Поэма о Дигенисе причудливо сочетает черты ученой поэмы и фольклора. Дигенис — это подлинно народный герой; несмотря на то, что нам неизвестны какие-либо непосредственные фольклорные источники поэмы, почти все исследователи признают ее происхождение из народных песен. О широком распространении песенного творчества среди византийцев говорит ряд источников. Мы знаем, что народ Константинополя распевал пзсенки о своих императорах — о Маврикии, Фоке, Алексее I Комнине и других. Такие песенки распевались и далеко за пределами Константинополя. Без сомнения существовали и героические песни. К сожалению, ни предшествовавшие, ни современные «Дигенису» сказания об апелатах и акритах до нас не дошли.
С известной вероятностью можно относить к IX—X вв. лишь неснь «О сыне Арму риса», которая дошла до нас в рукописи XIV—XV вв. Это отличает ее от других греческих песен, записанных уже в новое время. Впервые она была издана Г. Дестунисом 24. Содержание песни вкратце таково: малолетний сын Армуриса, томящегося в заключении у эмира, просит мать разрешить ему ехать к отцу. Он седлает отцовского коня, переправляется через Евфрат, ударом кулака калечит насмехавшегося над ним сарацина и покоряет вражеское войско. В погоне за одним из сарацинов, похитившим у него коня и дубинку, он достигает «ворот Сирии» и отрубает у похитителя руку. Между тем отец его, сидящий у дверей тюрьмы, узнает своего коня и поднимает тревогу; однорукий сарацин рассказывает всем о подвигах героя, и испуганный эмир освобождает Армуриса. Эмир обещает выдать за юношу свою дочь и просит, чтобы тот щадил сарацинов и жил с ними в любви.
Как мы видим, песня эта сохраняет тот же исторический фон, что и наша поэма, ряд тех же мотивов (герой, обращающий в бегство сарацинов, переправа на коне через Евфрат, смешанный брак между христианином и мусульманкой, призыв к миру и т. д.). А. Грегуар предполагает, что имя Армурис — искаженное название Амория, города, у которого греки в 838 г. потерпели жестокое поражение, а «однорукий» сарацин — упоминавшийся уже эмир Мелитины Омар, 24 «Об Армуре». Греческая былина византийской эпохи. Издал, перевел и объяснил Г. Дестунис. СПб., 1877; его же. [Разыскания..., стр. 100—114. убитый в 863 г.; прозвище его al-Aqta также означает «однорукий». В таком случае перед нами отзвук событий 830 — 860-х гг., а песня воспевает победы греков в 859—863 гг. под командованием Петроны в виде расплаты «сына аморийца» с арабами за поражениег нанесенное его отцу. Однако гипотезу эту нельзя считать доказанной.
Песня «О сыне Армуриса» не была в те годы единственной. Епископ Кесарийский Арефа (861 — ок. 934 гг.) сообщает о «попрошайках или шарлатанах — проклятых пафлагонцах», которые сочиняют песни о подвигах знаменитых мужей и ради обола распевают их у каждого дома. Это прямое свидетельство о распространенности песенного творчества как раз в интересующий нас период. О популярности таких песен говорят и другие авторы — Михаил Пселл, Анна Комнина, Никифор Григора.
Сопоставление поэмы с современными греческими акритскими песнями, записанными уже в новое время, вряд ли может привести к научно достоверным выводам в отношении нашего памятника. Восстановить их первоначальный вид у нас нет возможности; многие из них («О сыне Андроника», «О Порфирисе», «О Ксанфине») дошли до нас не как живое свидетельство тех лет, а как результат почти тысячелетней устной традиции. За это время одни темы исчезли, другие изменились до неузнаваемости. По сути дела, это уже новые народные произведения на старинные сюжеты, произведения, значительно более поздние, чем, например, отдельные версии «Дигениса Акрита» — ГФ, Т, Л. Этим, по-видимому, и следует объяснить тот факт, что, несмотря на ряд стилистических параллелей, характерных для средне- и новогреческого фольклора, в сюжетном отношении «Дигенис Акрит» и песни о Дигенисе, Филопаппе, Яннакисе совершенно не похожи друг на друга. Отдельные, в самых общих чертах схожие, эпизоды трактуются в поэме и в песнях совершенно по-разному. Так, в песнях о сватовстве Дитениса герой посылает к родителям невесты сватом Филопаппа, образ которого далек от воинственного вождя апелатов в «Дигенисе Акрите». В одних песнях Дигенис похищает невесту (или жену) Яннакиса, в других герой сам возвращает похищенную у него жену. В поэме же мы находим лишь отдельные намеки на это (Филопапп обещает Иоаннакнсу жену Дигениса — ГФ VI, 351, 415; апелаты задумывают похитить Евдокию, но с самого начала терпят неудачу — IV 965 сл., VI 130 сл.). Не знает поэма и единоборства Дигениса с Хароном; лишь метафорически говорит герой об одолевающем его Хароне (VIII 125). Песням неизвестен мотив бездетности Дигениса; напротив, одна из них наделяет его двенадцатью сыновьями. Подобные примеры можно было бы продолжить. Таким образом, ни одного хотя бы в общих чертах совпадающего эпизода мы здесь не найдем. Параллели устанавливаются лишь для отдельных немногочисленных деталей повествования и самых общих тем, вообще характерных для фольклора.
