об этом.

Он опустил руку, и оцепенение прошло. Она встряхнулась и отступила от него.

— Это кажется ужасным, не так ли? Но… — он трудом искал слова. Он не хотел говорить об этом, но теперь, когда он начал, ему казалось необходимым рассказать все.

— Это было ночью, во время битвы в деревне. Я убежал… у меня был обломок шеста в руке, когда кто-то внезапно выпрыгнул на меня из темноты, и я…

Его плечи внезапно поникли, потому что он понял, что нет слов, чтобы объяснить это. Никаких. Он смотрел вниз на ружье, которое держал в руках.

— Я не знал, что убил его, — сказал он тихо, не сводя глаз с кремня. — Я даже не видел его лица. Я все еще не знаю, кто это был… хотя это, должен быть, кто-то, кого я знал. Шейктаун был маленькой деревней, я знал всех ne rononkwe.

Да, и в действительности он никогда не пытался выяснить, кого он убил. Совершенно очевидно, что он не спрашивал, потому что не хотел знать.

— Ne rononkwe? — повторила она вопросительно.

— Мужчины… воины… храбрецы. Они так называют себя, Kahnyen’kehaka.

Слова индейцев могавков звучали странно для него, чуждые и в тоже время знакомые. Он увидел на ее лице настороженность и понял, что его говор звучит странно для нее — не так, когда кто-то неловко использует иностранное слово, а так, как иногда делает ее отец, небрежно смешивая гэльские и шотландские языки в поисках нужного слова.

Роджер глядел вниз на ружье, как если бы не видел его прежде. Он не смотрел на нее, но чувствовал, что она подошла ближе, все еще нерешительная, но готовая понять его.

— Ты… жалеешь об этом?

— Нет, — сказал он и посмотрел на нее. — То есть, я сожалею, что так получилось. Но не жалею, что сделал это, нет.

Он заговорил, не останавливаясь в поисках слов, и был удивлен и почувствовал облегчение от того, как верны они были. Он сожалел, как и сказал ей, но его сожаление не имело никого отношения к смерти. Он был рабом в Шейктауне и не испытывал большой любви к могавкам, хотя среди них были и порядочные люди. Он не собирался убивать, он только защищался. Он сделал бы это снова при тех же обстоятельствах.

Все же язвочка вины жила в нем — понимание того, как легко он забыл про эту смерть. Kahnyen’kehaka пели и рассказывали истории о своих мертвых и, сидя вокруг огня в большом доме, вспоминали предков в нескольких поколениях, перечисляя их деяния. Внезапно он подумал о Джейми Фрейзере, когда тот с лицом, освещенным светом большого костра сбора, перечислял людей по имени и месту их происхождения. «Стань рядом со мной, Роджер, певец, сын Джеремии МакКензи». Может быть, Иэну Мюррею жизнь среди могавков не показалась совершенно чуждой.

И все же он смутно чувствовал, будто лишил неизвестного мертвеца не только жизни, но и имени, стремясь погрузить его в забвение, притворяясь, что убийства никогда не было, спасая себя от этого знания. «И вот это, — подумал он, — неправильно».

Ее лицо было спокойным, но не застывшим, ее глаза смотрели на него с состраданием. Однако он отвел взгляд на ружье, ствол которого он держал, и увидел, что его грязные пальцы оставили черные жирные пятна на металле. Она потянулась и забрала ружье, протерев пятна подолом рубашки.

Он позволил забрать его и теперь стоял, вытирая пальцы о свои бриджи.

— Просто… не кажется ли тебе, что если ты должен убить человека, то это должно быть сделано с какой-то целью? Намеренно?

Она не ответила, но ее губы на мгновение сжались.

— Если ты застрелишь кого-нибудь из этого ружья, на это будет причина, — сказала она спокойно и поглядела на него внимательными синими глазами, и он увидел, что выражение, которое он принял за сострадание, было фактически яростным спокойствием, как маленькие язычки голубого пламени на прогоревших поленьях.

— И если ты должен застрелить кого-то, Роджер, я хочу, чтобы ты сделал это осознанно.

Сделав две дюжины выстрелов, он смог попасть в деревянные чурбачки, по крайней мере, дважды. Он продолжал бы упорно стрелять, но она видела, что руки его стали дрожать, когда он прицеливался. От усталости он начал чаще промахиваться, и это было плохо для него.

Или для нее. Ее груди начали болеть, переполнившись молоком. Она должна что-то с этим сделать.

— Пойдем, поедим, — сказала она с улыбкой, забрав у него мушкет. — Я голодна.

Стрельба, перезарядка, установка мишеней не давали им замерзнуть, но была почти зима, и воздух был холодный. «Слишком холодный, — подумала она с сожалением, — чтобы можно было голыми лечь в папоротники». Но солнце еще грело, и она предусмотрительно упаковала в рюкзак вместе с обедом два старых одеяла.

Он молчал, но это было уютное молчание. Она наблюдала, как он нарезал ломтики твердого сыра, опустив темные ресницы, и восхищалась его длинноногой фигурой, быстрыми ловкими пальцами, нежным ртом, немного поджатым, когда он сконцентрировался на своей работе. Пот скатывался по его загорелой скуле.

Она не знала, как реагировать на то, что он рассказал. Однако она понимала, что он должен был рассказать ей об этом, даже если ей не нравилось слышать или даже думать о времени, которое он провел с могавками. Это были тягостные времена для нее — одинокой, беременной, неуверенной, что снова увидит его или своих родителей — и также для него. Она потянулась и взяла кусочек сыра, коснувшись его пальцев, потом наклонилась вперед, подставляя губы для поцелуя.

Он поцеловал их, потом сел прямо, его глаза прояснились и сияли мягким чистым светом; тени, преследующие его, исчезли из них.

— Пицца, — сказал он.

Она моргнула и рассмеялась. Это была одна из их игр, когда они по очереди вспоминали о вещах, которых им не хватало, вещах из того времени — прошлого или будущего, как посмотреть.

— Кока-кола, — сказала она быстро. — Я думаю, я могу сделать пиццу, но что хорошего в пицце без колы.

— Пицца с пивом вполне пойдет, — уверил он ее. — И у нас может быть хорошее пиво, хотя самодельное варево Лиззи — далеко не пара Лагеру МакЭвана. [164]Но ты действительно можешь сделать пиццу?

— Не вижу, почему нет, — она откусила сыр, сморщившись. — Этот не подойдет, — она потрясла желтым кусочком и отправила его в рот. — Слишком резкий вкус. Но думаю…

Она сделала паузу, прожевывая и глотая сыр, потом запила большим глотком сидра.

— Сидр, думаю, хорошо пойдет с пиццей, — она опустила кожаную фляжку и слизнула сладкую каплю с губы. — Но сыр нужен другой, может быть, овечий. Па привозил такой из Салема, когда ездил туда в последний раз. Я попрошу его привезти еще и посмотрю, как он тает.

Она раздумывала, прищурившись от яркого солнца.

— У мамы много сушеных помидоров и тонны чеснока. Я знаю, у нее есть базилик — не знаю насчет орегано, но думаю, могу обойтись без него. А лепешка, — она махнула освободившейся рукой. — Мука, вода и жир, больше ничего.

Он рассмеялся и вручил ей булочку с пикули и ветчиной.

— И таким образом пицца появилась в Колониях, — произнес он и поднял фляжку с сидром в знак приветствия. — Людям всегда интересно откуда появляются большие изобретения, теперь мы знаем!

Он говорил легко, но его голос звучал странно, и он не сводил с нее взгляда.

— Возможно, мы действительно знаем, — спустя мгновение мягко сказала она. — Ты когда-нибудь думал об этом — почему мы здесь?

— Конечно, — его зеленые глаза потемнели, но все еще были ясными. — Ты тоже?

Она кивнула и откусила булочку с ветчиной; маринад оставил во рту острый привкус лука. Конечно, они думали об этом. Она, Роджер и ее мать. Конечно, этот проход сквозь камни был не зря. Должен. И все же… Хотя ее родители редко говорили о войне и сражениях, но из того немногого, что они говорили — и больше из того, что она читала — она знала, как случайно и бессмысленно иногда происходят события. Иногда тени встают, и в них прячется безымянная смерть.

Роджер раскрошил пальцами последний кусочек хлеба и бросил крошки в сторону. С дерева слетела синица и стала клевать их. Через несколько секунд к ней присоединилась целая стая, подчищая крошки, словно пылесосом, и весело щебеча. Он потянулся, вздыхая, и лег на одеяло.

— Хорошо, — сказал он, — если ты поймешь, ты скажешь мне, не так ли?

Ее сердце стучало о грудину, маленькие разряды электричества щипали соски. Она не смела думать о Джемми, даже самый маленький намек на него, и молоко полилось бы потоком.

Не позволяя себе думать об этом слишком много, она через голову сняла рубашку.

Роджер смотрел на нее мягкими блестящими глазами, похожими на мох под деревьями. Она развязала льняную полосу на груди и ощутила холодное прикосновение воздуха. Взяв груди в ладони, она почувствовала, как они тяжелеют и покалывают, наливаясь молоком.

— Иди сюда, — сказал она мягко. — Скорее. Ты мне нужен.

Они лежали полуодетые, запутавшись в порванном одеяле, сонные и липкие от подсохшего молока, и тепло окружало их соединенных тела.

Солнечные лучи, проникающее через переплетения голых ветвей, создавали красно-черную рябь под ее прикрытыми веками, как если бы она смотрела вниз сквозь кровавую воду, видя у своих ног движение черного вулканического песка на дне.

Он спит? Она не повернулась и не открыла глаза, чтобы посмотреть, но попыталась послать ему безмолвное сообщение — вопрос, медленным биением пульса передающийся от крови к крови. «Ты здесь?» — спросила она молчаливо. Она почувствовала, как вопрос двинулся от ее сердца к руке. Она вообразила бледную кожу на внутренней стороне руки и голубую вену вдоль нее, и словно увидела некий импульс, который двинулся по кровотоку вниз по ее руке к ладони и слабо толкнулся в кончики пальцев.

Ничего не случилось. Она могла слышать его дыхание, медленное и регулярное, вторящее шороху ветерка в траве и деревьях, словно прибой, набегающий на песчаный берег.

Она вообразила, что они медузы. Она ясно видела два прозрачных тела, светлых, как луна. Усики бахромы покачивалась в гипнотическом ритме, влекомые потоком друг к другу. И, наконец, очень медленно они соприкоснулись.

Его палец коснулся ее ладони легко, словно пером.

«Я здесь, — сказало это касание. — А ты?»

Ее ладонь сомкнулась на его пальце, и он повернулся к ней.

В конце осени свет угасал рано. До зимнего солнцестояния оставалось еще около месяца, но к полудню солнце почти касалось склона Черной горы, и их тени неимоверно вытянулись, когда они направились на восток к дому.

Ружье несла Брианна; обучение на этот день закончилось, и хотя они не охотились, она не хотела упустить возможность, если им попадется какая-нибудь дичь. Белка, которую она убила ранее, была выпотрошена и засунута в ее рюкзак, но это было только приправой к гарниру. «Хорошо бы еще несколько белок. Или опоссума», — думала она мечтательно.

Она не знала привычек опоссумов, но возможно зимой они впадали в спячку, и в таком случае они уже спали. Медведи все еще были активны, она видела полувысохший помет и свежие царапины на сосне, исходящие смолой. Медведь был хорошей добычей, но она не рискнула бы стрелять в него, если только он не нападет на них первым — что было мало вероятно. «Оставь медведя в покое, и он тебя не тронет», — говорили ей оба ее отца, и она считала это хорошим советом.

Выводок куропаток вылетел из ближайшего кустарника, как шрапнель, и она испуганно дернулась.

— Они хороши, как пища, не так ли? — Роджер кивнул на последнюю исчезающую серо-белую каплю. Он также вздрогнул, но не испугался в отличие от нее, заметила она с раздражением.

— Да, — сказала она, сердясь, что была поймана врасплох. — Но в них не стреляют из мушкета, если не нужны перья для подушки. Для них используются ружья с мелкой дробью. Такие как дробовик.

— Я знаю, — сказал он коротко.

Ей не хотелось говорить и нарушать их мирное настроение. Ее груди разбухли и снова стали болеть. Пришло время идти домой к Джемми.

Она невольно ускорила шаги, хотя все еще была свежа память об остром запахе сухого папоротника, о жаре солнечного света на голых загорелых плечах Роджера над ней, о шипение молока, ударяющего в его грудь и оседающего на коже прекрасными капельками, теплыми и потом холодными между их трущимися телами.

Она глубоко вздохнула и услышала, как он издал низкий смешок.

— Ммм? — она повернула к нему голову, и он указал на землю перед ними. Они шли рядом, не замечая, как некая сила, сродни гравитации, притягивала их друг другу. Теперь их тени почти слились в плечах, так что перед ними шагало странное паукообразное существо с головами, склоненными одна к другой.

Он обнял ее за талию, и одна голова на тени наклонилась, слившись с другой в одно округлое пятно.

— Это был хороший день, — сказал он мягко.

— Да, — согласилась она и улыбнулась. Она, возможно, сказала бы что-нибудь еще, но над ними раздался треск ветвей, и она резко отстранилась от него.

— Что… — начал он, но она приложила палец к губам, чтобы он молчал, и позвала жестом за собой к зарослям красного дуба.

Это была стая индюков, которые дружно рылись в земле под большим красным дубом, выискивая личинки под слоем опавших листьев и желудей. Последние солнечные лучи ложились косо, заставляя темно-серые перья на их грудках переливаться маленькими вспышками радуги.

Ружье было заряжено, но запал не был вставлен. Она нащупала пороховницу на поясе и насыпала порох на полку, не спуская глаз с птиц. Роджер присел рядом с ней, напряженный и внимательный, как гончая, взявшая след. Она подтолкнула его и протянула ему ружье, приподняв одну бровь. Индюки были не больше, чем на расстоянии в двадцать ярдов, и даже самый маленький из них, был размером с футбольный мяч.

Он колебался, но она видела в его глазах желание попробовать. Она решительно сунула ружье ему в руки и кивнула на промежуток в кустарнике.

Он осторожно сместился, ища лучший угол зрения. Она не учила стрелять его с колена, и он мудро решил не пытаться, вместо этого он встал прямо, хотя это означало, что стрелять нужно будет вниз. Он колебался, длинный ствол ружья слегка дрожал, когда он переводил мушку от одной птицы к другой, пытаясь найти лучшую цель для выстрела. Ее пальцы инстинктивно сжимались, пытаясь исправить его прицел и нажать на курок.

Она почувствовала, как он вдохнул и задержал дыхание. Потом три вещи произошли так быстро друг за другом, что казались одновременными. Оружие выстрелило с громким бумом, фонтан высохших дубовых листьев поднялся с земли, и пятнадцать индюков в панике бросились прямо на них, истерично кулдыкая.

Индюки добежали до кустарника, увидели Роджера и взлетели в воздух, отчаянно хлопая крыльями. Роджер нырнул, чтобы избежать столкновения с индюком, пролетевшим в дюйме над его головой, и столкнулся грудью с другим. Он отклонился назад, и индюк, воспользовавшись ситуацией, ловко взобрался на его плечо, цепляясь за рубашку, и взлетел, расцарапав его шею когтями.

Ружье взлетело в воздух, Брианна поймала его на лету, выдернула патрон из коробки на ее поясе и стала заряжать ружье. А в это время на них мчался последний индюк, увидев Роджера, он бросился в другую сторону, чуть не налетев на Брианну, снова сменил направление и бросился между ними, взлетев с паническим кулдыканьем.

Она развернулась, увидела его взлет, поймала черную каплю на фоне светлого неба и выстрелила. Индюк свалился с неба, как мешок с углем, и упал в сорока ярдах от них с ощутимым стуком.

Она стояла мгновение, потом медленно опустила ружье. Роджер, прижимая рубашку к кровавым царапинам на шее, уставился на нее с открытым ртом. Она слабо улыбнулась ему, чувствуя свои потные руки на деревянном прикладе и бешенный запоздалый стук сердца.

— Святой Боже, — сказал потрясенный Роджер. — Это ведь не просто удача, не так ли?

— Ну… до некоторой степени, — сказала она, изображая скромность, но потерпела неудачу и почувствовала, как ее губы расползаются в улыбке. — Возможно половина.

Роджер пошел подобрать добычу, пока она снова заряжала ружье, и вернулся с десятифунтовой птицей, из ее прострелянной шеи текла кровь, как из проколотого бурдюка.

— Вот это да, — сказал он, держа ее на вытянутой руке, чтобы дать стечь крови, восхищаясь ярко-красным цветом головы и свисающей бороды. — Я не думаю, что мне приходилось раньше видеть индейку, кроме как в жареном виде на блюде с каштанами и картошкой.

Он с большим уважением перевел взгляд с индюка на нее и кивнул на ружье.

— Прекрасный выстрел, Бри.

Она почувствовала, что ее щеки вспыхнули от удовольствия, и подавила сильное желание сказать «А, ерунда», и вместо этого ограничилась простым «спасибо».

Они снова повернули к дому, Роджер нес мертвую птицу, держа ее на отлете.

— И ты ведь не так долго стреляешь, — проговорил Роджер, все еще находясь под впечатлением. — Около шести месяцев, не так ли?

Ей не хотелось понижать его оценку своего мастерства, но она рассмеялась и все-таки сказала правду.

— Скорее шесть лет, точнее больше десяти.

— А?

— Па — Фрэнк — учил меня стрелять с одиннадцати или двенадцати лет. Он дал мне ружье двадцать второго калибра, когда мне стукнуло тринадцать, а с пятнадцати лет, он брал меня стрелять голубей и перепелов по уикендам.

Роджер поглядел на нее с интересом.

— Я думал, тебя учил Джейми, я понятия не имел, что Фрэнк Рэндалл был спортивным человеком.

— Ну, — медленно проговорила она. — Я не думаю, что он был спортивным.

