Когда же братья поклялись, что станет он их зятем.

Не медля выступил эмир, взял отроков[75] с собою,

Назад в Романию пошел, стремясь к своей любимой.

И вот, достигнув, наконец, Романии пределов,

5 Он всем, кого в плену держал, свободу предоставил

И вдоволь каждого снабдил запасами в дорогу.

А братья матери своей отправили посланье

О том, как найдена сестра, и о любви эмира,

Отрекся как от веры он, от родины и близких,

10 И написали: «Матушка, печалиться не надо,

Прекрасного и славного мы жениха получим,

И приготовить следует все нужное для свадьбы».

Услышала о том их мать и восхвалила бога,

Сказала: «Славься, мой Христос, владыка милосердный,

15 И власть твоя пусть славится — надежда в безнадежном!

Что пожелаешь совершить, все совершить ты можешь:

Свирепый недруг укрощен твоей чудесной властью,

Родную дочь мою ты спас, от гибели избавил.

О доченька любимая, очей моих услада,

20 Когда услышу голос твой, живой тебя увижу?

Вот приготовила я все, сыграть готова свадьбу,

Но страшно мне, сравнится ли с тобой жених красою?

Усвоит ли обычаи[76] ромеев благородных?

Боюсь я, милое дитя, что в нем любви не будет,

25 Что, как язычник[77], он свиреп,— тогда не жить мне лучше».

Так пела[78] радостная мать в счастливом ожиданье.

А между тем отправились эмир и братья девы,

Исполненные радости в тяжелый путь пустились.

Когда ж приблизились они к отцовскому жилищу,

30 Родные вышли их встречать с несчетною толпою,

И стратигисса среди них во всем предстала блеске.

Кто был бы в силах описать, кто смог вообразить бы

Ту радость безграничную, царившую над всеми:

И дети обнимали мать с великою любовью,

35 И мать[79], взирая на детей, исполнилась веселья,

А жениха увидела — еще счастливей[80] стала,

И благодарность воздала она всем сердцем богу,

Сказав: «Владыка наш Христос, кто верит в тебя твердо,

Всего сумеет тот достичь, всего, к чему стремится».[81]

40 И вот вступили в дом они, отпраздновали свадьбу,

Свершив над женихом обряд крещения святого.

И радость общая росла, все больше становилась,

И рад безмерно был эмир, соединясь с любимой.

Нет в мире большей радости, чем радость нежной страсти;

45 Насколько страждет любящий, что терпит неудачу,

Настолько счастлив любящий, соединясь с любимой.

И зачала та девушка с супругом сочетавшись,

И Дигениса родила Василия Акрита,

И возросла еще сильней любовь в груди эмира.

50 А между тем из Сирии эмиру мать послала

Письмо, печали полное, упреков и укоров:

«Глаза мои ты ослепил, не светит мне светило,

Дитя любимое мое, как смел ты мать оставить,

Как смог отречься от семьи, от родины, от веры

55 И на себя позор навлечь во всей земле сирийской?

Кого ни встретим мы теперь — лишь ненависть увидим.

Законы преступили мы, от веры отказались,

Заветами пренебрегли, заветами пророка.

Что стало вдруг с тобой, дитя,— забыл ты их так скоро!

60 И как не вспомнились тебе отцовские деянья[82],—

Ромеев сколько он убил, рабами сколько сделал?

Стратигами, топархами[83] наполнил он темницы,

И сколько фем в Романии опустошенью предал,

И сколько пленниц захватил, прекрасных, знатных родом!

65 А разве стать изменником отца не искушали?

Ведь окружен когда он был ромейскими войсками,

То клятвою торжественной клялись ему стратиги,

Что звание патрикия[84] он от царя получит,

Что станет протостратором[85] — пусть только меч свой бросит.

70 Но верность сохранил отец учению пророка,

Почетным местом пренебрег, богатством не прельстился,

И был изрублен на куски, и меч его забрали[86].

Ты ж, хоть насилья не встречал, но от всего отрекся:

От веры, от семьи своей, от матери родимой.

75 А помнишь ли, как дядя твой, мой брат Мурсес Кароес[87]

На Смирну армию повел по берегу морскому?