Говоря о традиционных эпических сюжетах «Дигениса», сопоставляя его с фольклором других народов, следует иметь в виду, что такие параллели, являются ли они результатом самостоятельного творчества или заимствования, могли стать возможными лишь благодаря созданию аналогичных общественных и культурных условий. Так, во многом сходные исторические условия по обе стороны византийско-арабской границы сделали возможными интересные параллели между нашей поэмой и повестью об Омаре ибн ан-Нумане в сказках 1001 ночи (Амброн — Омар, эмир и Дигенис — Шаркан, Максимо — Абриза, апелаты — пограничные бедуины и т. д.). Ученые отмечали историко-литературные параллели между «Дигенисом Акритом» и турецким эпосом о Сайид Баттале. Византийский герой во многом напоминает Рустема из персидского эпоса, Давида Сасунского из армянского, Марко Кралевича из сербского и т. д. Самым различным народам известны такие мотивы византийского эпоса, как похищение невесты, образ девы-воительницы, убийство героем дракона и т. п.
Другая существенная эпическая черта «Дигениса Акрита» — это следы устного распространения поэмы, наряду с письменным. Эскуриальская версия прямо говорит о слушающих повествование вельможах (άρχοντες — 1673, ср. там же стихи 619, 710, 712 и др.). Подобные намеки сохранились и в других версиях. Об устной традиции свидетельствуют и некоторые ошибки в отдельных словах и целых стихах, также больше всего характерные для Э. Приведем интересный пример — загадочные Алделаг и Олопа в Т 2816 и А 4021. Сопоставление с ГФ VII, 85 сл. убедительно показывает, что речь идет здесь об Агамемноне и Пенелопе[542]. В такого рода ошибках очень трудно видеть описки и в то же время вполне естественно объяснить их как ошибки слуха и памяти[543]. Мотив устного рассказа о подвигах широко использует и сама поэма,— на нем целиком построены V и VI книги Г Ф (VI и VII в Т и А). Надо думать, что устная традиция не только предшествовала письменной, но и существовала параллельно с ней,— лишь так можно объяснить запись в XVI в. Эскуриальской версии.
Автор «Дигениса Акрита» нам неизвестен. О создателе первоначальной версии вообще трудно сказать что-либо определенное. Должно быть, им был один из сказителей, упоминаемых Арефой, возможно, какой-нибудь стратиот, использовавший песни, которые бытовали среди его товарищей. Начало же письменной традиции положил, вероятно, какой-нибудь монах; грамотность в Византии была в основном привилегией духовенства. Нет никаких оснований считать, подобно А. Хадзису, автором поэмы Евстафия, упомянутого в начале рукописи А, и тем более отождествлять его с Евстафием Макремволитом (XII в.), автором романа об Исмине и Исминии. Это был, вероятно, монах, переписавший, в лучшем случае заново отредактировавший в XVI в. поэму, известную задолго до него,— труд, который в XVIII в. задумал, но не осуществил Константин Дапонтис (см. стр. 164). По всей видимости, автор поэмы был уроженцем Малой Азии, возможно, Каппадокии,—- он обнаруживает хорошее знание пограничных восточных областей империи. Это был достаточно образованный по тому времени человек, знакомый с античностью, с современной ему светской и церковной литературой, и — в какой-то мере — с обычаями и верованиями арабов.