Черная бровь вопросительно приподнялась.

— О, он умел стрелять, — уверила она его. — Он был в армии во время Второй мировой войны. Но он никогда не стрелял сам, он показывал мне, а потом наблюдал за моей стрельбой. Фактически у него даже не было ружья.

— Это странно.

— Да? — она пододвинулась к нему ближе, подталкивая его плечом, так что тени их снова слились, и они теперь они походили на двухголового людоеда, который нес на плече ружье, а в руке держал третью голову. — Я тоже думала об этом, — сказала она с нарочитой легкостью. — После того, как ты рассказал мне на сборе о его письме.

Он кинул на нее быстрый взгляд.

— О чем?

Она глубоко вздохнула, почувствовав, как льняная полоса врезается в ее грудь.

— Я думала о том, почему человек, который сам не ездил верхом и не увлекался охотой, тратил столько сил, чтобы научить свою дочь ездить на коне и стрелять. Обычно девочек этому не учат, — она попыталась рассмеяться. — Не в Бостоне, по крайней мере.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме шуршания сухих листьев под их ногами.

— Христос, — наконец, тихо выдохнул Роджер. — Он искал Джейми Фрейзера. Он написал об этом в письме.

— И он нашел его. Он это тоже написал. Мы только не знаем, был ли это тот Джейми Фрейзер.

Она не сводила глаз с тропинки, опасаясь змей. В лесу водились мокассиновые змеи и гремучки; она видела иногда, как они грелись на солнце на скалах или стволах упавших деревьев.

Роджер вздохнул и поднял голову.

— Да. И ты сейчас думаешь, что еще он мог найти?

Она кивнула, не глядя на него.

— Может быть, он нашел меня, — сказала она тихо, чувствуя, как напряглось ее горло. — Может быть, он знал, что я попаду сюда, пройдя сквозь камни. Но он ничего не говорил мне.

Роджер остановился и положил ладонь на руку жены, поворачивая ее лицом к себе.

— А, возможно, он вообще ничего не знал, — твердо сказал он. — Он мог просто подумать, что ты можешь решиться на это, если вы что-нибудь узнаете о Фрейзере. И если бы ты действительно узнала и решила пройти сквозь камни… то он хотел бы, чтобы ты была готова. Я скажу так — неважно, что он узнал, он точно хотел, чтобы ты была в безопасности.

Она глубоко вздохнула, ощущая, как уютное чувство покоя заполнило ее после этих слов. Она никогда не сомневалась, когда росла, что Фрэнк Рэндалл любил ее. И она не хотела сомневаться в этом сейчас.

— Да, — произнесла она и приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать его.

— Ну что ж, все хорошо, — сказал он и нежно коснулся ее груди там, где на рубашке появилось небольшое влажное пятно. — Джемми хочет есть. Время идти домой.

Они повернулись и, обнявшись, стали спускаться с горы в золотое море каштановых листьев, смотря на тени, бегущие впереди них.

— Ты думаешь… — начала она и заколебалась. Одна голова не тени наклонилась к другой, слушая.

— Ты думаешь, Иэн счастлив?

— Я надеюсь на это, — ответил он, сжимая ее руку. — Если у него такая жена, как у меня, тогда я уверен в этом.

Глава 21 Нормальное зрение

— Теперь приложи ее к правому глазу и прочти самую нижнюю строку из тех, что можешь видеть.

Со страдальческим видом Роджер приложил деревянную ложку к правому глазу и прищурил левый, концентрируясь на листке бумаги, который я прикрепила к кухонной двери. Он стоял в дверях холла, поскольку этот коридор единственный имел длину в двадцать футов.

— Et tu Brute? [165]— прочитал он. Он опустил ложку и посмотрел на меня, приподняв одну темную бровь. — Никогда прежде не видел литературную таблицу для проверки зрения.

— Я всегда считала, что буквы на обычных таблицах довольно скучная вещь, — сказала я, открепляя листок и переворачивая его. — Другой глаз, пожалуйста. Какую последнюю строку ты можешь легко прочитать?

Он приложил ложку к другому глазу и, прищурившись, всмотрелся в пять линий, написанных от руки печатными буквами и с такой точностью уменьшения размера, который я смогла выдержать.

— Не ешьте лука. Откуда это?

— Шекспир, конечно, — ответила я, делая пометку. — «…не ешьте ни лука, ни чеснока. Мы должны испускать сладостное благоуханье». [166]Это самые маленькие буквы, которые ты можешь прочитать, не так ли?

Я видела, как выражение лица Джейми слегка изменилось. Он и Брианна стояли позади Роджера за порогом, наблюдая за процедурой с большим интересом. Брианна стояла, слегка наклонившись к нему, с немного напряженным видом, словно пытаясь заставить его увидеть буквы.

Лицо Джейми выражало легкое удивление, слабую жалость и несомненное самодовольство. Он, очевидно, мог прочесть пятую строку без проблем. «Я чествую его». Из «Юлия Цезаря». «Так как он был отважен, я чествую его; так как он был властолюбив, я убил его». [167]

Он почувствовал мой пристальный взгляд, и это выражение исчезло; лицо тотчас приняло обычный вид вежливой непроницаемости. Я сузила глаза, глядя на него с «ты-не-одурачишь-меня» выражением, и он отвел глаза, дернув уголком рта.

— Ты не можешь разобрать ни одну из строк ниже? — Бри переместилась ближе к Роджеру, словно притянутая вакуумом. Она посмотрела на бумагу, потом на него. Очевидно, она также без труда могла видеть две последние строки.

— Нет, — коротко ответил Роджер. Он согласился проверить зрение по ее просьбе, но не испытывал от этого удовольствие. Он слегка стукнул ложкой по ладони, желая поскорее закончить с этим. — Что еще?

— Только несколько маленьких упражнений, — успокоила я его, как могла. — Пойдем сюда, здесь свет лучше, — я взяла его за руку и повлекла в направлении своего хирургического кабинета, послав при этом Джейми и Бри твердый взгляд. — Брианна, почему бы тебе не пойти и не накрыть стол к ужину? Мы не задержимся надолго.

Она колебалась мгновение, но Джейми коснулся ее руки и сказал что-то тихим голосом. Она кивнула, взглянула еще раз на Роджера с немного беспокойным видом и ушла. Джейми извиняющимся жестом пожал плечами, глядя на меня, и последовал за ней.

Роджер, с видом одновременно раздраженным и настороженным, стоял посредине беспорядка в моем кабинете, похожий на медведя, который слышит в отдалении лай гончих.

— В этом нет никакой надобности, — сказал он, когда я закрыла дверь. — Я вижу прекрасно. Я просто еще не очень хорошо стреляю. С моими глазами все в порядке.

Однако он не сделал ни движения, чтобы уйти, и я уловила намек на сомнение в его голосе.

— Разумеется, — легко сказала я. — Позволь мне только быстро взглянуть… просто из чисто медицинского любопытства…

Я заставила его сесть и из-за отсутствия маленького фонарика зажгла свечу.

Я поднесла ее поближе, чтобы исследовать его расширенные зрачки, и подумала, что его глаза имели самый прекрасный цвет, который я когда-либо видела, совсем не ореховый, а ясный темно-зеленый. Цвет достаточно темный, чтобы выглядеть в тени, как черный, но потрясающе изумрудный, если смотреть в его глаза при ярком свете. Тревожащий цвет для тех, кто знал Джейли Дункан и видел смех безумия в глубине ее ясных зеленых глаз. Я надеялась, что Роджер ничего, кроме глаз, не унаследовал от нее.

Он моргнул; длинные черные ресницы на мгновение закрыли глаза, и воспоминание исчезло. Эти глаза были прекрасны, но спокойны и, прежде всего, нормальны. Я улыбнулась ему, и он рефлекторно улыбнулся в ответ, не понимая моего настроения.

Я попросила его не сводить глаз со свечи и провела ею перед его лицом вверх, вниз, направо, налево, наблюдая за движением глазного яблока. Так как не нужно было ничего отвечать, он расслабился, и его кулаки на коленях постепенно разжались.

— Очень хорошо, — сказала я, сохраняя тихий успокаивающий голос. — Да, хорошо… посмотри вверх, пожалуйста. А теперь вниз, на угол окна. Хмм, да… Теперь посмотри на меня снова. Видишь мой палец? Хорошо, теперь закрой левый глаз и скажи, палец сместился? Мм-хмм…

Наконец, я задула свечу и выпрямилась, со стоном распрямляя спину.

— Итак, — сказал Роджер беззаботным тоном, — каков приговор, доктор? Должен ли я пойти и начать делать себе белую трость?

Он отмахнулся от плавающих струек свечного дыма, но его беззаботности противоречили немного напряженные плечи.

Я рассмеялась.

— Нет. Тебе еще долго не понадобится собака-поводырь или даже очки. Кстати, ты сказал, что никогда не видел литературной таблицы для проверки зрения, значит, ты их видел раньше? Ты носил очки в детстве?

Он нахмурился, вспоминая.

— Да, носил, — медленно проговорил он. — Или скорее, — слабая усмешка появилась на его лице, — у меня была пара очков. Или две, или три. Когда мне было семь или восемь лет. Я ненавидел их, от них у меня болела голова. Так что я постоянно забывал их в школе, в автобусе, на камнях у реки… Я не помню, чтобы я носил их больше часа, и когда я потерял третью пару, отец сдался.

Он пожал плечами.

— Я никогда не ощущал, что они мне нужны.

— Да. Они и теперь не нужны.

Он уловил тон моего голоса и озадаченно посмотрел на меня.

— Что?

— Ты немного близорук на левый глаз, но не так, чтобы это стало проблемой, — я потерла переносицу, словно приподнимала очки. — Предполагаю, что в школе ты хорошо играл в хоккей и футбол, но не в теннис.

Он рассмеялся, и лучики разбежались от уголков его глаз.

— Теннис? В средней школе Инвернесса? Спорт изнеженных южан; мы называли его игрой для педиков. Вы правы, я хорошо играл в футбол, но плохо в лапту. А в чем дело?

— У тебя отсутствует бинокулярное зрение, — сказала я. — Возможно, кто-то заметил это, когда ты был ребенком, и пытался исправить с помощью призматических линз, но к тому времени, вероятно, было уже поздно, — поспешно добавила я, заметив, что его лицо приняло недоумевающий вид. — Чтобы это сработало, нужно было начинать раньше — до пяти лет.

— У меня нет… бинокулярного зрения? Но оба моих глаза работают, не так ли?

Он выглядел немного удивленным и стал рассматривать свою ладонь, закрывая то один глаз, то другой, словно надеясь найти ответ в линиях руки.

— С твоими глазами все в порядке, — уверила я его. — Только они работают вразнобой. Это довольно часто встречается, по какой-то причине мозг не может слить изображения, приходящие от обоих глаз, чтобы сформировать трехмерное изображение.

— Я не вижу в трех измерениях? — он теперь смотрел на меня, сильно прищурившись, словно ожидал, что я превращусь в плоскую картину на стене.

— Ну, у меня нет инструментов профессионального окулиста, — я махнула рукой на погашенную свечу, деревянную ложку и нарисованные таблицы, — у меня нет также практики окулиста. Но я уверена, да.

Он спокойно слушал, что я объясняла ему в меру своих сил. Его зрение можно было считать вполне нормальным с точки зрения его остроты. Но поскольку его мозг не сливал изображения обоих глаз, ему приходится оценивать расстояние до объекта, исходя из сравнения относительных размеров объектов, а не формируя объемную картинку. Что означает…

— Ты можешь отлично видеть, и это не мешает для большинства дел, — уверила я его. — И ты, вероятно, сможешь научиться хорошо стрелять. Но может быть проблема со стрельбой по движущимся объектам. Без бинокулярного зрения ты не сможешь точно определить, где этот объект находится, чтобы попасть в него.

— Понятно, — сказал он. — Если дело дойдет до драки, то мне лучше положиться на кулаки, да?

— По моему скромному опыту, — сказала я, — большинство шотландских конфликтов решаются, так или иначе, кулаками. Так вернее, как говорит Джейми.

Он весело хмыкнул, но ничего не сказал. Он сидел спокойно, раздумывая над моими словами, пока я приводила в порядок свой кабинет. Я слышала шумы со стороны кухни: лязг железной посуды, шипение и скворчание жира, вместе с доносящимся оттуда ароматом жареного лука и бекона.

Ужин обещал быть незамысловатым; миссис Баг была занята весь день приготовлениями к походу. Однако даже простейшие блюда миссис Баг представляли собой приличную еду.

Приглушенные голоса из кухни были прерваны воплем Джемми, раздалось краткое восклицание Брианны, другое Лиззи и потом глубокий голос Джейми, очевидно, успокаивающего ребенка.

Роджер тоже услышал их; он повернул голову на звук.

— Настоящая женщина, — сказал он с медленной улыбкой. — Она может убить дичь и может приготовить ее. Что при данных обстоятельствах довольно хорошо, — добавил он грустно. — Очевидно, я не могу добывать достаточно мяса к столу.

— Ха, — быстро сказала я, желая предупредить любые проявления его жалости к самому себе. — Я не застрелила ни одно животное, но я добываю пищу каждый день. Если ты д ействительно хочешь кого-то убить, то у нас много цыплят, гусей и свиней. А если ты сможешь поймать это проклятую белую свинью, пока она не срыла фундамент дома, то станешь местным героем.

Это заставило его улыбнуться, хотя и кривовато, но тем не менее…

— Думаю, мое чувство собственного достоинства со временем восстановится со свиньями или без, — сказал он. — Но хуже всего будет сказать нашим снайперам, — он дернул головой к кухне, откуда доносились голоса Брианни и Джейми, которые о чем-то говорили, — в чем проблема. Они, разумеется, будут добры ко мне, как к какому-то калеке.

Я рассмеялась, заканчивая мыть ступу и убирая ее в буфет.

— Бри беспокоится о тебе из-за регуляторов, но Джейми считает, что в походе вряд ли придется стрелять. Кроме того, бинокулярного зрения нет и у хищных птиц, — добавила я машинально, — за исключением сов. Ястребы и орлы не могут его иметь, так как глаза у них по обеим сторонам головы. Так что можешь сообщить Бри и Джейми, что я сказала, что у тебя глаза, как у ястреба.

Он рассмеялся на этот раз открыто и встал, отряхивая полы сюртука.

— Право, я скажу так.

Он подождал меня, держа дверь в холл для меня.

— Эта бинокулярная вещь, — сказал он, указывая на свои глаза. — Я с ней родился, как я полагаю?

Я кивнула.

— Да, скорее всего.

Он колебался, не зная, как выразить то, что хотел сказать.

— Тогда она… наследуется, да? Мой отец служил в королевских ВВС, и у него не должно было быть такого дефекта, но моя мать, она носила очки. Они висели у нее на груди на цепочки, и я помню, как играл с ними. Возможно, я унаследовал это от нее.

Я сжала губы, пытаясь вспомнить, что я когда-либо читала о наследственных заболеваниях глаз, но ничего конкретного на ум не приходило.

— Я не знаю, — сказала я, наконец. — Наверное, так могло быть, но могло быть и нет. Я действительно не знаю. Ты беспокоишься о Джемми?

— О, — слабое разочарованное выражение мелькнуло в его лице, но он сразу же подавил его. Он смущенно улыбнулся мне и открыл передо мной дверь. — Нет, не беспокоюсь. Я только подумал, если оно наследуется, и если у парня оно есть, то… тогда я бы знал.

Коридор был заполнен ароматами тушеного беличьего мяса и свежего хлеба, и мне страшно хотелось есть, но я остановилась и уставилась на него.

— Я, конечно, не хочу, чтобы у него был этот дефект, — торопливо произнес Роджер, увидев мое выражение. — Нисколько! Только если это будет так… — он отвел глаза и глотнул. — Послушайте, не говорите ничего Бри о том, что я сказал, пожалуйста.

Я слегка коснулся его руки.

— Я думаю, что она поняла бы тебя. Твое желание знать наверняка.

Он поглядел на кухонную дверь, за которой Брианна громко запела «Клементину» к шумному удовольствию Джемми.

— Она может понять, — сказал он. — Но это не значит, что она захочет это слышать.

Глава 22 Огненный крест

Мужчины ушли. Джейми, Роджер, мистер Чизхолм и его сыновья, братья МакЛеоды — все они исчезли перед рассветом, не оставив следа, кроме остатков поспешного завтрака и грязных следов на пороге.

Джейми двигался настолько бесшумно, что редко будил меня, когда вставал с постели и одевался в предрассветной темноте. Но он обычно целовал меня и шептал в ухо несколько ласковых слов перед уходом, и его прикосновение и запах вплетались в мои сны.

Этим утром он не разбудил меня.

Эта задача была предоставлена маленьким Чизхолмам и МакЛеодам, которые затеяли генеральное сражение под моим окном уже после рассвета.

Я мгновенно проснулась, испытав короткий испуг от криков и воплей, и автоматически протянула руки в поисках шприца, ватных тампонов, кислородной маски и спирта, живо представляя себе палату неотложной помощи в больнице. Потом я сделала вдох и учуяла запах древесного дыма, а не этанола. Я покачала головой, моргая при виде смятого сине-желтого одеяла, мирного ряда одежды, висящей на колышках, и бледного света, вливающегося сквозь приоткрытые ставни. Дома. Я была дома в Ридже.

Внизу стукнула дверь, и шум резко прекратился, затем раздались звуки убегающих ног и хихиканье.

— Ммфм! — произнес голос миссис Баг с мрачным удовлетворением. Дверь закрылась, и скрип дерева и лязг железа внизу объявили, что новый день начался.

Спустившись в кухню через некоторое время, я обнаружила, что добрая женщина одновременно поджаривала хлеб, варила кофе и кашу и жаловалась, убирая остатки завтрака на столе. Нет, не на грязь — что еще можно ожидать от мужчин? — а на то, что Джейми не разбудил ее, чтобы она могла приготовить им настоящий завтрак.