Опустошил он Анкиру и Абидос[88] разрушил,

И Африку[89], и Теренту[90],— затем — Эксакомию[91]

И возвратился в Сирию победами увенчан.

80 А твой поход, поистине, принес одни несчастья:

Прославиться ты мог, дитя, по всей земле сирийской.

Но за любовь язычницы[92] посмел от всех отречься,

И нет мечети, где б тебя теперь не проклинали.

Скорей же в Сирию вернись и в дом войди свой снова,

85 Не то безжалостно меня эмиры обезглавят[93],

Убьют детей они твоих — ведь их родил изменник,

В чужие руки отдадут всех жен твоих прекрасных[94],

Что горько плачут о тебе, снести не в силах горя.

Дитя мое любимое, проникнись состраданьем,

90 Чтоб мать твоя на старости не умерла в печали,

Чтобы детей твоих родных бесчестно не убили,

Чтоб женщины прекрасные не проливали слезы,

И чтоб не истребил твой род владыка всемогущий.

Гляди — отборных скакунов я для тебя прислала,

95 Коня гнедого оседлай, а сбоку вороного

И сзади бурого[95] веди — никто догнать не сможет,

Ромейку если жаль тебе — возьми ее с собою;

Когда ж ослушаешься ты, то ждет тебя проклятье!»

И вот арабы славные посланье это взяли

100 И с быстротой великою Романии достигли.

Пустынное там место есть, зовется Лаккопетра[96],

Разбили лагерь там они, чтоб не привлечь вниманья,

И с тем, кто относил письмо, эмиру передали:

«Всю ночь сияет свет луны — скорей же в путь,коль хочешь!»

105 Когда же увидал эмир от матери посланье,

Сыновним состраданием он к матери проникся,

О детях горевал своих, о женах; и при мысли,

Что жен чужие ласки ждут, в нем ревность загоралась.

Ведь первой страсти не забыть, пускай придет другая;

110 Ту страсть затмила лишь любовь к прекрасной этой деве,

Как малое страдание затмится от большого.

Задумался глубоко он и, действовать желая,

Своей любимой так сказал, войдя в опочивальню:

«Я слово тайное сейчас хочу тебе поведать,

115 Хоть и боюсь, прекрасная, что горевать ты будешь;

Настало время, наконец, когда узнаю точно,

Насколько дорог я тебе и любишь ли супруга»[97].

Она же, слыша эту речь, что в сердце ей вонзилась,

Со вздохами глубокими ему в ответ сказала:

120 «О муж мой, всех ты мне милей, властитель мой, защитник,

Когда я рада не была[98], твоим словам внимая?

Что за превратность разлучит меня с твоей любовью?

Пусть умереть придется мне — тебя я не оставлю,

Пусть испытанием любви превратности послужат».

125 Эмир ответил: «Я про смерть, любимая, не думал,

Да минет нас, душа моя, все то, чего страшишься.

Пришло ко мне от матери из Сирии посланье:

Подверг опасности я мать и к ней теперь отправлюсь.

И, если ты, душа моя, со мной поедешь вместе —

130 Ведь ни на час я не хочу с тобою расставаться,—

Недолог будет путь у нас — домой вернемся быстро».

И молвила она ему: «Я рада буду, милый[99],

Пойти, куда прикажешь ты,— об этом не тревожься».

Но чудеса творит господь и шлет он сновиденья,

135 Чтоб мысли сокровенные перед людьми раскрылись.

Случилось так, что младший брат увидел сон той ночью,

Немедля пробудился он и, всех созвавши братьев,

О сне своем поведал им, о вещем сновиденье:

«Сидел я в доме наверху,— рассказывать он начал,—

140 Смотрел, как птицы хищные летят над Лаккопетрой,

И вижу: сокол яростный[100] преследует голубку,

Но кончилась погоня та, и вот уж обе птицы

Достигли дома нашего, влетели с быстротою

В опочивальню молодых, к сестре, к ее супругу.

145 Вскочил я сразу, побежал, хотел настигнуть птицу,

Душа в смятении была,— и вот я пробудился»[101].

Тут самый старший среди них стал толковать виденье[102]:

«Должно быть птицы хищные — грабители лихие,

И я боюсь, что шурина тот сокол означает

150 И что голубку он — сестру — в несчастье ввергнуть может.