Неизбежно гипотетичен и вопрос о характере языка первоначальной редакции. Уже давно были высказаны противоположные суждения — о народном языке такой редакции (К. Крумбахер) и об ученом (Д. Хесселинг). Нам кажется, что, коль скоро речь идет уже о записанной мало-мальски образованным человеком поэме, язык ее, вероятно, сочетал как народные черты, так и черты ученого стиля, в зависимости от источников, использованных автором. К подобной точке зрения склоняются в последние годы такие исследователи, как А. Грегуар, С. Импеллиццери, С. Кириакидис[544].
Несмотря на ряд эпических черт, стиль «Дигениса Акрита» во многом характерен для памятников византийской ученой литературы. Мы не будем останавливаться здесь на многочисленных литературных реминисценциях поэмы — они отмечены в комментариях. Из античных героев автор упоминает Ахилла, Гектора, Агамемнона, Одиссея, Пенелопу, Беллерофонта, Харона, Сирен и τ. д. В числе его источников — Илиада, Гомеров гимн Гермесу, I Олимпийская ода Пиндара, «Киропедия» Ксенофонта, биографии Александра Македонского (Плутарха, Арриана, Квинта Курция, Псевдо-Каллисфена). В отдельных описаниях (красота, сила любви, свидание влюбленных, сад и т. д.) поэма зачастую почти дословно следует за позднеантичным романом — «Левкиппой и Клитофонтом» Ахилла Татия,«Эфиопикой» Гелиодора, «Дафнисом и Хлоей» Лонга.
Ряд параллелей существует и с византийской литературой, хотя весьма приблизительная датировка версий поэмы (в основном, редакции XIII в. и записи XIV—XVII вв). не позволяет точно установить, испытывал ли эпос влияние того или иного текста, сам ли оказывал влияние, или оба произведения использовали какой-то общий источник. Так или иначе, установлены отдельные совпадения с Генесием, продолжателем Феофана, Анной Комниной, Феодором Продромом, с некоторыми житиями. Должно быть, общими позднеантичными источниками вызван ряд совпадений с произведениями Евстафия Макремволита, Никиты Евгениана, с более поздними анонимными поэмами XIV—XVI вв.— «Либистром и Родамной», «Флорием и Платцафлорой», «Имберием и Маргароной», «Ахиллеидой», с «Эротокритом» Винцента Корнаро. В отношении последних, в особенности «Ахиллеиды», можно предполагать уже скорее влияние «Дигениса Акрита». Ряд стихов поэмы (в описании сада и дворца) совпадает с аллегорической поэмой о добродетели Феодора (?) Мелитениота (XIII—XIV вв.), причем все это — параллели, общие для ГФ, Т и А.
Среди библейских реминисценций отметим общие места с книгой Бытия, Книгой судей (рассказ о Самсоне), I Книгой царств (рассказ о Давиде и Голиафе), Книгой притч Соломоновых, с Псалмами, и т. д.
Точно так же переплетаются черты народного эпоса и ученой поэмы в художественных приемах «Дигениса Акрита», в его стиле и языке. С одной стороны, мы находим здесь эпический прием повествования Дигениса о своих похождениях, авторские ремарки, свидетельствующие об устной традиции памятника, ведение диалога лишь между двумя лицами, независимо от числа присутствующих, поэтические сравнения, характерные эпитеты, вульгаризмы, переходные формы, приближающиеся к новогреческим. С другой стороны, поэме свойственны риторические описания, дидактические отступления, заимствования из древнегреческих и раннехристианских текстов.
Поэма написана так называемым «политическим» стихом (πολιτικός — «гражданский», «обыденный», также «светский»). Это характерный для средне- и новогреческой поэзии размер. Он употребителен, в частности, в народных песнях. Стих содержит 15 слогов с цезурой после 8-го. Ударение на 2-м и 4-м слогах каждого полустишия — факультативное (оно может стоять и на 1-м и 3-м), а на 6-м (или в 1-м полустишии на 8-м) — обязательное. В этих пределах политический стих допускает известные вариации.
«Дигенис Акрит» представляет собой один из своеобразнейших памятников византийской культуры. Эпический вымысел переплетается здесь с воспоминаниями об исторических событиях, песенность — с позднеантичной риторикой, классицизмы — с формами, близкими к новогреческому языку. Такая причудливая смесь отразилась и в социальной природе поэмы. С одной стороны, мы находим здесь интересные параллели с идеологией провинциальной земельной знати, что позволяет говорить об отдельных феодальных чертах византийского эпоса. Но даже в дошедших до нас сравнительно поздних ученых обработках нетрудно проследить фольклорную основу. Дигенис обнаруживает черты подлинно народного героя; есть все основания полагать, что такими качествами, как отвага, сила, уважение к врагам, сострадание к побежденным и к беднякам, он обязан не ученому редактору поэмы, а народным сказителям, создателям акритского эпоса. Поэму эту, как нам кажется, правильнее всего было бы назвать эпосом с народной основой и феодальными наслоениями.