— И как же Сам будет голодным? — с упреком спрашивала она меня, размахивая лопаточкой для жарки. — Красивый большой мужчина, и уехал, не наполнив свой живот ничем, кроме маленького глотка молока и куска несвежей лепешки.

Бросив сонный взгляд на остатки еды и грязную посуду, я подумала, что Сам и его товарищи сжевали, по крайней мере, две дюжины лепешек и целую буханку хлеба с фунтом свежего масла, банкой меда, миской изюма и всем молоком от утреннего удоя.

— Я не думаю, что он будет голодать, — пробормотала я, подцепляя крошку обслюнявленным пальцем. — Кофе готов?

Старшие дети, в основном, Чизхолмы и МакЛеоды, спали у кухонного очага, завернувшись в одеяла. Сейчас они уже встали и бегали на улице, а одеяла были свалены за скамьями. Как только запах еды начал распространяться по дому, раздались разнообразные звуки, свидетельствующие о пробуждении его обитателей — женщины одевались и занимались своими младенцами. Маленькие жадные лица высунулись из дверей.

— Вымыли свои грязные лапы, маленькие язычники? — сердито спросила миссис Баг, увидев их. Она махнула ложкой, которой мешала овсянку, на скамьи вдоль стола. — Если вымыли, то заходите и садитесь. Смотрите, вытирайте грязные ноги!

В мгновение ока скамьи и табуретки были заполнены. Миссис Чизхолм, миссис МакЛеод и миссис Аберфельд зевали и мигали посреди своего потомства, кивая и бормоча «Доброе утро» мне и друг другу, поправляя платок здесь, подол рубашки там, и, послюнявив большой палец, приглаживали торчащий вихор у маленького мальчика или стирали пятно со щеки у маленькой девочки.

Миссис Баг была в своей стихии, подпрыгивая между очагом и столом, стараясь накормить дюжину голодных ртов. Наблюдая ее метания туда и сюда, я подумала, что, вероятно, в прежней жизни она была синичкой.

— Вы видели Джейми, когда он уезжал? — спросила я, когда она сделала паузу, чтобы заново наполнить чашки кофе, держа большую сырую сосиску в одной руке.

— Нет, — сказала она, тряся головой в чистом белом керче. — Я ничего не знала. Я слышала, как мой старик встал до рассвета, но только подумала, что он встал, чтобы сходить до ветра, он не любит ходить в горшок, чтобы не беспокоить меня. Однако он не вернулся, а когда я встала сама, они уже уехали. Эй! Не трогай!

Уловив движение краем глаза, она ловко стукнула шестилетнего МакЛеода сосиской по голове, заставляя его убрать руку от банки с джемом.

— Может быть, они отправились на охоту, — робко предположила миссис Аберфельд, кормя овсянкой маленькую девочку, которую держала на коленях. Ей было только девятнадцать лет, и она редко разговаривала, стесняясь старших женщин.

— Лучше бы они занимались фермами и лесом для домов, — сказала миссис МакЛеод, прижав ребенка к груди и поглаживая его спину. Она убрала прядь волос с лица и криво улыбнулась мне. — Я не намекаю на ваше гостеприимство, миссис Фрейзер, но мне не хотелось бы всю зиму мешать вам. Джорди! Оставь косы сестры в покое или ты сильно пожалеешь!

Не в лучшем настроении в начале дня, я только улыбнулась и пробормотала что-то неопределенно вежливое. Вряд ли мне хотелось иметь в доме на зиму дополнительно пять или десять человек, но я не была уверена, что этого можно избежать.

Письмо губернатора весьма недвусмысленно приказывало собрать всех здоровых мужчина в нашем районе и привести их к Солсбери к середине декабря, так что для строительства домов оставалось слишком мало времени. Однако я надеялась, что у Джейми есть план по разрежению населения в нашем доме. Котенок Адсо при такой скученности перебрался на постоянное местожительство в ящик буфета в моем хирургическом кабинете, а кухня стала походить на одну из картин Иеронима Босха.

По крайней мере, в ней уже не было так холодно по утрам; с множеством набившихся там тел она была теперь блаженно теплой, хотя и шумной.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, удивившись при виде дочери, которая сидела, съежившись под какой-то тряпкой, на углу скамьи.

Бри сонно моргнула и поправила Джемми, который сосал грудь, не обращая внимания на толпу.

— Мюллеры явились среди ночи и постучали к нам, — сказала она, зевая. — Восемь человек. Они плохо говорят по-английски, но как я поняла, па отправлял за ними.

— Действительно? — я потянулась за кусочком кекса с изюмом, чуть не столкнувшись с юным Чизхолмом. — Они еще у вас?

— Угу. Спасибо, ма, — она взяла кусочек кекса, который я протянула ей. — Па пришел и увел Роджера, когда было еще темно, но, кажется, Мюллеры ему пока не нужны. Когда Роджер ушел, старый Мюллер встал с пола, сказал «Bitte, Maedle» [168]и лег рядом со мной, — краска залила ее лицо. — И я подумала, что лучше встать и пойти сюда.

— О, — сказала я, подавляя улыбку. — Это, должно быть, Герхард.

Чрезвычайно практичный фермер не видел причины, почему его старые кости должны лежать на твердых досках пола, если было свободное место на кровати.

— Я полагаю, это он, — сказала она неразборчиво с набитым ртом. — Я думаю, он безопасен, но все же…

— Ну, что ж, он действительно не представляет для тебя никакой опасности, — согласилась я. Герхард Мюллер был патриархом большой немецкой семьи, которая жила между Риджем и моравским поселением. Ему был далеко за семьдесят лет, но он ни в коей мере не был безобидным.

Я медленно жевала, вспоминая, как Джейми рассказал мне про скальпы, прибитые к дверям амбара Мюллеров. Женские скальпы с длинными черными волосами, развивающимися по ветру. «Как живые, — сказал он с тревожным лицом, — словно птицы, приколотые к дереву». И белый скальп, который Герхард привез мне, завернутый в льняную окровавленную тряпку. Нет, не безобидный. Я сглотнула кекс, чувствуя, как у меня пересохло в горле.

— Безопасный или нет, но они захотят есть, — сказала миссис Чизхолм практично. Она держала соломенную куколку, мокрый подгузник и непоседливое дитя, ухитряясь при этом освободить одну руку для кружки с кофе. — Лучше все здесь убрать, пока немцы не учуяли еду и не явились сюда.

— У нас есть чем накормить их? — спросила я с тревогой, пытаясь вспомнить, сколько ветчины еще осталось в коптильне. В течение двух недель гостеприимства наши запасы уменьшались с ужасающей быстротой.

— Конечно, есть, — сказала миссис Баг, быстро нарезая сосиску и бросая ломтики на шипящую сковородку. — Вот только сейчас поджарю, и можно звать их на завтрак. Дорогая, — она постучала лопаточкой по голове девочки лет восьми, — сбегай в подвал и принеси полный передник картошки. Немцы любят картошку.

К тому времени, когда я закончила свою кашу и начала собирать тарелки для мытья, миссис Баг с метлой в руке с безжалостной деловитостью выметала детей и мусор в заднюю дверь, выдавая при этом поток указаний Лиззи и миссис Аберфельд — которую, кстати, звали Рут — очевидно, рекрутировав их в свои помощники.

— Я помогу… — начала я скорее неуверенно, но миссис Баг покачала головой и махнула метлой на дверь.

— Даже не думайте, миссис Фрейзер! — сказала она. — Уверена, что у вас достаточно своих дел, и… Эй, вы не войдете в мою чистую кухню с грязными ногами! Вытрите их, прежде чем входить!

Герхард Мюллер со своими сыновьями за спиной в замешательстве стоял в дверном проеме. Миссис Баг, совсем не впечатленная тем фактом, что он возвышается над ней больше, чем на фут, и что он почти не говорит по-английски, повернулась к нему лицом и сильно ткнула метлой в его ботинки.

Я кивнула Мюллерам в знак приветствия и, воспользовавшись моментом, сбежала.

Умывшись возле колодца во дворе, я отправилась в хозяйственные постройки провести инвентаризацию наших запасов. Ситуация оказалась не так плоха, как я боялась. У нас было достаточно провизии, чтобы при разумном расходовании продержаться зиму, хотя щедрую руку миссис Баг придется несколько ограничить.

Помимо шести окороков в коптильне были четыре копченых бока, плюс полка с сушеной олениной и половинка свежей туши. Взглянув вверх, я увидела балки низкой крыши, почерневшие от сажи и увешанные копченой и сушеной рыбой. Рыбины были разрезаны вдоль хребта и связаны за хвосты в пучки, так что они походили на лепестки огромных уродливых цветов. Также здесь были десять бочек соленой рыбы и четыре бочки соленой свинины. Большой кувшин с салом, поменьше с внутренним жиром, другой с зельцем… Относительно последнего у меня были сомнения.

Я сделала его, следуя рецепту одной из женщин Мюллеров — в переводе Джейми — но я раньше никогда не видела зельца и не была уверена, как он должен выглядеть. Я сняла крышку и осторожно понюхала; он пах довольно приятно с мягким пряным ароматом чеснока и черного перца, никаких запахов порчи. Возможно, мы не умрем от отравления трупным ядом, но я намеревалась пригласить Герхарда Мюллера испробовать его первым.

— Как вы можете принимать этого старого злодея в вашем доме? — спросила Марсали с негодованием, когда Герхард с одним из своих сыновей явились в Ридж несколькими месяцами ранее. Она слышала историю про индейских женщин от Фергюса и смотрела на немцев с испуганным отвращением.

— И что, по-твоему, я должен делать? — спросил Джейми в ответ, не донеся ложку до рта. — Убить всех Мюллеров — ибо если я убью Герхарда, то должен буду убить их всех — и прибить их скальпы к дверям хлева? — его рот немного дернулся. — Думаю, от этого корова останется без молока, по крайней мере, я пить молоко точно не смогу.

Марсали нахмурила брови, она была не тем человеком, от которого можно было отшутиться.

— Ничего подобного, — сказала она. — Но вы привечаете их в своем доме и обращаетесь с ними, как со своими друзьями! — она посмотрела на Джейми, хмурясь. — Женщины, которых он убил, были вашими знакомыми, нет?

Я обменялась взглядами с Джейми и пожала плечами. Он сделал паузу, раздумывая и медленно помешивая суп в тарелке. Потом он положил ложку и взглянул на нее.

— Герхард сделал ужасную вещь, — просто сказал он. — Но для него это был вопрос мести; по его мнению, он не мог поступить иначе. Будет лучше, если я стану мстить ему?

— Нет, — сказал Фергюс с убеждением. Он взял руку Марсали, прекратив, таким образом, ее возможные возражения, и улыбнулся ей. — Конечно же, французы не верят в месть.

— Ну, возможно, некоторые французы, — пробормотала я, вспомнив о графе Сен-Жермене.

Однако Марсали не так легко было отвлечь.

— Хмм, — сказала она. — Вы так говорите, потому что они не были вашими, не так ли? — увидев, что брови Джейми удивленно приподнялись, она пояснила. — Женщины, которых убили. Но что, если бы это была ваша семья? Если бы это были я, Лиззи и Брианна?

— Тогда, — сказал Джейми ровным голосом, — это было бы мое дело. А то была семья Герхарда, — он встал из-за стола, оставив суп в тарелке. — Ты поел, Фергюс?

Фергюс поглядел на него, поднял свою миску и выпил суп до дна.

— Oui, — сказал он, вытирая рот рукавом. Он встал и погладил Марсали по голове, потом дернул прядь светлых, как солома, волос, выбившуюся из-под керча. — Не волнуйся, chéri [169]. Даже если я не верю в месть, я сделаю кисет для табака из мошонки того, кто попробует охотиться за твоими волосами. А твой па выпустит ему кишки.

Марсали с веселым раздражением сказала «пфф!» и хлопнула его по руке, и про Герхарда Мюллера больше не говорили.

Я сняла с полки тяжелый кувшин с зельцем и поставила возле двери, чтобы не забыть, когда буду возвращаться в дом. Я подумала, приехал ли сын Герхарда, Фредерик, вместе с ним? Скорее всего, да. Юноше было не более двадцати лет, и это не тот возраст, когда парень может отказаться от приключений. Именно жена Фредерика, Петронелла, и ее ребенок умерли от кори, а Герхарад посчитал инфекцию проклятием, которое наслали на них индейцы-тускарора.

«Нашел ли Фредерик новую жену?» — задалась я вопросом. Очень вероятно. А если нет, то среди новых арендаторов были две девушки. Возможно, Джейми планировал найти им мужей? И потом была Лиззи…

Ларь с кукурузой был полон на три четверти, хотя большое количество мышиных катышков на полу возле него было тревожным фактом. Адсо рос быстро, но, возможно, не достаточно быстро; пока он был размером со среднюю крысу. Муки было маловато, только восемь мешков. Но она могла быть еще на мельнице, надо спросить Джейми.

Мешки с рисом и бобами, бушели орехов гикори, серого и грецкого ореха. Кучи сушеной тыквы, мешок овсянки и кукурузной муки, галлоны яблочного сидра и уксуса. Кувшин соленого масла, другой несоленого, корзина с круглыми сырами из козьего молока, которые я обменяла на бушель ежевики и дикой смородины. Остальная часть ягод была высушена вместе с диким виноградом, или сварена и спрятана в кладовой, подальше — я надеялась — от набегов детей.

Мед. Я остановилась, наморщив губы. У меня было почти двадцать галлонов чистого меда и четыре фляги с сотами, собранными в моих ульях, которые ждали своей очереди превратиться в воск для свечей. Они хранились в пещере, окруженной стеной из камней, чтобы обезопасить их от медведей. Хотя не от детей, которые бывали здесь, чтобы накормить коров и свиней в хлеве. Я еще не видела подозрительно липких рук и мордашек, но лучше все же предпринять профилактические меры.

Инвентаризация мяса, зерна и маленькой маслодельни показала, что, пожалуй, голодать этой зимой не придется. Мое беспокойство уменьшилось, но все еще оставалась угроза дефицита витаминов. Я посмотрела на каштановую рощу с совершенно голыми ветвями. Еще добрых три месяца мы не увидим зелени, хотя на грядках у меня еще оставались репа и капуста.

Погреб под домом был хорошо заполнен, в нем плавали земляные запахи картофеля, сильный запах лука и чеснока и здоровый аромат репы. Две большие бочки с яблоками стояли возле задней стены, и я увидела, что к ним вели детские следы.

Я поглядела вверх. На стропилах были развешаны большие кисти винограда, медленно превращающегося в изюм. Они все еще были там, но нижние кисти были оголены, оставшись почти без ягод. Возможно, мне не стоит волноваться о вспышке цинги.

Я отправилась назад к дому, пытаясь подсчитать, сколько провизии нужно послать с Джейми и милицией, сколько оставить для жен и детей. Это было трудно, все зависит от того, сколько мужчин он сможет привести с собой. Он был назначен полковником, и ответственность за снабжение отряда была на нем, что позже могло компенсироваться — а, может, и нет — выплатами от ассамблеи.

Не в первый раз я пожалела, что не знала больше. Как долго ассамблея функционировала в колонии?

Брианна расхаживала вокруг колодца, задумчиво хмуря брови.

— Труба, — сказала она без предисловий. — Люди делали в это время водопроводы из металлических труб? Римляне делали, но…

— Я видела металлические трубы в Париже и Эдинбурге для отвода воды с крыш во время дождя, — предположила я. — Значит, водопровод есть. Хотя я не уверена, что видела что-нибудь подобное в колониях. Если даже есть, это ужасно дорого.

Кроме самых простых вещей таких, например, как подковы, все скобяные товары завозились их Англии, также как и металлы: медь, латунь и свинец.

— Хмм, по крайней мере, они знают, что это такое, — она прищурила глаза, вычисляя наклон между колодцем и домом, потом покачала головой и вздохнула. — Я могу сделать насос, я думаю. Но провести воду в дом проблематично, — она внезапно зевнула и моргнула, отчего на глазах у нее появилась влага. — Боже, я так устала, что не могу думать. Джемми всю ночь проплакал, и когда он, наконец, заснул, заявились Мюллеры. Я думаю, я вообще не спала этой ночью.

— Мне это знакомо, — сказала я с сочувственной улыбкой.

— Я была беспокойным ребенком? — спросила она и улыбнулась мне в ответ.

— Очень, — ответила я и повернулась к дому. — А где ребенок?

— Он с…

Брианна внезапно застыла, схватив мою руку.

— Что… — произнесла она. — Что это, ради Бога?

Я обернулась и почувствовала судорогу потрясения под ложечкой.

— Совершенно очевидно, что это такое, — сказала я, медленно направляясь к нему. — Вопрос в том, зачем?

Это был крест. Точнее большой крест — семи футов высотой — сделанный из сухих сосновых стволов, очищенных от ветвей и связанных веревкой. Он был установлен в ограде возле большой голубой ели, охраняющей дом.

Он не бросался в глаза, но его тихое присутствие, казалось, доминировало во дворе, подобно дарохранительнице в церкви. В то же время, было очевидно, что он был поставлен здесь не в знак почитания или для защиты. На самом деле, он выглядел зловещим.

— У нас будет собрание секты? — Брианна дернула ртом, пытаясь обернуть все в шутку. Крест заставил ее почувствовать тревогу так же, как и меня.

— Не то, чтобы я об этом слышала.

Я медленно обошла его, осматривая сверху донизу. Его сделал Джейми, насколько я могла судить по качеству исполнения. Стволы были выбраны прямые и симметричные, тщательно очищенные от веток, концы заужены. На перекрестье стволов были сделаны аккуратные выемки, и в этом месте они были перевязаны веревкой с искусностью моряка.

— Возможно, па решил основать свою собственную религию, — Брианна приподняла бровь; она также признала мастерство.

Из-за угла дома внезапно появилась миссис Баг с миской корма для цыплят. Она резко остановилась, увидев нас, и ее рот тут же раскрылся. Я инстинктивно приготовилась к нападению и услышала тихое хихиканье Брианны.