Отправимся теперь туда, где сон ты свой увидел,

Пойдем туда, где хищных птиц ты наблюдал в полете».

И на конях они к скале отправились немедля,

Арабов увидали там и скакунов их быстрых.

155 Не ждали братья этого и изумились сильно,

«Привет вам, слуги шурина,— так стали говорить им,—

Зачем от дома нашего вдали расположились[103]?»

А те, ответа не найдя, во всем сознались братьям

И истину раскрыли всю, ничто не утаилось.

160 Ведь в страхе неожиданном легко открыться правде;

Лишь тот, кто был предупрежден, умеет защититься.

Тут братья взяли их с собой, немедля возвратились

И стали шурина бранить за то, что зло замыслил,

А больше всех их младший брат отважный был разгневан:

165 «Не отрицай,— он говорил,— своих коварных планов,

Знай, сарацин, что в Сирию тебя мы так не пустим,—

Врагом ты показал себя, врагом бесчестным нашим;

Оставь теперь жену свою и позабудь о сыне

И, взявши, что принес с собой, иди своей дорогой!».

170 Когда услышал то эмир, увидел обвинявших,

Не мог ответа он найти и пребывал в молчанье,

Исполнен страха и стыда, охваченный печалью.

Боялся, что чужой он им, стыдился, уличенный,

И горевал, что предстоит с любимою расстаться.

175 Не ведая, как быть ему, к жене своей вошел он,

Надеялся — она одна его утешить сможет,

И ничего не знал о сне, ниспосланном всевышним.

«Зачем ты это сделала? — воскликнул со слезами,—

Так вот, как любишь ты меня? Так вот как держишь клятвы?

180 Не признавался ль я тебе во всех своих желаньях?

Не пожелала ль с радостью ты следовать за мною?

Ведь я не принуждал тебя, не прибегал к насилью,

Нет — настояла ты сама, чтоб ехали мы вместе,

Чтоб путь свершили радостно и снова возвратились;

185 Но страха перед господом глаза твои не знают,

Подговорила братьев ты, склонила на убийство;

Забыла разве, как с тобой всегда я обращался?

Я пленницей[104] тебя увел, а почитал хозяйкой,

Рабой иметь тебя хотел,—к тебе попал я в рабство;

190 От веры, от родителей из-за тебя отрекся,

В Романию отправился любви к тебе исполнен,

А благодарность какова? Ты смерти мне желаешь.

Не нарушай, прекрасная, торжественных обетов,

Не отрекайся от любви, от страсти, нас связавшей;

195 Ведь если братья вновь твои грозить начнут насильем

Увидишь — меч свой обнажу[105] и заколюсь от горя,

И будет пусть тогда господь судьею между нами.

А ты у всей своей родни[106] лишь осужденье встретишь

За то, что тайну выдала, доверенную мужем,

200 Что предан и погублен он, словно Самсон Далилой»[107].

Такие речи вел эмир, горюя неутешно,

Уверенный, что выдала она его решенье,—

Ведь оскорбленная любовь приносит злые речи.

А девушка, услышав то, лишилась дара слова[108],

205 Ответить не могла ему, как будто онемела,

И так подавленной[109] она часами оставалась.

Ведь часто провинившийся приводит оправданья,

А невиновный — тот молчит и что сказать не знает.

И под конец, когда с трудом собою овладела[110],

210 Рыдая, стала восклицать: «За что меня бранишь ты?

Зачем винишь меня, супруг? Любви ль моей не знаешь?

Не я — да не случится то! — твой план посмела выдать.

Пусть, коль виновна я, живой земля меня поглотит,

Для всех живущих на земле пусть послужу примером

215 Дурной изменницы-жены, предавшей тайну мужа».

И видя, что еще сильней печаль эмира стала,

Что близок он к безумию, отчаяньем охвачен

(Избыток ведь отчаянья безумие рождает,

А обезумев, многие идут на беззаконье),

220 Бояться стала, чтоб мечом себя не заколол он,

И к братьям бросилась бежать, рвя волосы от горя:

«О братья милые мои, тревожить перестаньте

Ни в чем не виноватого,— ведь гибель его близко:

Безумием охваченный, готов он заколоться.