При всей своей эпичности образ Дигениса глубоко характерен для атмосферы, царившей на византийско-арабских границах. Столь же реален и фон, окружающий героя. Немного памятников средневековой греческой литературы дает нам столько интересных сведений о жизни, о нравах и обычаях жителей восточных областей Византийского государства. Неслучайно «Дигенис Акрит» перекликается с самыми разнообразными византийскими источниками той поры — с историческими хрониками, военными трактатами, житиями. Ни поэтический вымысел, ни ученая стилизация не заглушают жизненности и историчности этого произведения.
«Дигенис Акрит», в том виде, в котором он дошел до нас, далек от художественного совершенства. Здесь много сухой риторики, дидактики, шаблонных описаний. Отдельные строки, близкие к народной поэзии, чередуются с ученой версификацией. И все же, несмотря на это, поэма не лишена живых, красочных описаний драматических сцен,— вспомним поиски братьями своей сестры, расставание эмира с женой, отчаяние дочери Аплорравда, предсмертную речь Дигениса. Читателя привлечет психологическое мастерство, с которым автор рассказывает о прегрешениях своего героя, делающих его живым человеком, не чуждым людских слабостей. Актуально звучат в наши дни такие идеи поэмы, как уважение к другим народам, терпимость к иноверцам. Автор прославляет мир и спокойствие, установленные героем; прославляет время, когда пленные вернулись к родным очагам, когда не слышно было даже самого упоминания о войне.
Византийский эпос давно вышел за пределы своей родины. Возможно, уже в XII—XIII вв. был сделан древнерусский его перевод или близкий к тексту пересказ. Это — «Девгениево деяние», пользовавшееся в нескольких редакциях большой популярностью на Руси (см. ниже, стр. 173). Около того же времени был, по-видимому, сделан перевод или пересказ нашей поэмы во Фландрии. Об этом свидетельствует фландрское стихотворение «О жизни нашего господа» (ок. 1270 г.), где среди различных старых историй о войнах и о любви упоминается поэма о Дигенисе (Digenen), «мучившемся ради прекрасной женщины». Текст этот, возможно, ограничивался историей Дигениса и Евдокии; он нам неизвестен[545]. Исследование параллелей между византийским и сербским эпосами заставляет предполагать существование древнеболгарских переводов песен о Дигенисе, распространявшихся южнославянскими певцами[546]. Многочисленные параллели с «Тесеидой» Боккаччо и с одним из «Ста рассказов» Джиральди Чинцио (7-я новелла 3-го дня, послужившая материалом для шекспировского «Отелло») говорят о том, что акритский эпос был, возможно еще в XIV—XV вв., занесен греками в Италию[547].
Образ Дигениса отразился и в искусстве. При раскопках в Афинах и Коринфе была найдена керамика XII—XIII вв. с изображениями воина, поражающего змея. По некоторым деталям (одежда, вооружение) рисунки эти убедительно отождествляются с Дигенисом. Другое такое же изображение — воин, держащий за пасть льва, на плитках пола в церкви св. Екатерины в Фессалонике (ок. XIIв.). Свидетельства эти, если даже они не относились непосредственно к нашему герою, так или иначе доказывают широкую популярность сюжетов «Дигениса Акрита» в тот самый период, когда оформлялись отдельные версии поэмы. Вместе с тем некоторые памятники искусства прямо связываются с героем акритского эпоса. Народное предание видит его изображение в огромной статуе, найденной среди развалин Амафунта и перевезенной впоследствии в Истамбул. По сей день на Кипре показывают две колонны, которые в народе называют «дубинками Дигениса». Имена Акрит и Дигенис мы найдем и в греческой топонимике.
«Символом греческого народа, героизма и человечности» назвал Дигениса один из лучших новогреческих поэтов Костас Паламас (1859—1944). «Дигенис» — такое прозвище принял Георгий Гривас, возглавлявший в недавнем прошлом борьбу за независимость Кипра. Любовь и популярность окружают имя Дигениса в Греции, где о нем поныне поются сотни песен. Образ Дигениса — народного героя-богатыря — надолго пережил Дигениса — знатного византийского воина, воспетого в средневековой греческой поэме.