— О, вот вы где, мэм! Я сказала Лиззи, что это позор, совершеннейший позор, что эти отродья перерыли весь дом сверху донизу, и их грязные объедки разбросаны по всему дому, даже в кабинете у Самой, и Лиззи сказала мне, да, она сказала…

— В моем хирургическом кабинете? Что? Где? Что они наделали? — забыв про крест, я поспешила к дому, преследуемая по пятам миссис Баг, которая все еще продолжала говорить.

— Я сама поймала двух маленьких дьяволят, которые играли с вашими прекрасными синими бутылками, и будьте уверены, я надрала им уши так, что думаю, у них все еще в них звенит, противные дети. И еще они разбросали у вас испорченную пищу.

— Мой хлеб! — я уже вошла в холл и распахнула двери кабинета, чтобы увидеть, что все было идеально прибрано, включая столешницу, где я держала мои новые образцы для экспериментов с пенициллином. Теперь дубовая столешница была совершенно пуста и влажно блестела от уборки.

— Отвратительно, это было совершенно отвратительно, — сказала миссис Баг позади меня. Она сжала губы с чопорным достоинством. — Покрытый плесенью, весь покрытый, и синий весь, и…

Я глубоко вздохнула, сжав опущенные руки в кулаки, чтобы не наброситься и не задушить ее. Я закрыла дверь в кабинет, пряча пустую столешницу, и повернулась к маленькой шотландке.

— Миссис Баг, — произнесла я, с большим усилием удерживая голос спокойным. — Вы знаете, как я ценю вашу помощь, но я бы просила вас…

Входная дверь распахнулась и врезалась в стену возле меня.

— Ты проклятая старая метла! Как ты смеешь поднимать руки на моих детей!

Я обернулась и оказалась нос к носу с миссис Чизхолм с пылающим от ярости лицом и метлой в руке; два раскрасневшихся малыша со следами слез на мордашках цеплялись за ее юбки. Она полностью проигнорировала меня, сосредоточив все свое внимание на миссис Баг, которая стояла рядом со мной, ощетинившись, как маленький ежик.

— Ты и твои драгоценные дети! — закричала миссис Баг с негодованием. — Да ведь если бы ты заботилась о них, ты бы воспитала их надлежащим образом и научила отличать плохое от хорошего, а не бросила бы их носиться по дому, как диких обезьян, ломая все от чердака до порога и хватая своими грязными ручонками все, что плохо лежит!

— Ну, ну, миссис Баг, я уверена, что они не хотели…

Моя попытка установления мира была заглушена воплями всех трех Чизхолмов; сама миссис Чизхолм безусловно вопила громче всех.

— Кто ты такая, чтобы обвинять моих детей в воровстве, ты старая болтливая паучиха!

Разгневанная мамаша угрожающе замахнулась метлой, пытаясь достать миссис Баг. Я быстро вклинилась между воюющими сторонами.

— Миссис Чизхолм, — сказала я, поднимая руку в умиротворяющем жесте. — Маргарет. Я уверена, что…

— Кто я? — миссис Баг, казалось, расширилась, как поднимающееся тесто. — Кто я? Да я ведь честная женщина и христианская душа! Кто ты такая, чтобы разговаривать таким образом с теми, кто старше и лучше тебя? Ты и твое проклятое племя шлялись по горам в лохмотьях и тряпках без всего, кроме горшка для мочи!

— Миссис Баг! — воскликнула я, поворачиваясь к ней. — Вы не должны…

Миссис Чизхолм не озаботилась поисками возражений, вместо этого она двинулась на нас, взяв метлу наизготовку. Я протянула руки, чтобы схватить метлу. Обнаружив, что я мешаю ей ударить миссис Баг, она вместо этого стала дико тыкать метлой поверх моего плеча, пытаясь достать старую женщину.

Миссис Баг, очевидно чувствуя себя в безопасности за моей спиной, подпрыгивала, как шарик для пинг-понга, с лицом, раскрасневшимся от ярости и триумфа.

— Нищие! — орала она во всю силу своих легких. — Голытьба! Цыгане!

— Миссис Чизхолм! Миссис Баг! — умоляла я их, но они совершенно не обращали на меня внимания.

— Проститутка! Неуч! — ревела миссис Чизхолм, бешено тыкая метлой. Дети вопили и плакали, и миссис Чизхолм, которая была довольно грузной женщиной, наступила мне на ногу.

Я, потеряв терпение, шагнула к миссис Чизхолм с горящими глазами. Он отступила назад, опустив метлу.

— Ха, ты грубая дура! Ты и… — пронзительные крики миссис Баг внезапно прекратились, и я снова развернулась, чтобы увидеть, как Брианна, которая, по-видимому, обошла вокруг дома и зашла через кухню, подняла сразу уменьшившуюся в размерах миссис Баг над полом, обхватив ее за талию, а другой рукой зажала ей рот. Маленькие ноги миссис Баг бешено пинались, ее глаза пучились над рукой Брианны. Бри закатила глаза, взглянув на меня, и отступила к кухонной двери, унося пленницу с собой.

Я повернулась, чтобы разобраться с миссис Чизхолм, но увидела только серую юбку, которая мелькнула, исчезая за углом. Вопль ребенка звучал, как удаляющаяся сирена. Метла лежала возле моих ног. Я подняла ее и вошла в свой кабинет, закрыв за собой дверь.

Я закрыла глаза, схватившись за пустую столешницу. Внезапное иррациональное желание стукнуть кого-нибудь, разбить что-нибудь овладело мной. Я стукнула кулаком по столешнице и ударяла снова и снова, но она была сделано солидно и крепко, так что мои удары даже не производили громкого стука, и я остановилась, задыхаясь.

Что же, спрашивается, происходит со мной? Каким бы раздражающим не было вмешательство миссис Баг, оно не могло так сильно вывести меня из себя. Как не могла и материнская скандальность миссис Чизхолм; она и ее маленькие разбойники все равно рано или поздно покинут дом. Лучше рано, конечно.

Мое сердце замедлило свой бешеный стук, но колючки раздражения еще щипали мою кожу, как крапивная сыпь. Я попыталась избавиться от них, открыв большой буфет, чтобы удостовериться, что ни миссис Баг, ни детские набеги не испортили действительно важных вещей.

Нет, все было в порядке. Все стеклянные банки были протерты и влажно поблескивали в солнечном свете синими и зелеными кристаллами, но все были на своих местах с аккуратными ярлычками на них. Пучки высушенных трав были тщательно вытряхнуты от пыли, но висели на своих гвоздях.

Вид собранных лекарств успокаивал. Я коснулась банки с мазью против вшей, чувствуя в себе благодарность скупца при виде большого количества и разнообразия мешочков, банок и бутылок.

Спиртовая лампа, бутылка спирта, микроскоп, большая пила для ампутации, банка с шовным материалом, пакет с паутиной — все было аккуратно расставлено по полкам, подобно новичкам-новобранцам самого разного роста перед сержантом-инструктором по строевой подготовке. Миссис Баг могла слишком много о себе воображать, но я не могла не признать ее достоинств, как домоправительницы.

Единственным предметом в кабинете, к которому не прикоснулась ее рука, был маленький кожаный мешочек, в котором лежал амулет. Амулет мне дала Найавене из племени тускарора, и он лежал отдельно от других вещей. «Как интересно, что миссис Баг не тронула его», — подумала я. Я никогда не говорила ей, что это такое, хотя мешочек с перьями ворона и дятла, воткнутыми в узел, несомненно, выглядел индейским. Находясь менее года в колониях и меньше месяца в Ридже, миссис Баг относилась к индейским вещам с глубоким недоверием.

Аромат щелочного мыла висел в воздухе, как укоризненный призрак домоправительницы. Полагаю, что я не могла ее обвинять — заплесневелый хлеб, гнилая мякоть дыни и яблока могли быть для меня частью эксперимента, но для миссис Баг они могли быть только вопиющим оскорблением бога чистоты.

Я вздохнула и закрыла буфет, добавив слабый аромат лаванды и едкий запах щелочи к призрачному запаху гнилого яблока. Я теряла материалы моих опытов много раз и прежде, а данный эксперимент не был сложным для повторения и не находился на успешной стадии. Потребовалось бы не больше получаса, чтобы разложить новые кусочки хлеба и другие образцы. Но я не стану делать этого, нет времени. Джейми определенно начал собирать своих милиционеров, и через несколько дней они должны будут отправиться к Солсбери по приказу губернатора Трайона. То есть, мы должны будем… потому что я намеревалась отправиться вместе с ними.

Мне внезапно пришло в голову, что времени уже не было, когда я начинала предыдущий эксперимент. Я знала, что мы скоро уедем, и даже если бы появились какие-то обнадеживающие результаты, я не успела бы собрать, высушить и очистить плесень. Я знала это, и все же я начала его, упрямо следуя своим планам, как если бы жизнь все еще была спокойна и предсказуема, как если бы ничто не угрожало течению наших дней. Как если бы мои действия могли сделать это правдой.

— Ты действительно дура, Бьючемп, — пробормотала я, устало убирая завиток за ухо. Я вышла и закрыла дверь кабинета, отправившись устанавливать мир между миссис Баг и миссис Чизхолм.

На первый взгляд мир в доме был восстановлен, но тревожная атмосфера сохранялась. Женщины принялись за свою работу, хмурясь и тесно сжимая губы, даже Лиззи, терпеливая душа, недовольно цыкнула, когда один из детей пролил горшок с пахтой на ступеньки.

И даже воздух снаружи, казалось, потрескивал, как если бы рядом бушевала гроза. Когда я ходила от навесов к дому и обратно, я продолжала посматривать на небо над Чалой горой, почти ожидая грозовых туч, но небо было бледно-голубым, как бывает в конце осени, и не омраченным ничем, кроме легких перистых облаков.

Я не могла сосредоточиться ни на чем. Я перескакивала от одной задачи к другой, не доплетя косичку лука в кладовой, оставив миску с неошелушенными бобами на крыльце и порванные брюки на скамье с ниткой, свисающей из воткнутой в них иголки. Снова и снова я пересекала двор, направляясь неизвестно куда и не имея определенной цели.

Я поднимала глаза всякий раз, когда проходила мимо креста, как если бы надеялась, что он исчез со времени моего последнего прохождения, или на нем появилась некоторая, объясняющая все записка, аккуратно пришпиленная к дереву. Если не «Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum», [170]то хоть что-нибудь. Но нет. Крест оставался на месте — два сосновых ствола, перевязанных веревкой. Ничего более. Если не считать того, что сам крест знаменует собой нечто большое. Просто я пока не знаю что.

Все остальные, казалось, разделяли мое рассеянное состояние. Миссис Баг, будучи не в духе от ссоры с миссис Чизхолм, не стала готовить обед и удалилась в свою комнату, сославшись на головную боль, хотя отказалась от моей медицинской помощи. Лиззи, обычно хорошо готовящая, сожгла мясо, и столб черного дыма запятнал дубовые балки над очагом.

По крайней мере, Мюллеры не болтались под ногами. Они привезли с собой бочонок пива и после завтрака удалились в хижину Брианны, приятно проводя время.

Тесто для хлеба отказалось подниматься. У Джемми лез новый зуб, и он плакал, плакал и плакал. Непрерывные крики натянули нервы всех окружающих — включая мои — до опасной точки. Мне хотелось предложить Бри убрать его за пределы слышимости, но я видела темные круги усталости под ее глазами и не решилась. Однако миссис Чизхолм, уставшая от постоянной битвы со своими детьми, не была столь деликатна.

— Ради Бога, девушка, почему бы тебе не унести его в свою хижину? — рявкнула она. — Если он такой голосистый, нет никакой необходимости всем это слышать!

Глаза Бри сердито сузились.

— Потому что, — прошипела она, — два ваших старших сына пьют в моей хижине вместе с немцами. Я не хочу мешать им!

Лицо миссис Чизхолм сильно покраснело. Прежде чем, она могла что-либо сказать, я подошла и взяла ребенка у Бри.

— Мы с ним немножко погуляем, хорошо? — сказала я, прижимая его к груди. — Нам нужен свежий воздух. Почему бы тебе не подняться и не лечь в мою кровать, дорогая? — сказала я Бри. — Ты, наверное, сильно устала?

— Угу, — сказала она, дернув уголком рта. — И римский папа немного католик. [171]Спасибо, ма.

Она поцеловала горячую мокрую щечку Джемми и исчезла на лестничной площадке.

Миссис Чизхолм бросила ей вслед сердитый взгляд, но увидев, что я смотрю на нее, закашлялась и позвала своих трехлетних близнецов, которые деловито ломали мою корзинку для шитья.

Холодный ветер снаружи стал большим облегчением после дымной кухни, и Джемми немного успокоился, хотя не прекратил корчиться и скулить. Он уткнулся горячим мокрым лицом мне в шею и, пуская слюни, яростно грыз платок.

Я медленно ходила туда и сюда по двору, поглаживая его и напевая тихо «Лиллибуллеро». [172]Я нашла прогулку успокаивающей, несмотря на капризы Джемми. Он был один, в конце концов, и не мог говорить.

— Ты мужчина, — сказала я ему, натягивая чепчик на яркую поросль, украшавшую его голову. — И как у мужчины, у тебя есть свои недостатки, но женская драка не входит в их перечень.

Я любила отдельных женщин — Бри, Марсали, Лиззи и даже миссис Баг, но должна признать, что в общей массе я предпочитала иметь дело с мужчинами. Было ли это недостатками моего воспитания — я, в основном, росла под наблюдением моего дяди Лэмба и его персидского слуги, Фироуза — моего участия в войне или собственной индивидуальности, но я считала мужчин успокоительно логичными и, за небольшим исключением, прямодушными.

Я оглянулась посмотреть на дом. Он безмятежно стоял среди элегантных каштанов, изящно пропорциональный и крепко построенный. В окне торчало лицо с высунутым языком и скошенными глазами над приплюснутыми к стеклу носом. Через холодный воздух до меня слабо донеслись высокие женские голоса и стук.

— Хмм, — произнесла я.

Не горя желанием отправляться в поход и содрогаясь при мысли о вовлечении Джейми в вооруженное столкновение любого рода, я, тем не менее, стала находить мысль о нахождении в компании двадцати или тридцати бородатых вонючих мужчин в течение недели или даже двух весьма привлекательной. Если же это означало спать на земле…

— И в жизни дождь бывает иногда [173]— сказала я Джемми со вздохом. — Но я полагаю, что ты только что узнал об этом, не так ли, бедняжка?

— Гых! — ответил он и согнулся от боли в деснах, сильно пнув коленями в мой бок. Я приспособила его удобнее у себя на бедре и дала пожевать ему свой указательный палец. Его десны были крепкие с твердыми узлами, и я почувствовала мягкое горячее пятно там, где собирался вылезть новый зуб. Пронзительный вопль донесся из дома, сопровождаемый криками и топотом бегущих ног.

— Ты знаешь, — сказала я, — думаю, что немного виски здесь не помешало бы, не правда ли?

Вытащив свой палец изо рта Джемми, я прижала его к груди и мимо креста нырнула под большую ель, как раз вовремя, поскольку двери дома распахнулись, и пронзительный голос миссис Баг зазвучал, как труба, в холодном воздухе.

До поляны с виски был длинный путь, но я не возражала. В лесу стояла благословенная тишина, и Джемми, укачанный движением, наконец, задремал, привалившись ко мне, как тяжелый мешочек с песком.

Деревья уже потеряли свою листву, и мои ноги по лодыжки погружались в золотисто-коричневый ковер. Семена кленов летали по ветру, задевая мою одежду, словно крылья. Вверху пролетал ворон. Он издал неистовый хриплый крик, и ребенок дернулся в моих руках.

— Тсс, — сказала я, прижимая его к себе. — Ничего страшного, милый, это только птица.

Однако я посмотрела ему вслед и прислушалась, нет ли второго ворона. Они были птицами предзнаменования, по крайней мере, так утверждало горское поверье. Один ворон означал изменения, два — удачу, а три — несчастье. Я попыталась больше не думать про это, но Найавене когда-то говорила, что ворон был моим проводником и моим тотемом, и я никогда не могла видеть большие черные тени наверху без некоторого содрогания.

Джемми пошевелился, издал пронзительный крик и замолчал. Я погладила его и возобновила подъем, задаваясь вопросом, какое животное было его тотемом?

«Духи животных выбирают вас, — сказала мне Найавене, — не наоборот. Вы должны внимательно следить за признаками и предзнаменованиями и ждать, когда к вам придет ваше животное». У Иэна был волк, у Джейми — медведь, так, по крайней мере, говорили тускарора. Я тогда подумала, что делать тем, у кого таким животным будет нечто унизительное, например, землеройка или навозный жук, но была слишком вежлива, чтобы спросить.

Только один ворон. Я все еще могла слышать его карканье, хотя он уже исчез из вида, но никаких криков не раздалось из ельника позади меня. Предзнаменование изменений.

— Ты мог бы не беспокоиться, — сказала я вслед птице тихо, чтобы не разбудить ребенка. — Вряд ли мне нужно твое предсказание. Я и так знаю.

Я медленно поднималась, слушая дуновения ветра и более глубокий звук собственного дыхания. Изменения были в самом воздухе, запахи зрелости и смерти разносились по ветру, и дыхание зимы ощущалось в прохладе дня. Ритмы вращающейся земли приносили свои перемены, которые ожидались, и которые ум и тело принимали с осознанием — и в целом — с миром. Но наступающие сейчас изменения имели другую природу и потому тревожили душу.

Я оглянулась на дом; с этого места я смогла увидеть только угол крыши и дым, плывущий из трубы.

— Как ты думаешь? — сказала я мягко, обращаясь к Джемми, голова которого была тепло прижата под моим подбородком. — Он будет твоим? Ты будешь жить здесь? И твои дети после тебя?