225 Всевышним заклинаю вас — не обижайте гостя,

Из-за меня отрекся он от родичей, от веры

И никогда не помышлял дурное причинить вам.

А нынче матери своей страшится он проклятья

И хочет в Сирию идти, чтоб с матерью вернуться,—

230 Об этом рассказал он мне и показал посланье.

И сами ведь страшились вы, чтоб мать не прокляла вас,

Отважились пуститься в путь одни вы против тысяч,

С врагами завязали бой из-за меня в ущелье,

И вам не смерть была страшна, но матери проклятье.

235 Таким же страхом он объят и в путь скорей стремится».

Так говорила девушка, увещевала братьев

И волосы рвала свои, и слезы проливала.

А те, не в силах вынести ее рыданий горьких,

Воскликнули немедленно, сестру свою целуя:

240 «В тебе одной у нас душа, в тебе услада сердца,

И если хочешь ты сама, чтобы поехал зять наш,—

Пусть богом поклянется он, что быстро возвратится,

И мы помолимся тогда, чтоб путь его был счастлив».

И успокоив так сестру, вошли в покои зятя,

245 Прося прощенья у него за прежние их речи:

«Забудь обидные слова, не знали мы всей правды,

Не наша это ведь вина, но сам ты провинился,

Не пожелав нам о своих намереньях поведать».

Простил им прошлое эмир и заключил в объятья,

250 Затем, к востоку обратясь и руки вверх воздевши,

Провозгласил: «О мой Христос, о сын и слово бога,

Привел меня ты к светочу божественного знанья,

Из мрака вызволил и спас от заблуждений тщетных,

Все помыслы сердечные ты ведаешь, все тайны;

255 Коль позабыть посмею я любимую супругу

Иль этот сладостный цветок — дитя мое родное,

И не вернусь от матери так быстро, как сумею,—

Пусть для зверей и хищных птиц в горах добычей стану,

И между христианами пусть места мне не будет!»

260 И стал он после этого готовиться в дорогу.

Когда ж через пятнадцать дней закончились все сборы,

И сделалось известно всем, что близится прощанье,

То собралась вокруг толпа — друзья его, родные,

И можно было увидать любовь супругов верных:

265 С женою рядом шел эмир, держал ее за руку,

В опочивальню шли они, туда вступили вместе.

Лились ручьями слезы их, лились, из сердца словно,

И слышались стенания, сменявшие[111] друг друга:

«Дай слово мне, владычица, дай мне свое колечко[112],

270 И буду я, прекрасная, носить его в разлуке».

А девушка со вздохами ответила эмиру:

«Смотри же, клятвы не нарушь, властитель золотой мой,

Обнимешь коль другую ты — всевышний покарает,

Карает за грехи господь и справедливо судит».

275 «Любимая! — ответил он,— коль сделать так посмею,

Иль позабуду о любви, о страсти, нас связавшей,

Иль сердце, благородная, твое в печаль повергну,

Пускай разверзнется земля, Аид[113] меня поглотит,

Пусть не увижу радости с тобой, благоуханной».

280 И целовались без конца они, обнявшись нежно,

И много времени прошло в прощанье бесконечном.

Потоки слез обильные их лица оросили,

С трудом лишь двое любящих оставили друг друга,

Нисколько не стыдясь людей, собравшихся толпою.

285 Вот так всесильная любовь людей стыда лишает,

И знают это хорошо охваченные страстью.

Затем он поднял на руки дитя свое родное

И с плачем говорил ему, и все кругом слыхали:

«Дарует ли всевышний мне, о мальчик мой сладчайший,

290 Увидеть как на скакуне искусно ты гарцуешь?

И научу ль тебя владеть копьем, двоерожденный[114],

Чтобы сородичи тобой гордились по заслугам?»

И слезы не могли сдержать свидетели прощанья.

А между тем на скакунов породистых и быстрых

295 Вскочили отроки его, от дома поскакали,

И на коне своем эмир отъехал напоследок.

Большая собралась толпа родных его и близких,

На расстоянии трех миль[115] его сопровождали,

Он обнял на прощанье их, заставил возвратиться,

300 А сам пустился дальше в путь со слугами своими.