«Это будет совсем другая жизнь, — подумала я, — сильно отличающаяся от той, которая могла быть у него. Если бы Брианна рискнула провести его назад через камни». Но она не станет, и, значит, судьба мальчика находится здесь. «Думала ли она о том, — задалась я вопросом, — что оставаясь здесь, она выбрала судьбу не только для себя, но и для него?» Выбрала войну и дикость, болезни и опасность, рискнула всем ради его отца — ради Роджера. Я не была уверена, что это был правильный выбор, но этот выбор делать не мне.

«Однако, — продолжала я размышлять, — нет никакой возможности заранее вообразить, что значит иметь ребенка; никакое напряжение ума не поможет предвидеть, к чему может привести его рождение, как может повлиять на жизни и сердца».

— И это хорошо, — сказала я Джемми. — Иначе никто в здравом уме не станет рожать.

Мое возбуждение к настоящему времени утихло, успокоенное ветром и мирной тишиной безлистного леса. Поляна виски, как мы ее называли, была не видна с тропинки. Джейми несколько дней обследовал склоны хребта, чтобы найти место, отвечающее его требованиям.

Или скорее два места. Ток для соложения был построен на маленькой полянке во впадине, перегонный куб находился дальше на другой полянке возле небольшого ручейка, который обеспечивал его свежей чистой водой. Ток располагался вне прямой видимости с тропинки, но отыскать его не составляло труда.

— Нет смысла прятать его, — сказал Джейми, объясняя свой выбор, — когда любой человек с носом может найти его вслепую.

Что было достаточно верно; даже сейчас, когда здесь не было никакого зерна, которое активно бродило под навесом или поджаривалось на токе, слегка жирноватый дымный запах витал в воздухе. Когда же зерно «работало», заплесневелый острый аромат брожения ощущался на большом расстоянии, а когда проросший ячмень расстилали на токе над небольшим огнем, дымный туман висел над поляной, и запах был так силен, что при попутном ветре достигал хижины Фергюса.

Сейчас на солодильном токе никого не было. Когда закладывалась новая партия, Марсали или Фергюс присматривали за ней, но в настоящий момент крытый ток с его гладкими досками, посеревшими от использования и погоды, был пуст. Однако рядом была сложена аккуратная кучка поленьев.

Я подошла ближе, чтобы посмотреть, какие это дрова. Фергюсу нравились дрова гикори, как из-за того, что легко кололись, так и из-за сладковатого привкуса, которое они придавали солоду. Джейми с его традиционным подходом к виски предпочитал дуб. Я коснулась расколотого полена — широкие волокна, легкая древесина, тонкая кора. Я улыбнулась, значит, Джейми недавно был здесь.

Обычно на токе хранился маленький бочонок с виски, как для гостеприимства, так и в качестве меры предосторожности. «Если кто-то наткнется на девушку, когда она будет одна, лучше, чтобы у нее было что отдать им, — сказал Джейми. — Все знают, что мы здесь делаем, и лучше, чтобы никто не выпытывал у Марсали, где хранится виски». Это не был лучший виски — обычно незрелый, еще неочищенный алкоголь — но, конечно, достаточно хороший и для незваных посетителей, и для ребенка с прорезывающимися зубами.

— У тебя еще нет вкусовых рецепторов, так что никакой разницы, да? — прошептала я Джемми, который пошевелился во сне и почмокал губами, недовольно скривив свое маленькое личико.

Я осмотрелась, но никаких признаков бочонка на его обычном месте — за мешками ячменя и поленницей дров — не было. Возможно, его забрали, чтобы наполнить, возможно, украли. Совсем не проблема в любом случае.

Я повернула на север мимо солодильного тока, сделала десять шагов и повернула направо. Здесь было скальное образование, огромный гранитный блок, возвышающийся среди деревьев ниссы и кустов цефалянтуса. Однако, несмотря на солидный внешний вид, он не был цельным. Он состоял из двух плит, наклоненных друг к другу, так что внизу между ними была расселина, замаскированная кустами падуба. Я накинула свой платок на лицо Джемми, чтобы защитить от колючих листьев, и, наклонившись, осторожно пробралась между ними.

На выходе из расселины скала разбивалась на множество валунов, между которыми росли молодые деревца. Снизу место выглядело непроходимым, но сверху можно было увидеть еле заметную тропинку, ведущую к маленькой полянке, представляющую собой не больше чем промежуток между деревьями. На ней журчал маленький чистый ручей, который вытекал из скалы и исчезал в земле неподалеку. Летом полянку, закрытую листвой, не было видно даже сверху.

Теперь на подходе зимы белый камень возле ручья был хорошо заметен между безлистными деревьями ольхи и рябины. Джейми нашел этот валун, прикатил к истоку и, нацарапав на нем крест и произнеся молитву, посвятил этот ручей виски. Я было подумала пошутить о единстве святой воды и виски — вспомнив об отце Кеннете и крещение — но поразмыслив, сдержалась, полагая, что Джейми не поймет шутку.

Я медленно пробиралась вниз по тропинке, вьющейся между валунами, обошла скалу и вышла на полянку с ручьем. Я разогрелась от ходьбы, но пальцы, которыми я держала концы платка, застыли в холодном воздухе. И там, на берегу ручья стоял Джейми в одной рубашке.

Я резко остановилась, скрытая редкой порослью вечнозеленых растений.

Меня остановило не его полураздетое состояние, а нечто в его осанке и выражении лица. Он выглядел усталым, и это было не удивительно, учитывая, что ему пришлось рано встать.

Старые брюки, которые он одевал для верховой езды, лежали поблизости на земле, рядом с ними лежал аккуратно свернутый пояс со всеми атрибутами, которые он носил на нем. Я уловила также пятно сине-коричневой ткани его охотничьего килта. Пока я смотрела, он стащил рубашку через голову и бросил ее на землю, потом совершенно голый встал на колени и стал плескать воду на лицо и руки.

Его одежда загрязнилась в дороге, но сам он был достаточно чистый. «Простого мытья рук и лица было бы достаточно, — подумала я, — и, возможно, оно было бы более комфортным у кухонного очага».

Тем временем он встал, взял маленькое ведро на берегу ручья, набрал воду и облился, закрыв глаза и сжав зубы, когда вода побежала по его груди и ногам. Я могла видеть, как его яички сжались, прижимаясь к телу, когда ледяная вода потекла по темно-рыжим зарослям лобковых волос и закапала с конца члена.

— Твой дедушка сошел с ума, — прошептала я Джемми, который пошевелился, гримасничая во сне, но не обратил никакого внимания на причуду своего предка.

Я знала, что Джейми не был совсем нечувствительным к холоду, я видела, как он втянул воздух и задрожал, и я, сочувствуя, задрожала вместе с ним. Рожденный и выращенный горцем, он не рассматривал холод, голод и подобные неудобства, как достойные внимания. Но даже при этом, его теперешняя чистоплотность была чрезмерной.

Он судорожно вздохнул и вылил воду на себя во второй раз. Когда он облился в третий раз, я начала понимать, что он делает.

Хирург моет руки перед операцией, конечно, для того, чтобы они были чистыми, но это еще не все. Ритуал, когда он намыливает руки, вычищает под ногтями, трет кожу рук щеткой, повторяемый снова и снова на грани боли, является не только физической деятельностью. Это так же умственная и душевная деятельность. Акт мытья рук этим несколько маниакальным способом служит для того, чтобы сосредоточить свой ум, подготовить свой дух. Таким способом он смывает все внешние заботы, убирает все мелочи, отвлекающие его внимание, и, разумеется, смывает микробы и клетки омертвевшей кожи.

Я совершала его достаточно часто, чтобы, увидев этот особый ритуал, узнать его. Джейми не просто мылся, он очищал себя, используя холодную воду не только, как растворитель, но и как средство для приведения себя в необходимое состояние. Он готовился к чему-то, и от этого понимания по моей спине пробежала струя, холодная, как ключевая вода.

После третьего раза он поставил ведро и отряхнулся, разбрызгивая капли, слетающие с кончиков его волос на сухую траву. Все еще мокрый, он натянул рубашку и повернулся лицом к западу, где солнце уже низко висело между горами. Он стоял совершенно неподвижно некоторое время.

Свет, струящийся между безлистными деревьями был довольно ярок, и с того места, где я стояла, я могла видеть только его силуэт. Солнечные лучи просвечивали сквозь рубашку, и его тело темнело внутри нее. Он стоял, подняв голову, и прислушивался.

К чему? Я старалась дышать бесшумно и мягко прижала голову ребенка к своему плечу, чтобы он не проснулся. Я тоже вслушивалась.

Я слышала звук леса, постоянный мягкий шорох иголок и веток. Ветер был легкий, и можно было слышать воду в ручье, приглушенные звуки ее движения среди камней и корней. Я слышала очень ясно биение своего сердца и дыхание Джемми возле моей шеи, и вдруг я почувствовала испуг, словно эти звуки были слишком громкие и могли привлечь внимание чего-то опасного.

Я замерла, не двигаясь и стараясь не дышать, как кролик под кустом, пытаясь стать частью леса вокруг меня. Пульс Джемми бился в нежно-голубой вене на виске, и я склонила над ним голову, пытаясь закрыть его.

Джейми что-то громко крикнул по-гэльски. Это походило на вызов или, может быть, на приветствие. Слова казались смутно знакомыми, но здесь никого не было, полянка была пуста. Воздух внезапно похолодел и свет словно потускнел. «Облако закрыло солнце», — подумала я, но небо было чистое. Потревоженный Джемми зашевелился в моих руках, и я прижала его сильнее, чтобы он молчал.

Потом воздух шевельнулся, холод исчез, и ощущение опасности исчезло. Джейми не двигался. Напряжение оставило его, и плечи расслабились. Он слегка пошевелился, и спускающееся солнце залило его рубашку золотистым светом, а волосы вспыхнули ярким огнем.

Он вытащил кинжал из ножен и без колебаний провел лезвием по пальцам правой руки. Я увидела темную линию на концах его пальцев и закусила губу. Он подождал мгновение, чтобы кровь хорошо выступила, потом резким взмахом кисти брызнул капельками крови на камень возле истока ручья.

Положив кинжал на землю, он перекрестился окровавленными пальцами, потом медленно встал на колени и замер, склонив голову над сложенными ладонями.

Я видела время от времени, как он молился, но всегда в присутствии других людей, или, по крайней мере, при мне. Теперь он полагал, что находится один, и наблюдая, как он всей душой предается молитве, я чувствовала, что подглядываю за актом, более интимным, чем любая близость тел. Прервать его, казалось, святотатством. Я оставалась тихой и неподвижной, но уже была не просто зрителем, в моей душе тоже звучала молитва.

«Господи, — сами собой возникали в ней слова, — вверяю тебе душу слуги твоего Джейми. Помоги ему, пожалуйста». И смутно подумала: «В чем ему помочь?»

Он перекрестился и поднялся, и время снова пошло, хотя я не осознавала, что оно останавливалось. Я стала спускаться вниз, не помня, как сделала первый шаг. Я не видела, когда Джейми стал подниматься навстречу, но он шел ко мне и не выглядел удивленным, его лицо сияло при виде нас.

— Mo chridhe, [174]— произнес он нежно и наклонился поцеловать меня. Щетина на его лице была грубой, и его кожа была все еще холодной от воды.

— Надень брюки, — сказала я. — Ты замерзнешь.

— Сейчас надену. Ciamar a tha thu, an gille ruaidh? [175]

К моему удивлению Джемми бодрствовал и пускал слюни; синие глаза на разрумянившемся лице были широко открыты, и все его капризы исчезли без следа. Он стал извиваться и тянуться к Джейми, который мягко взял его из моих рук и прижал к груди, натягивая вязаный чепчик ему на уши.

— У нас лезет зуб, — сказала я Джейми. — Он плохо себя чувствовал, и я решила, что, может быть, поможет немного виски, но его в доме не было.

— О, да. Я думаю, мы с этим справимся. У меня есть немного виски во фляжке.

Он подошел к своей одежде, нагнулся и стал одной рукой снимать с ремня плоскую оловянную фляжку.

Потом он сел на камень с Джемми на коленях и вручил мне фляжку.

— Я была на солодильном токе, — сказала я, с легким хлопком вытащив из горлышка пробку, — но бочки там не было.

— Да, ее забрал Фергюс. Давай я сам сделаю, руки у меня чистые.

Он протянул левый указательный палец, и я налила на него немного спирта.

— Что Фергюс с ней делает? — спросила я, садясь на камень рядом с ним.

— Хранит, — ответил он неопределенно. Он засунул палец в рот Джемми, мягко потирая раздутую десну. — Вот так. Болит, да? Ай!

Он освободил волосы на своей груди из цепких рук Джемми.

— Кстати… — произнесла я и потянулась, чтобы взять его правую руку. Переместив Джемми, чтобы держать его другой рукой, он позволил мне взять ее и перевернуть вверх ладонью.

Порез был не глубоким и проходил через кончики трех пальцев — тех, которыми он крестился. Кровь уже загустела, но я налила немного виски на порез и вытерла пальцы моим носовым платком.

Он, молча, позволял мне заботиться о нем, но когда я закончила и поглядела на него, он встретил мой взгляд со слабой улыбкой.

— Все в порядке, сассенах, — сказал он.

— Да? — сказала я, глядя в его лицо, он выглядел усталым, но спокойным. Небольшая морщинка между его бровей, которую я наблюдала несколько дней, исчезла. Что бы он ни собирался делать, он начал действовать.

— Значит, ты видела? — спросил он спокойно, глядя мне в глаза.

— Да. Это имеет какое-то отношение к кресту во дворе, не так ли?

— В некотором смысле.

— Для чего он? — прямо спросила я.

Он сжал губы, продолжая протирать воспаленные десны Джемми. Наконец, он произнес.

— Ты никогда не видела, как Дугал МакКензи созывал свой клан, да?

Я была страшно удивлена, но осторожно ответила.

— Нет. Я видела, как Колум собирал клан в Леохе для принятия присяги.

Он кивнул; память о далекой ночи факелов светилась в его глазах.

— Да, — произнес он мягко, — я помню это. Колум был вождем, и люди приходили на его призыв. Но на войну их вел Дугал.

Он на мгновение замолчал, собираясь с мыслями.

— Время от времени мы совершали набеги. Это были мелкие стычки, и зачастую рейдерские отряды собирались только потому, что люди были разгорячены выпивкой или утомлены скукой, или даже просто по прихоти Дугала или Руперта. Мы делали набеги как ради забавы, так и ради скота и зерна. Но собирать весь клан, всех способных мужчин для войны, нет, это случалось гораздо реже. Я видел это только один раз, но это не то, что можно когда-нибудь забыть.

Крест из сосны стоял во дворе замка, когда он проснулся однажды утром. Обитатели Леоха занимались своими обычными делами, никто не глядел на крест и не говорил о нем. Однако в замке ощущалось скрытое возбуждение.

Мужчины стояли группками тут и там, разговаривая вполголоса, но когда он подходил к ним, разговоры превращались в простую болтовню.

— Я был племянником Колума, но прибыл в замок недавно, и они знали, кто были мой отец и дед.

Дедом Джейми был Саймон Ловат — вождь Фрейзеров из Ловата, и большой недоброжелатель МакКензи из Леоха.

— Я не понимал, что затевается, но волосы на моих руках вставали дыбом всякий раз, когда я ловил чей-то взгляд.

Наконец, он отправился в конюшню и нашел там старого Алека, главного конюха Колума. Старик любил Эллен МакКензи и был добр к ее сыну, как ради нее, так и ради него самого.

— Это огненный крест, парень, — сказал он Джейми, бросая ему скребницу и кивая головой на стойла. — Ты не видел его прежде?

Он сказал, что это старый обычай, один из тех, которым несколько сотен лет; никто не знает, где он появился, кто его придумал и зачем.

— Когда горский вождь созывает мужчин на войну, — сказал старик, ловко распутывая скрюченной рукой лошадиную гриву, — он устанавливает крест и поджигает его. Огонь тут же тушат, заметь, кровью или водой, но крест все равно называется огненным, и его несут через долины и горы, и люди знают, что это призыв к мужчинам клана вооружиться и явиться на место сбора, готовыми к сражению.

— Да? — сказал Джейми, чувствуя пустоту в желудке. — И с кем мы сражаемся сейчас? Куда мы едем?

Седая бровь старика одобрительно изогнулась при слове «мы».

— Ты едешь туда, куда ведет вождь, парень. Этой ночью мы идем против Грантов.

— Да, это было так, — рассказывал Джейми. — Хотя не той ночью. Когда наступила темнота, Дугал зажег крест и призвал клан. Он облил горящее дерево овечьей кровью, и двое мужчин выехали с крестом из замка. Четыре дня спустя, во дворе замка было триста мужчин, вооруженных мечами, пистолетами и кинжалами, а на рассвете пятого дня мы выехали на войну с Грантами.

Его палец был все еще во рту ребенка, но глаза смотрели вдаль, вспоминая.

— Тогда я в первый раз поднял меч на человека, — сказал он. — Я помню это очень хорошо.

— Надо думать, — пробормотала я. Джемми стал кряхтеть и ерзать, и я взяла его к себе на колени; действительно его пеленка оказалась мокрой. К счастью, я взяла с собой запасную, которую для удобства заткнула за свой пояс. Я положила его на колени, чтобы переодеть.

— А этот крест во дворе… — сказал я тактично, не поднимая глаза от пеленок. — Он имеет отношение к милиции?

Джейми вздохнул, я подняла глаза и увидела тень памяти в его глазах.

— Да, — сказал он. — Когда-то я мог позвать, и мужчины пришли бы ко мне без вопросов, потому что они были моими. Мужчины одной со мной крови, одной земли.

Взор его полуприкрытых глаз был направлен на склон горы, возвышающейся над нами. Однако я подозревала, что он видел не лесистые склоны Каролины, а скорее голые скалы и каменистые поля Лаллиброха. Я положила свободную руку на его запястье, кожа была прохладной, но под ней я могла чувствовать жар, подобный начинающейся лихорадке.

— Они пришли к тебе, а ты к ним, Джейми. Ты пришел за ними в Каллоден. Ты взял их там, и ты вернул их домой.

«Какая ирония, — думала я, — что мужчины, явившиеся на его призыв, по большей части были сейчас в безопасности дома в Шотландии». Практически ни одно место в Высокогорье не осталось не затронутым войной, но Лаллиброх и его люди, в основном, сохранились благодаря Джейми.

— Да, это так, — он повернулся, чтобы посмотреть на меня, и грустная улыбка коснулась его губ. Его рука на мгновение сжалась на моей, потом расслабилась, и морщина снова появилась между его бровей. Он махнул рукой на горы вокруг нас.

— Но мужчины здесь… между нами нет долга крови. Они не Фрейзеры, я не рожден их лэрдом и вождем. Если они придут драться по моему зову, это будет их выбор.

— Да, — сказала я сухо, — и губернатора Трайона.

Он отрицательно покачал головой.

— Нет. Разве губернатор живет рядом с этими мужчинами, разве он имеет представление, кто явится на его призыв? — он немного поморщился. — Он знает только меня, и этого ему достаточно.

Я должна была согласиться с ним. Трайон не знал, и его не волновало, кого приведет Джейми, будучи заинтересованным только в том, чтобы Джейми явился и привел с собой достаточно мужчин, готовых сделать для него грязную работу.

Я размышляла некоторое время, вытирая Джемми подолом своей юбки. Все, что я знала об американской революции, я узнала из школьных учебников Брианны, и я, быть может, лучше многих людей знала, насколько написанное отличается от действительности.

Кроме того, мы жили в Бостоне, и естественно учебники по большей части отражали местную историю. При чтении о сражениях при Лексингтоне и Конкорде создавалось общее впечатление, что в милиции служили все здоровые мужчины колонии, которые вступали в нее при первом же намеке на опасность, горя желанием выполнить свой гражданский долг. Может быть, они горели, может быть, нет, но дикие места Каролины отнюдь не были Бостоном.

— …Коня бы я в бешеной скачке погнал, — произнесла я вполголоса, — народ Миддлсекса к оружью призвал. [176]

— Что? — брови Джейми подпрыгнули. — Где этот Миддлсекс?

— Ну, где-то на полпути между мужчиной и женщиной, [177]— сказала я, — но на самом деле это область вокруг Бостона. Хотя названа в честь Миддлсекса в Англии.

— Да? — произнес он с удивленным видом. — Ну что ж, если ты так говоришь, сассенах. Но…

— Насчет милиции…

Я подняла Джемми, который с протестующими звуками брыкался и извивался, как рыба на крючке, не желая надевать подгузник. Он пнул меня в живот.

— О, прекрати сейчас же.

Джейми потянулся и забрал его у меня.

— Давай я возьму его. Может ему нужно еще виски?

— Не знаю, но он точно будет меньше кричать с твоим пальцем по рту.

Я с облегчением отдала ему Джемми, вернувшись к ходу своих мыслей.

— Бостон основан более ста лет назад, — сказала я. — Вокруг него много деревень и ферм, причем фермы не далеко от деревень, люди живут там давно, и все знают друг друга.

Джейми терпеливо кивал головой на каждое из этих «потрясающих» откровений, полагая, что, в конечном счете, я приду к какому-либо выводу. Что я и сделала только для того, чтобы обнаружить, что это был тот же вывод, о котором говорил он.

— И если там собирают милицию, — сказала я, внезапно поняв, что он пытался мне сказать, — они являются все, потому что привыкли вместе защищать свои города, и потому что ни один человек не хочет, чтобы соседи посчитали его трусом. Но здесь… — я закусила губу, глядя на высокие горы вокруг нас.

— Да, — сказал он и кивнул головой, увидев осознание на моем лице. — Здесь по-другому.

На сто миль в округе не было достаточно большого поселения, который мог бы называться городом, кроме, наверное, Салема, города немцев-лютеран. Кроме него в этой удаленной местности не было ничего — только разбросанные фермы, иногда расположенные относительно близко друг другу, когда там селились родственники, братья или кузены. Крошечные поселения и отдельные хижины, некоторые так запрятанные между горами, что там месяцами— или годами — не видели белых лиц.

Солнце уже опустилось за склон горы, но его свет еще задерживался, пятная деревья и скалы вокруг нас золотом и окрашивая далекие пики в синий и фиолетовый цвета. Я знала, где-то среди этого холодного и блестящего пейзажа есть жилье, и теплые тела, но в пределах моего поля зрения ничего не двигалось.

Здешние поселенцы, без сомнения, придут на помощь соседу, потому что в любой момент помощь может понадобиться им самим. Здесь просто не к кому больше обращаться.

Но они никогда не боролись за общую цель, не имели ничего общего, что нужно было защищать. А оставить без защиты свои фермы и семьи ради прихоти далекого губернатора? Неопределенное чувство долга могло подвигнуть некоторых, другие отправились бы из любопытства, от любви к приключениям или в надежде на выгоду, но большинство могло пойти, если только их позовет человек, которого они уважают и которому они доверяют.

«Я не рожден их лэрдом и вождем», — сказал он. Не рожден для них, нет, но рожден для этого. Он мог стать вождем, если бы захотел.

— Зачем? — спросила я тихо. — Зачем ты сделал это?

Тени от гор удлинялись, медленно поглощая свет.

— Разве ты не понимаешь? — он приподнял одну бровь, повернувшись ко мне. — Ты рассказала мне, что случится в Каллодене, и я поверил тебе, сассенх. Люди Лаллиброха смогли вернуться домой благодаря тебе и мне.

Это было не совсем верно; любой человек, который маршировал с горской армией от Нэрна, знал, что впереди лежит бедствие. Но все же… Я смогла хотя бы немного помочь подготовить Лаллиброх не только для сражения, но и для его последствий. Неясное чувство вины, которое я всегда испытывала, когда думала о восстании, слегка ослабло.

— Хорошо, возможно. Но что…

— Ты рассказала мне, что произойдет здесь, сассенах. Ты, Брианна и МакКензи, все трое. Восстание, война и на сей раз… победа.

Победа. Я беспомощно кивнула, помня, что я знала о войнах и цене победы. И все-таки это было лучше, чем поражение.

— Ну, вот, — он наклонился, поднял свой кинжал и махнул им на горы вокруг нас, — я поклялся Короне. Если я нарушу клятву, я предатель. Мою землю отберут и, возможно, мою жизнь, а те, кто последуют за мной, разделят мою судьбу. Верно?

— Верно, — я сглотнула и обхватила себя руками, желая, чтобы Джемми все еще был у меня на руках. Джейми повернулся ко мне, взгляд его был твердым и ясным.

— Но на сей раз корона не победит. Ты сказала это. И если король будет свергнут здесь, в колониях, что станет с моей клятвой? Если я сдержу ее, то я буду предателем для мятежников.

— О, — произнесла я довольно слабым голосом.

— Понимаешь? В какой-то момент Трайон и король потеряют власть надо мной, но я не знаю когда. В какой-то момент власть захватят мятежники, но я не знаю когда. А между ними…

Он опустил кинжал острием вниз.

— Я понимаю. Безвыходная ситуация, — сказал я, ощущая внутри себя пустоту от осознания того, насколько сомнительным было наше положение.

Следовать приказам Трайона на данный момент было единственным выходом. Однако позже на ранней стадии революции… если Джейми продолжит действовать, как человек губернатора, то объявит себя роялистом, что, в конечном счете, станет для него фатальным. Однако разрыв с Трайоном раньше времени и отказ от клятвы королю… может стоить ему земли и, весьма возможно, жизни.

Он пожал плечами, слегка скривив рот, и откинулся назад, усадив Джемми на колени.

— Не в первый раз я хожу между двух огней, сассенах. Я могу выйти оттуда немного подпаленный по краям, но, думаю, я не сгорю, — он слабо фыркнул, что можно было принять за смешок. — Это у меня в крови, да?

Я тоже коротко хохотнула.

— Если ты имеешь в виду своего дедушку, — сказала я, — то признаю, он был способен на это. Однако и он попался в конце концов, не так ли?

Джейми с неопределенным выражением на лице наклонил голову набок.

— Может быть. Но тебе не приходило в голову, что все произошло, как он хотел?

Покойный лорд Ловат был печально известен странной изворотливостью своего ума, но я не могла видеть, какую он получил выгоду, позволив отрубить себе голову, и сказала Джейми об этом.

Джейми улыбнулся, несмотря на серьезный предмет разговора.

— Ну, возможно, казнь не была тем, что он планировал, но все же… Ты же видела, что он сделал; он отправил молодого Саймона к Чарльзу, а сам остался дома. Но кто из них заплатил на Тауэр Хилл? [178]

Я медленно кивнула, начиная понимать его мысль. Молодой Саймон, почти такого же возраста, что и Джейми, не понес наказание за участие в восстании. Его не заключили в тюрьму, не изгнали из Шотландии, как большинство якобитов, и хотя он потерял значительную часть своих земель, он смог вернуть себе достаточно собственности, благодаря упорным судебным процессам против короны.

— Если бы старый Саймон не прикрыл своего сына, то тот закончил бы жизнь на эшафоте, но он не сделал этого. Я думаю, даже такая старая гадюка, как он, не решился подставить своего собственного сына и наследника под топор.

Джейми кивнул.

— Ты позволишь отрубить себе голову, сассенах, если выбор станет между тобой и Брианной?

— Да, — ответила я без колебаний. Я отказывалась признавать, что старый Саймон обладал каким-либо чувством семейной привязанности, но, может быть, даже гадюки заботятся о благополучие своего потомства.

Джемми сменил палец деда на его же кинжал и теперь яростно грыз рукоятку дирка, который Джейми предусмотрительно держал за лезвие, чтобы ребенок не поранился.

— Я тоже, — сказал Джейми с легкой улыбкой. — Хотя я надеюсь, что этого не потребуется.

— Я не думаю, что обе армии отрубали людям головы — или будут отрубать, — сказала я. Но оставалось еще множество других неприятных вариантов, и Джейми знал это так же, как и я.

Внезапно у меня возникло страстное желание убедить его бросить все это и отойти в сторону. Отдать Трайону его землю, сказать арендатором, чтобы они делали, что хотели, бросали Ридж и уходили. Война надвигалась, но она не должна поглотить нас. Не на этот раз. Мы можем уйти на юг во Флориду или к индейцам. На запад к чероки. Или даже назад в Шотландию. Колонии восстанут, но есть места, где можно скрыться от войны.

Он наблюдал за моим лицом.

— Это, — произнес он, отметая жестом руки мысли о Трайоне, милиции и регуляторах, — это небольшое происшествие, возможно, само по себе ничего не значащее. Но это начало, я думаю.

Свет исчезал, тень закрыла его ноги, но последние лучи солнца еще касались его лица. На лбу было пятно крови, и я подумала, что должна вытереть его, но не двинулась с места.

— Если я спасу этих мужчин, когда они пройдут вместе со мной между двух огней, тогда они и дальше будут идти за мной без вопросов. Лучше начать сейчас, сассенах, пока еще не так много стоит на кону.

— Я знаю, — сказала я и задрожала.

— Ты замерзла, сассенах? На, возьми ребенка, и идите домой, я пойду за вами, как только оденусь.

Он вручил мне Джемми и кинжал, так как в данный момент эти двое были не разделимы, и встал. Он поднял килт и отряхнул его, но я не двигалась. Лезвие дирка было теплым от его руки, когда я взяла его.

Он вопросительно посмотрел на меня, и я потрясла головой.

— Мы подождем тебя.

Он одевался быстро, но тщательно. Несмотря на плохие предчувствия, я не могла не восхититься точностью его инстинктов. Не его обычный черно-малиновый килт, а охотничий. Никакого желания удивить их богатством одежды, но привлечь ее самобытностью, предназначенной показать горцам, что он один из них, и притянуть взгляды немцев. Плед, скрепленный брошкой в виде бегущего оленя, его пояс и ножны, чистые шерстяные чулки. Он молчал, поглощенный тем, что делал, одеваясь со спокойной сосредоточенностью, что удручающе походило на процесс одевания священника.

Значит, это будет сегодня ночью. Совершенно ясно, что Роджер и другие отправились собирать мужчин, проживающих на расстоянии дня пути, и сегодня ночью Джейми зажжет свой крест и призовет своих первых людей, скрепив клятву виски.

— Значит, Бри была права, — сказал я, нарушив тишину на поляне. — Она сказала, что ты, вероятно, основал новую религию. Когда она увидела крест.

Он удивленно взглянул на меня, потом в направлении дома, и его рот искривился в улыбке.

— Полагаю, что так, — сказал он. — Бог да поможет мне.

Он мягко забрал нож у Джемми, вытер его о плед и вложил в ножны быстрым движением. Он был готов.

Я стояла, готовая последовать за ним. Слова, которые я не могла произнести — и никогда не скажу — застряли в горле. Боясь, что они сами выскользнут из моего горла, я быстро произнесла.

— Ты призывал Бога помочь тебе? Немного раньше.

— Ох, нет, — сказал он и на мгновение отвел глаза, потом внезапно посмотрел на меня странным взглядом. — Я призывал Дугала МакКензи.

Я почувствовала внезапный приступ растерянности. Дугал был давно мертв; он погиб от руки Джейми накануне Каллодена, умер с кинжалом Джейми в горле. Я сглотнула, и мой взгляд непроизвольно метнулся к дирку на его поясе.

— Я давно помирился с Дугалом, — сказал он мягко, увидев направление моего взгляда. Он коснулся рукоятки кинжала с золотым навершием, который когда-то принадлежал Гектору Камерону. — Он был вождем, Дугал. Он понимает: тогда я сделал, потому что был должен… ради моих мужчин и тебя, и я сделаю это снова, если будет нужно.

Я теперь вспомнила, что он крикнул, стоя лицом к западу — в направлении, куда улетают мертвые души. Это была не молитва и не призыв. Я знала эти слова, хотя прошло много лет, когда я последний раз слышала их. Он крикнул «Tulach Ard!», военный клич клана МакКензи.

Я тяжело сглотнула.

— И он… поможет тебе, как ты думаешь?

Джейми серьезно кивнул.

— Если сможет, — сказал он. — Мы много дрались вместе, Дугал и я; рука к руке, спина к спине. И в конце концов, сассенах, кровь — это кровь.

Я механически кивнула в ответ, и прижала Джемми к груди. Небо по — зимнему выцвело, и тени заполнили поляну. Камень у истока ручья белел бледной призрачной формой над черной водой.

— Идем, — сказала я. — Скоро стемнеет

Глава 23 Бард

Было довольно темно, когда Роджер подошел к дверям своего дома; окна приветливо сияли, и искры летели из трубы, обещая тепло и пищу. Он устал, замерз и страшно проголодался, и сейчас ощущал глубокое чувство благодарности к дому, особенно обострившееся при мысли о том, что завтра он покинет его.

— Брианна? — он вошел внутрь и прищурился в тусклом свете, ища свою жену.

— А вот и ты! Ты поздно! Где ты был?

Она высунулась из задней комнатки, держа ребенка на бедре и прижимая отрез тартана к груди. Она коротко поцеловала его, оставив на его губах дразнящий привкус сливового джема.

— Последние десять часов я ездил вверх и вниз по горам, — сказал он, забирая у нее тартан и бросая его на кровать. — Искал мифическую семью голландцев. Подойди и поцелуй меня по-настоящему, хорошо?

Она послушно обняла его за талию свободной рукой и подарила ему длительный с запахом сливы поцелуй, который заставил его подумать, что ужин, возможно, может подождать, каким бы голодным он ни был. Однако ребенок думал иначе; он издал громкий вопль, отчего Брианна, немного поморщившись, сделала шаг назад.

— Все еще режутся зубы? — спросил Роджер, рассматривая красное лицо своего отпрыска, покрытое соплями, слюнями и слезами.

— Как ты догадался? — сказала она язвительно. — На, подержи его минутку.

Оно толкнула извивающегося Джемми в руки отца и потянула лиф платья, помятый и покрытый белыми пятнами от молока. Одна из ее грудей выскользнула из лифа, и она, взяв Джемми, уселась на стул возле очага.

— Он беспокоился весь день, — сказала она, покачав головой; ребенок продолжал плакать и брыкаться, ударяя рукой по предложенной груди. — Он не сосет больше нескольких минут, а потом все выплевывает. Он плачет, когда его держишь на руках, и орет, когда кладешь, — она устало провела по своим волосам. — У меня такое чувство, что я целый день дралась с аллигаторами.

— О, мм. Очень жаль, — Роджер потер ноющую поясницу, пытаясь сделать это незаметно. Он указал подбородком на кровать. — А что это за тартан?

— О, я забыла. Это твое, — отвлекшись на мгновение от беспокойного ребенка, она поглядела на него, впервые заметив его взъерошенный вид. — Па принес его, чтобы ты надел его сегодня вечером. Кстати, у тебя грязь на лице, ты упал с коня?

— Несколько раз.

Он двинулся к умывальнику, немного прихрамывая. Рукав его пальто и бриджи на одном колене были измазаны грязью, и он потирал свою грудь, пытаясь избавиться от кусочков сухих листьев, попавших под рубашку.

— Да? Очень жаль. Ш-ш-ш, — напевала она ребенку, покачивая его. — Ты поранился?

— Нет. Все в порядке.

Он скинул пальто и отвернулся, наливая воду из кувшина в тазик. Он плескал холодную воду на лицо, слушая визг Джемми, и думал о возможности заняться с Брианной любовью, прежде чем уедет следующим утром. Учитывая зубы Джемми и планы его дедушки, возможность казалась мизерной, но надежда умирает последней.

Он вытер лицо полотенцем, оглядевшись в тайной надежде на еду. И стол, и очаг были пусты, хотя в воздухе стоял сильный кислый запах.

— Квашеная капуста? — предположил он, громко фыркая. — Мюллеры?

— Они привезли с собой две большие фляги, — сказала Брианна, показывая на угол, где стоял кувшин. — Это нам. Ты что-нибудь ел в дороге?

— Нет.

Его живот громко заурчал, очевидно, решив попробовать квашеной капусты, если больше ничего не предлагалось. Но, скорее всего, еда была в большом доме. Ободренный этой мыслью, он подтянул бриджи, и начал неуклюже складывать тартан, чтобы сделать из него плед.

Джемми немного успокоился, лишь время от времени производя всхлипы.

— И как насчет этих мифических голландцев? — спросила Брианна, продолжая укачивать ребенка.

— Джейми послал меня на северо-восток, чтобы разыскать семью голландцев, которые, как он слышал, поселились возле Кипящего ручья, и призвать их в милицию, если они согласятся, — он, нахмурившись, глядел на ткань. До этого он лишь дважды надевал плед, и оба раза ему помогали. — Ты думаешь, мне обязательно нужно его надевать?

Брианна сзади него весело фыркнула.

— Думаю, что-то ты должен надеть. Ты же не пойдешь в большой дом в одной рубашке? Кстати, ты нашел голландцев?

— Ничего кроме деревянных башмаков.

Он нашел ручей, который он посчитал Кипящим ручьем, и ехал мили по его берегу, ныряя — если во время замечал — под нависающие ветви, пробираясь через заросли ежевики и орешника, но не нашел ничего, кроме лисы, которая однажды перебежала ему дорогу и исчезла в кустах, как внезапно погашенное пламя.

— Возможно, они откочевали дальше, в Вирджинию или Пенсильванию, — сочувственно произнесла Брианна. Это был ужасный долгий день и неудачный, то есть не совсем удачный. Джейми сказал: «Найди их, если сможешь». И даже если бы он нашел их, вряд ли они поняли бы его примитивный голландский язык, который он немного узнал в свой короткий отпуск в Амстердаме в 1960-х годах. Или не согласились бы последовать за ним. Однако чувство неудачи преследовало его, как камешек в ботинке.

Он взглянул на Брианну, которая с широкой улыбкой смотрела на него.

— Хорошо, — сказал он покорно. — Смейся, если хочешь.

Надевание пледа не было действием, повышающим чувство собственного достоинства, особенно с учетом того, что самый эффективный способ заключался в том, чтобы лечь на сложенный плед и заворачиваться в него, крутясь, как сосиска на гриле. Джейми мог надевать его, стоя, но у него была большая практика.

Его борьба с пледом, может быть, намеренно преувеличенная, была вознаграждена хихиканьем Брианны, которое в свою очередь произвело успокаивающее действие на ребенка. К тому времени, когда Роджер, наконец, уложил все складки и петли, оба выглядели раскрасневшимися, но счастливыми.

Роджер поклонился им, взмахнув рукой, и Бри похлопала себя по бедру, аплодируя одной рукой.

— Потрясающе, — сказала она, одобрительно разглядывая его. — Видишь папу? Красивый папа!

Она повернула Джемми лицом к нему, и тот смотрел с открытым ртом на это воплощение мужской славы, потом медленная улыбка расцвела на его лице со свисающими струйками слюны на выпяченных губах.

Роджер все еще был голодным и усталым, но это казалось ему не столь важным. Он усмехнулся и протянул руки к ребенку.

— Хочешь переодеться? Если он наелся и сухой, я могу взять его в большой дом, а ты приведешь себя в порядок.

— Ты думаешь, мне нужно переодеться? — Брианна кинула на него сердитый взгляд. Ее волосы растрепались, платье выглядело так, словно она спала в нем в течение многих дней, и на одной груди было темное пятно.

— Ты выглядишь великолепно, — сказал он, нагибаясь и ловко подхватывая Джемми. — Тише, bhalaich. [179]Ты был достаточно с мамой, и она должна немного отдохнуть от тебя. Пойдем со мной.

— Не забудь свою гитару, — крикнула Бри ему вслед, когда он подошел к двери. Он удивленно оглянулся не нее.

— Что?

— Па, хочет, чтобы ты пел сегодня. Подожди, он продиктовал мне список.

— Список? Какой?

Он хорошо знал, что Джейми Фрейзер не понимал музыку, и его немного задевало, что его самое большое мастерство было тем, чего Фрейзер не ценил.

— Песен, конечно, — она нахмурила брови, вспоминая список. — Он хочет, чтобы ты пел «Ho Ro!», «Birnie bouzle» и «Большой тюлень». [180]Ты можешь петь другие песни между ними, сказал он, но он хочет именно эти, а потом ты должен перейти к милитаристским песням. Он не называл их так, конечно, но ты поймешь меня — «Килликранки», «Холмы Кромдейла» и «Битва при Шерифсмуире». [181]Только старые песни, сказал он, никаких песен 45-ого года, кроме «Джонни Коупа», [182]он хочет, чтобы ты обязательно спел ее в конце. И…

Роджер уставился на нее, выпутывая ногу Джемми из складок пледа.

— Я даже не думал, что твой отец знает названия песен, не говоря уже о том, что имеет какие-то предпочтения среди них.

Брианна встала и вытащила длинную деревянную заколку, держащую ее волосы. Густые рыжие волосы упали каскадом на ее лицо и плечи. Она обеими руками откинула их назад и покачала головой.

— Вряд ли. Имеет предпочтения, я имею в виду. У па полностью нет слуха. Мама говорит, что у него хорошее чувство ритма, но он не может отличить одну ноту от другой.

— Я думаю также, но почему…

— Он, возможно, не слышит музыку, но он слушает, — она смотрела на него, проводя гребенкой по спутанным волосам. — И он наблюдает. Он знает, как люди реагируют, и что они чувствуют, слушая твои песни.

— Да? — пробормотал Роджер. Он почувствовал искру удовольствия при мысли, что Фрейзер заметил воздействие его музыки, даже если лично не ценил ее. — Он хочет, чтобы я подготовил людей? Привел в нужное настроение прежде, чем он возьмется за них?

— Вот именно, — кивнула она, развязывая шнурки на лифе. Внезапно освободившиеся груди качнулись под тонким муслином ее рубашки.

Роджер переступил с ноги на ногу. Она уловила это движение и посмотрела на него. Медленно, она взяла груди в ладони и приподняла их, глядя в его глаза с легкой улыбкой на губах. На мгновение ему показалось, что он перестал дышать, хотя его грудь продолжала подниматься и опускаться.

Она первая прервала момент, опустив руки и повернувшись, чтобы отыскать в сундуке одежду.

— Ты знаешь, что он задумал? — спросила она, приглушенным голосом из недр сундука. — Он поставил этот крест перед вашим отъездом?

— Да, — Джемми раздраженно пыхтел, как игрушечный паровоз, взбирающийся на холм. Роджер сунул его под руку, придерживая маленький толстый животик ладонью. — Это огненный крест. Ты знаешь, что это?

Она распрямилась над сундуком, прижимая к груди чистую рубашку и выглядя немного встревоженной.

— Огненный крест? Ты имеешь в виду, он будет жечь его во дворе?

— Ну, не до конца, нет, — свободной рукой он снял со стены бойран [183]и щелкнул по нему, проверяя натянутость кожи, в то же время кратко объясняя про традицию огненного креста. — Это делается очень редко, — закончил он, убирая бойран подальше от цепких ручонок Джемми. — Я не думаю, что это делалось в Высокогорье после восстания. Твой отец говорил мне, что видел этот обычай однажды. Будет интересно посмотреть его здесь.

Полный исторического энтузиазма, он не замечал, что Брианна не была так восторженна.

— Может быть, — сказала она с тревогой в голосе. — Я не знаю… но у меня мурашки от этого.

— А? — Роджер с удивлением поглядел на нее. — Почему?

Она пожала плечами, и сняла грязную рубашку через голову.

— Не знаю. Возможно, потому что я видела горящие кресты в вечерних новостях по телевизору. Ты знаешь про ку-клукс-клан? Может быть, на британском телевидении не сообщают — не сообщали — о таких вещах?

— О ку-клукс-клане? — Роджера фанатики интересовали меньше, чем голые груди Брианны, но он приложил усилия и сосредоточился на разговоре. — О, да, я слышал о них. Как ты думаешь, откуда у них это название?

— Что? Ты имеешь в виду…

— Несомненно, — сказал он бодро. — Они получили его от горских иммигрантов, от которых они, кстати, и произошли. Клан, да? Может быть даже, — добавил он, озаренный мыслью, — все началось сегодня вечером. Традиция, которая перешла из Старого света в Новый. Ведь может же быть так?

— Так, — слабым эхом откликнулась Брианна. Она натянула чистую рубашку и сейчас отряхивала синее платье, выглядя встревоженной.

— Все когда-нибудь и где-нибудь начинается, Бри, — сказал он мягко. — Чаще всего мы не знаем где и как, и какое это имеет значение, даже если сейчас мы знаем? А ку-клукс-клан возникнет только через сто лет, — он немного приподнял Джемми на бедре. — Мы не увидим его, и не маленький Джеремия и даже, возможно, не его сын.

— Большое значение, — сказала она сухо, затягивая шнурки на лифе платья, — ведь наш правнук может стать Великим драконом.

Роджер засмеялся.

— Да, возможно. Но сегодня вечером им будет твой отец.

Глава 24 Игра с огнем

Он не был уверен, чего он ожидал. Возможно, что-то похожее на спектакль, имевший место этой осенью на сборе у большого костра. По крайней мере, подготовка была такая же, включая огромное количество еды и напитков. Большой бочонок пива и поменьше с виски стояли на досках возле палисадника, а огромная свинья медленно вращалась на вертеле над углями из гикори, распространяя в холодном воздухе волны дыма и аппетитного аромата.

Он усмехнулся, оглядев лица, раскрасневшиеся от огня и выпивки, блестящие от жира, и ударил в свой бойран. Его живот громко урчал, но этот звук потонул в дружном реве хриплых голосов, выводящих «Килликранки» [184]

Он давно заработал свой ужин, так как играл и пел больше часа, и над Черной горой уже поднялась луна. Пока мужчины орали припев, он сделал короткую паузу, которой хватило только на то, чтобы промочить горло элем из кружки, стоящей под его табуретом, и затем начал новый куплет свежим и сильным голосом.

Во время пения он профессионально улыбался, встречая взгляд тут, сосредотачиваясь на лице там и оценивая впечатление краешком ума. Сейчас он достаточно разогрел их — с небольшой помощью крепких напитков — и привел, что Бри называла, в милитаристское настроение.

Он мог чувствовать крест, который стоял за его спиной, почти скрытый темнотой. Все уже видели его, и он слышал удивленные вопросы и предположения.

Джейми Фрейзер стоял в стороне, далеко от огня. Роджер мог видеть силуэт его высокой фигуры в тени большой красной ели, растущей возле дома. Фрейзер весь вечер периодически обходил людей, останавливаясь тут и там, чтобы обменяться приветствиями, произнести шутку, выслушать историю или проблему. Теперь он стоял один, выжидая. Наступало время для того, что он собирался сделать.

Роджер сделал паузу для аплодисментов и собственного отдыха, затем начал «Джона Коупа», быструю, жесткую и забавную песню.

Он пел ее несколько раз на сборе и в значительной мере предвидел, как они воспримут ее. Момент молчания, неуверенность, потом голоса начнут присоединяться к нему, и к концу второго куплета люди сзади начнут выкрикивать оскорбительные для англичан слова.

Некоторые из этих мужчин воевали при Престонпансе, и даже если они были побеждены в Каллодене, сначала они разбили войска Джонни Коупа и любили вспомнить об этой победе. А те горцы, которые не воевали, слышали об этом. Мюллеры, которые, скорее всего, ничего не знали о Чарльзе Стюарте и, вероятно, понимали только одно слово из дюжины, импровизировали, подпевая йодлем и размахивая кружками. В общем, пока они хорошо проводили время.

Толпа почти кричала последний куплет, заглушая его.

Он сделал заключительный удар и поклонился под громкие аплодисменты. Разогрев закончился, наступило время для главного действия. Кланяясь и улыбаясь, он поднялся с табурета и исчез в тенях возле растерзанного корпуса свиньи.

Бри ждала его здесь с Джемми на руках, который не спал, по-совиному хлопая глазами. Она поцеловала его и вручила ему ребенка, забрав взамен бойран.

— Ты был великолепен! — сказала она. — Подержи его, я принесу тебе еды и пива.

Джемми, который обычно не хотел расставаться с матерью, был слишком ошеломлен шумом и криками, чтобы протестовать против передачи. Он прижался в груди Роджера, с серьезным видом посасывая большой палец.

Роджер вспотел во время выступления, его сердце билось от прилива адреналина, и холодный воздух здесь вдали от огня и толпы охлаждал его разгоревшееся лицо. Вес спеленатого ребенка, теплый и тяжелый, приятно ощущался на его руках. Он преуспел в своей задаче, и знал это. Остается надеяться, что это то, чего хотел Фрейзер.

К тому времени, когда Бри появилась с пивом и оловянным блюдом, загроможденным кусками свинины, яблочными оладьями и жареным картофелем, Джейми вошел в круг света, заняв прежнее место Роджера перед крестом.

Он стоял высокий и широкоплечий в своем лучшем сером сюртуке и в синем клетчатом килте; его волосы были распущены, падая на плечи блестящей волной, только с одного бока была заплетена тоненькая военная косичка с единственным пером в ней. Свет от костра вспыхивал на золотой рукоятке его дирка и на броши, которой был застегнут обернутый вокруг него плед. Он выглядел довольно приятно, и его манеры были серьезны и полны решимости. Он делал хорошее шоу и знал это.

Толпа быстро успокоилась, мужчины подталкивали наиболее говорливых соседей локтями, призывая их к тишине.

— Вы хорошо знаете, зачем мы здесь собрались, да? — спросил он без предисловий и поднял руку, в которой держал смятое послание губернатора, красное пятно официальной печати было хорошо видно в мерцающем свете костра. Толпа, все еще веселая от виски, бегущего по жилам вместе с кровью, громко согласилась.

— Нас призывает долг, и мы пришли с честью послужить закону и губернатору.

Роджер видел, как старый Герхард Мюллер наклонил голову набок, чтобы услышать перевод, который бормотал ему на ухо зять. Он одобрительно кивнул и крикнул.

— Ja! Lang lebe Governor! [185]

Раздался смех, сопровождаемый аналогичными криками на английском и гэльском языках.

Джейми улыбался, пережидая, пока шум утихнет. Когда все затихли, он стал медленно переводить взгляд от одного человека к другому, кивая каждому в знак признания. Потом он повернулся и показал на крест, абсолютно черный за его спиной.

— В горах Шотландии, когда вождь собирался на войну, — начал он спокойным, но немного форсированным голосом, чтобы всем было слышно, — он зажигал огненный крест и отправлял его, как знак, по землям своего клана. Это был знак мужчинам, носящим его имя, взять свое оружие и прибыть на место встречи готовыми для битвы.

По толпе прошло движение, люди подталкивали друг друга и издавали крики одобрения. Немногие мужчины видели это или, по крайней мере, понимали, о чем он говорит. Остальные с открытыми ртами с любопытством вытягивали шеи.

— Но это новая земля, и в то время как мы являемся друзьями, — он улыбнулся Герхарду Мюллеру. — Ja, Freunde, [186]соседями и соотечественниками, — взгляд на братьев Линдсеев, — и будем товарищами по оружию, мы не клан. И хотя я ваш командир, я не ваш вождь.

«Черт побери, если ты не вождь, — подумал Роджер. — Или ты на полпути к этому, в любом случае». Он выпил глоток холодного пива и поставил на землю кружку и блюдо. Еда могла подождать еще немного. Бри забрала у него ребенка и держала бойран под рукой. Он потянулся к инструменту, и она отдала его, коротко взглянув на него с улыбкой, но большая часть ее внимания была сосредоточена на отце.

Джейми нагнулся, вытащил горящую ветвь из огня и держал ее в руке; свет от импровизированного факела освещал широкие грани и острые углы его лица.

— Пусть Бог станет свидетелем нашей готовности, и пусть Бог укрепит наши руки… — он замолчал, давая время немцам для перевода. — Пусть этот огненный крест стоит здесь, как свидетельство нашей чести, призывая Божью защиту на наши семьи, пока мы благополучно не вернемся домой.

Он повернулся и коснулся факелом вертикальной перекладины креста, держа его до тех пор, пока сухая кора не загорелась, и маленькое пламя не замерцало на темном дереве.

Все стояли тихо, наблюдая. Не было никаких звуков, кроме дыхания толпы, повторяющего шорох ветра. Это был крошечный язычок огня, колеблющийся от ветра и готовый вот-вот погаснуть. Никакого подпитанного бензином рева, никакого полыхающего пожарища. Роджер услышал вздох Брианны рядом с собой и почувствовал, что напряжение частично оставило ее.

Пламя разгоралось. Неровные края сосновой коры пламенели темно-красным цветом, потом становились белыми и превращались в пепел по мере того, как пламя поднималось вверх. Крест был большим и солидным, он будет гореть медленно, почти до середины ночи освещая двор, где мужчины будут разговаривать, есть и пить, становясь теми, кем Джейми Фрейзер хотел их видеть — друзьями, соседями, товарищами по оружию. Под его командой.

Фрейзер стоял некоторое время, убеждаясь, что огонь разгорелся. Потом он повернулся к мужчинам и бросил факел в огонь.

— Мы не можем сказать, что может случиться с нами. Бог дарует нам храбрость, — сказал он очень просто. — Бог дарует нам мудрость. И если такова будет его воля, он дарует нам мир. Мы едем утром.

Он повернулся и отошел от креста, ища глазами Роджера. Роджер кивнул ему в ответ, откашлялся и начал из темноты мягкое вступление к песне, которой Джейми хотел закончить свое действие — «Цветок Шотландии»  [187]

Не одна из тех песен, которые Бри назвала милитаристскими. Это была торжественная и немного меланхоличная песня. Но не горестная, отнюдь нет, песня памяти, гордости и решимости. Она не была старинной песней, Роджер даже знал человека, который написал ее в его собственное время, но Джейми услышал ее и, зная историю Стерлинга и Бэннокберна, одобрил чувства, которые она вызывала.

Он пропел только первый куплет, как шотландцы сначала тихо, потом громче стали подпевать рефрен.

Он вспомнил, что Бри сказала ему прошлой ночью, пока они еще оба не спали. Они разговаривали о знаменитых людях, размышляя, могли ли они встретиться лицом к лицу с такими людьми, как Джефферсон или Вашингтон. Это была возбуждающая перспектива и вполне возможная. Она упомянула Джона Адамса, сказав, что читала его фразу, которую он произнес — или произнесет — во время революции. «Я воин, чтобы мой сын мог быть торговцем, а его сын — поэтом!»

Уже не армия Эдварда, а армия Георга. И все та же гордая армия. Он мельком увидел Клэр, стоявшую вместе с другими женщинами на границе освещенного круга. На ее лице застыло отстраненное выражение. Она стояла очень тихо, и ее волосы плавно реяли вокруг головы; ее золотые глаза, в которых таилась тень, не отрывались от Джейми, который молча стоял рядом с ней.

Та же самая гордая армия, вместе с которой она однажды воевала, гордая армия, с которой погиб его отец. Он почувствовал спазм в горле и с силой сглотнул воздух, продолжая отчаянно петь. «Я буду воином, чтобы мой сын был торговцем, а его сын — поэтом». Ни Адамс, ни Джефферсон не воевали; у Джефферсона вообще не было никакого сына. Он был поэтом, слова которого эхом отозвались в веках; они подняли армии, горели в сердцах тех, кто умер за них и за страну, которую они основали.

«Возможно, это из-за волос, — с иронией подумал Роджер, увидев, как ярко блеснула рыжая голова Джейми, когда тот пошел среди мужчин, молчаливо наблюдая, как продвигается начатое им дело. — Некоторый ген викинга в крови, который дал высоким рыжеволосым мужчинам дар поднимать мужчин на войну».

Итак, они боролись и будут бороться снова. Именно за это всегда сражались мужчины, не так ли? За дом и семью. Другая вспышка рыжих волос возле вертела со свиньей. Бри с Джемми на руках. И если сейчас Роджер оказался кем-то вроде барда при бывшем горском вожде, он, тем не менее, должен попытаться стать воином, когда придет время, ради его сына и тех, кто придет потом.

Глава 25 Сна моего покой

Поздно ночью мы в молчаливом согласии занимались любовью, стремясь найти убежище и утешение друг в друге. Одни в нашей спальне за плотно закрытыми ставнями, защищающими нас от голосов во дворе — бедный Роджер все еще пел по требованию народа — мы могли на время забыть о трудностях и проблемах дня.

Потом он крепко держал меня, уткнувшись лицом в мои волосы и цепляясь за меня, как за талисман.

— Все будет хорошо, — сказала я и погладила его влажные волосы, потом стала сильно мять ему плечи возле шеи, где мускулы были тверды, как дерево.

— Да, я знаю.

Он некоторое лежал неподвижно, позволив моим пальцам работать, пока напряжение в его шее и плечах не ослабло, и его обмякшее тело на мне не стало тяжелым. Он почувствовал, что я стала задыхаться под ним, и скатился в сторону.

Его живот громко заурчал, и мы рассмеялись.

— Не было времени поесть? — спросила я.

— Я не могу есть перед этим, — ответил он. — У меня начинаются колики. А после не было времени. Здесь есть чем-нибудь перекусить?

— Нет, — сказала я с сожалением. — У меня было несколько яблок, но маленькие Чизхолмы их съели. Мне жаль, я должна была подумать об этом.

Я действительно знала, что он почти никогда не ел перед… перед сражением, конфронтацией или перед любой социально напряженной ситуацией, но не подумала, что со всеми этими людьми, желающими «сказать только несколько слов, сэр», у него не будет шанса поесть потом.

— У тебя было много других дел, сассенах, — ответил он просто. — Не беспокойся, я дотерплю до завтрака.

— Ты уверен? — я вытащила ногу из-под одеяла, собираясь встать. — Еды осталось много, и если ты не хочешь спуститься, я могу пойти и…

Он остановил меня, взяв за руку, и решительно потянул назад под одеяло, тесно прижав к своему телу и обхватив руками, чтобы быть уверенным, что я останусь на месте.

— Нет, — сказал он твердо. — Это может быть последняя ночь в ближайшие несколько недель, которую я смогу провести в постели, и я хочу провести ее с тобой.

— Хорошо, — я послушно прижалась к нему и расслабилась, поскольку тоже была рада остаться. Я понимала, что никто не войдет в нашу спальню, если не будет срочной необходимости, но стоит нам только появиться внизу, как люди бросятся с вопросами, советами и просьбами… много лучше остаться здесь наедине в тихой мирной обстановке.

Я погасила свечу. Огонь в камине догорал, и я мельком подумала, что нужно встать и добавить в него дрова, но отказалась от этой мысли. Пусть прогорит до тлеющих угольков, все равно мы уезжаем на рассвете.

Несмотря на усталость и предстоящее тяжелое путешествие, я с нетерпением ожидала его. Помимо новизны и возможности приключений, меня привлекала восхитительная перспектива сбежать от прачечной, готовки пищи и женской войны. Однако Джейми был прав, сегодняшняя ночь последняя, которую мы можем провести в комфорте и уединении.

Я потянулась, наслаждаясь мягкими объятиями перины и гладкими чистыми простынями со слабым ароматом розмарина и бузины. Кстати, я упаковала постельные принадлежности?

Голос Роджера доносился сквозь ставни, все еще сильный, но с заметной хрипотцой от усталости.

— Дрозду лучше пойти в постель, — сказал Джейми с некоторым неодобрением, — если он хочет проститься с женой должным образом.

— Боже, Бри и Джемми легли спать несколько часов назад! — сказала я.

— Ребенок, возможно, но девушка еще там. Я слышал ее голос только что.

— Да? — я прислушалась, но не разобрала ничего, кроме шума аплодисментов; Роджер только что закончил песню. — Думаю, она хочет быть рядом с ним, как можно дольше. Эти мужчины к утру останутся без сил, не говоря о том, что будут болеть с похмелья.

— Пока они смогут сидеть на лошадях, я не стану возражать, если они время от времени будут бегать в кусты, — уверил меня Джейми.

Я немного сползла вниз, укрывая плечи одеялом. Я слышала глубокий голос Роджера, который со смехом, но твердо отказывался петь дальше. Постепенно шум во дворе затих, хотя я могла слышать стук и грохот, когда подняли и трясли бочонок с пивом, выжимая из него последние капли. Потом приглушенный стук, когда бочонок поставили на землю.

В доме тоже раздавались звуки: плач проснувшегося ребенка, шаги на кухне, сонное хныканье малышей, потревоженных вернувшимися мужчинами, сердитый голос женщины.

У меня болели плечи и шея, и мои ноги гудели от длительной прогулки к ручью с Джемми на руках. Однако я не могла уснуть, не могла поставить заслон внешним шумам, как ставни перекрыли вид во двор.

— Ты можешь вспомнить все, что делал сегодня?

Это была наша маленькая игра, в которую мы иногда играли по вечерам. Каждый пытался вспомнить в мельчайших подробностях все, что было сделано, услышано, съедено в этот день от подъема до отбоя. Это был своеобразный дневник; пытаясь вспомнить, мы как бы очищали разум от событий дня, и нам было просто интересно то, что произошло с другим. Я любила слушать ежедневные отчеты Джейми, как обыденные, так и волнующие, но сегодня он был не в настроении.

— Я не могу вспомнить ничего, что произошло до того, как мы закрыли дверь в спальню, — сказал он, слегка сжимая мои ягодицы. — После этого, я думаю, могу вспомнить деталь или две.

— Это еще свежо в моей памяти, — уверила я его и погладила его ступни пальцами ног.

Мы перестали разговаривать и устраивались удобнее, готовясь ко сну; звуки внизу начали сменяться разнообразными храпами. Я пыталась уснуть, но, несмотря на позднее время и усталость, мой мозг отказывался отключаться. Фрагменты дня мелькали перед моими закрытыми глазами: миссис Баг с щеткой, грязные башмаки Герхарда Мюллера, обобранные кисти винограда, белесые ленточки квашеной капусты, круглые половинки розовой попки Джемми, десятки юных Чизхолмов, носящихся, как берсерки… Я попыталась привести свои мысли в порядок, обратившись к списку моих приготовлений к отъезду.

Однако это оказалось еще хуже; через несколько секунд сон полностью покинул меня, когда я вообразила, что мой хирургический кабинет разрушен, Брианна, Марсали или дети подхватили ужасную инфекцию, а миссис Баг явилась зачинщицей кровавого бунта в Ридже.

Я повернулась на бок, глядя на Джейми. Он, как обычно, лежал на спине, сложив руки на животе, как скульптура на саркофаге, с чистым и строгим профилем, освещенным светом от гаснущего огня в камине. Его глаза были закрыты, но на лице сохранялось немного хмурое выражение, и его губы время от времени подергивались, как если бы он спорил сам с собой.

— Ты так громко думаешь, что я могу тебя слышать, — сказала я. — Или ты считаешь овец?

Его глаза тотчас открылись, и он обернулся ко мне с грустной улыбкой.

— Я считал свиней, — сообщил он. — Пытался, по крайней мере. Только я замечал уголком глаза белую тварь, как она начинала скакать туда и сюда, насмехаясь надо мной.

Я рассмеялась и подкатилась к нему ближе. Прижавшись лбом к его плечу, я глубоко вздохнула.

— Мы действительно должны уснуть, Джейми. Я чувствую себя так, словно кости мои расплавились, а ты встал гораздо раньше меня.

— Ммм.

Он обнял меня, притягивая ближе.

— Этот крест… от него дом не загорится, да? — спросила я через некоторое время.

— Нет, — он казался немного сонным. — Он уже давно прогорел.

Огонь в камине догорел, оставив кучку пылающих углей. Я повернулась и лежала, глядя на них в попытке очистить свой мозг от мыслей.

— Когда Фрэнк и я поженились, — сказала я, — мы пошли к священнику, чтобы получить от него советы и рекомендации. Он посоветовал нам начинать нашу семейную жизнь с того, чтобы каждую ночь брать с собой в постель четки. Фрэнк на это сказал, что не понял: это способ помочь нам уснуть или санкционированный церковью способ регулирования рождаемости.

Грудь Джейми тряслась от тихого смеха за моей спиной.

— Ну, что ж, мы могли бы попробовать, если тебе хочется, сассенах, — сказал он. — Только количество «Аве Марий» будешь считать ты. Ты лежишь на моей левой руке.

Я немного сместилась, позволив ему вытащить руку из-под моего бедра.

— Нет, не «Аве Мария», — сказала я. — Может быть, другая молитва. Ты знаешь какую-нибудь молитву, чтобы помочь уснуть?

— Да, много, — ответил он, медленно сгибая и разгибая пальцы, чтобы восстановить в них кровообращение. В полумраке комнаты эти медленные движения напомнили мне, как он выманивал форель из-под камней. — Сейчас вспомню.

Дом совсем затих, слышалось только поскрипывание ветвей от ветра.

— Вот одна, — сказал Джейми, наконец. — Я почти забыл ее. Отец научил меня ей незадолго до своей смерти. Он сказал, что когда-нибудь она мне пригодится.

Он устроился удобнее, положив голову так, чтобы подбородком упереться в мое плечо, и начал говорить тихим теплым голосом мне в ухо.

Он начал, немного смущаясь и останавливаясь время от времени в поисках слов, но потом неловкость оставила его. Теперь он говорил мягко и уверенно, и больше не мне, хотя его теплая рука лежала у меня на талии.

Его рука погладила мое бедро, потом поднялась выше, чтобы погладить мои волосы.

Его рука неподвижно лежала под моим подбородком, я обхватила ее и глубоко вздохнула.

— Мне нравится эта молитва. Особенно «сна моего покой». Когда Бри была маленькой, мы укладывали ее спать с такой молитвой: «Пусть архангел Михаил будет справа от меня, Гавриил слева от меня, Уриэль позади меня, Рафаил передо мной, а над моей головой пусть будет Бог».

Он не ответил, но сжал мои пальцы в ответ. Тлеющая головня в камине развалилась со слабым шипением и искрами, на мгновение осветившими комнату.

Позже я проснулась, почувствовав, что он выскользнул из-под одеяла.

— Что? — произнесла я сонно.

— Ничего, — прошептал он. — Спи, nighean donn. [189]Я проснусь рядом с тобой.

«Фрейзерс-Ридж, 1 декабря 1770 г.

Джеймс Фрейзер, эсквайр, лорду Грэю.

Плантация „Гора Джошуа“

Милорд,

я пишу в надежде, что с вашим имением и всеми его жителями все хорошо. Мое особое приветствие вашему сыну.

Все хорошо в моем доме, а также в Речном потоке, насколько мне известно. Бракосочетания моей дочери и моей тети, о которых я писал вам, неожиданно столкнулось с препятствием (в особенности с препятствием по имени Рэндалл Лилливайт, имя которого я упоминаю, если вам придется встретиться с ним), но моих внуков, к счастью, мне удалось крестить, и в то время как свадьба моей тети была отложена, союз между моей дочерью и мистером МакКензи был любезно скреплен преподобным мистером Колдуэллом, достойным джентльменом, хотя и пресвитерианином.

Юный Джеремия Александер Иэн Фрейзер МакКензи (имя Иэн — это шотландская форма имени Джон и дано дочерью, как в честь своего друга, так и в честь кузена) перенес и крещение, и поездку домой очень хорошо. Его мать сказала мне, написать вам, что у вашего тезки уже четыре зуба, которые представляют большую опасность для ничего подозревающих душ, очарованных его внешней невинностью. Ребенок кусается, как крокодил.

Наше население в последнее время значительно увеличилось, примерно на двадцать семей с моего последнего письма. Бог вознаградил наши усилия этим летом, благословив нас обильным зерном, сеном и скотиной. Где-то около сорока кабанов бегают в моем лесу, две коровы принесли телят, и я купил нового коня. Характер у этого животного, как у черта, но дыхание сильное.

Такие мои хорошие новости.

Перехожу к плохим. Меня сделали полковником милиции с приказом собрать к середине месяца так много мужчин, сколько смогу, на службу губернатору и участвовать с ними в подавлении местных волнений.

Вы, возможно, слышали во время последнего посещения Северной Каролины о группах мужчин, которые называют себя регуляторами, или не слышали, будучи заняты другими делами (моя жена рада услышать о вашем хорошем здравии и отправляет вам лекарство с инструкцией по его применению, если вас все еще мучают головные боли).

Эти регуляторы — не больше чем недисциплинированная толпа, не такая организованная, как мятежники, которые, как мы слышали, повесили куклу губернатора Ричардсона в Бостоне. Я не говорю, что для их жалоб нет оснований, однако способы их выражения вряд ли приведут к положительным откликам со стороны короны, скорее спровоцируют дальнейшее обострение с обеих сторон, которое может закончиться кровопролитием.

В Хиллсборо была серьезная вспышка насилия 24 сентября, в которой была разрушена частная собственность, и были избиты — частично справедливо, частично нет — чиновники короны. Один человек, судья, был ранен, многие регуляторы были арестованы. С тех пор мы слышали от них не больше, чем тихий ропот. Зима глушит недовольство, которое тлеет возле очагов в домах и кабаках, но которое освободится вместе с весной, как плохой дух выходит из дома при весеннем проветривании, загрязняя воздух.

Трайон — умный человек, но не фермер. Если бы он был, то не стал бы затевать войну зимой. Однако может статься так, что он надеется продемонстрировать силу сейчас, чтобы запугать негодяев и устранить необходимость в ней позже. Он солдат.

Эти события привели меня к истинной причине моего письма. Я не ожидаю никаких плохих последствий в этом предприятии, но вы солдат так же, как и я. Вы знаете непредсказуемость зла, и какая катастрофа может произойти из самого тривиального повода.

Никто не знает, когда наступит его конец, кроме того, что он наступит. И потому я предпринял некоторые шаги, чтобы обеспечить благосостояние моей семьи.

Я перечисляю их здесь, чтобы вы знали всех: Клэр Фрейзер, моя любимая жена, моя дочь Брианна и ее муж Роджер МакКензи, и их ребенок Джеремия МакКензи. Также моя дочь Марсали и ее муж Фергюс Фрейзер (он мой приемный сын), их двое детей Герман и Джоан. Маленькая Джоан названа в честь сестры Марсали, Джоан МакКензи, которая сейчас пребывает в Шотландии. У меня нет времени, чтобы ознакомить вас с создавшейся ситуацией, но я серьезно намерен рассматривать эту молодую женщину, как мою дочь, и считаю себя обязанным обеспечить ее, а также ее мать, некую Лаогеру МакКензи.

Я прошу вас ради нашей долгой дружбы и ради вашего отношения к моей жене и дочери, если неудача постигнет меня в этом предприятии, сделать все, что сможете, чтобы обеспечить их безопасность.

Я отбываю на рассвете следующего дня, до которого совсем недалеко.

Ваш покорный слуга,

Джеймс Александер Малкольм МакКензи Фрейзер.

P.S. Мое спасибо за сведения, которые вы раздобыли в ответ на мой вопрос относительно Стивена Боннета. Я глубоко ценю ваш совет, которым вы сопроводили письмо. Однако, как вы справедливо подозреваете, я непоколебим в своем намерении.

P.P.S. Копии моего завещания и бумаги, касающиеся моей собственности и дел здесь и в Шотландии, будут у Фаркарда Кэмпбелла из Гриноукс, что возле Кросс-крика».