Уже перед первыми исследователями поэмы встал вопрос о томг действительно ли существовал Дигенис Акрит и другие герои византийского эпоса. Для греческого писателя XVIII в. Константина Дапонтиса реальность действующих лиц и событий, описанных в эпосе, не вызывала никакого сомнения. Того же наивного взгляда придерживались и некоторые ученые прошлого века, например С. Иоаннидис[530]. В настоящее время никто не говорит всерьез о буквально воспроизведенных в эпосе событиях и людях. Вместе с тем поиски отдельных исторических прототипов, в той или иной мере отразившихся в эпическом произведении, оказались вполне правомерными для многих памятников такого рода; правомерны они и для «Дигениса Акрита».
При рассмотрении образа главного героя обращает на себя внимание совершенно реальный исторический фон, на котором протекает его жизнь — рождение в семье знатных византийцев, пышная свадьба с богатым приданым, пограничные стычки с арабами, победы над разбойниками, встреча с императором и т. д. Все это, не говоря уже о множестве рассеянных по поэме деталей быта, вполне реальные события в жизни византийского вельможи. И вместе с тем, пожалуй, больше, чем какой-либо другой персонаж поэмы, Дигенис наделен чертами эпического героя. Перечисления его походов (напр., ГФ I, 5 сл.; IV, 968—970) охватывают почти весь восточный театр военных действий между греками и арабами. Быть может, лишь упоминание о Тарсе и маврохионитах в ГФ IV, 969 (ср. VIII, 205 — «маврониты») напоминает нам походы Никифора Фоки в 965—968 гг. Образ героя скорее исторически характерен, чем исторически реален; тщетно мы будем сравнивать с ним кого-либо из византийских полководцев тех лет. Дигенис ни разу не выступает во главе войска и даже старается держаться подальше от воинов императора (IV, 997 сл.). Свои подвиги герой совершает один, отказываясь от услуг, которые предлагают ему побежденные Филопапп и Максимо. Дигениса окружает целый ряд аттрибутов эпического героя. Смешанное происхождение, сказочно быстрое развитие, небывалая сила, смерть на 33-м году — все это вызывает скорее фольклорные, чем исторические, ассоциации. Дигенис — это идеальный образ воина-акрита, имя которого он носит. Именно под этим, в сущности, нарицательным, именем и был он, по-видимому, популярен в Византии. Восхваляя императора Мануила I Комнина (1143—1180), поэт Феодор Продром называет его «подражателем Христа, истинным светочем, крепким военачальником, новым Акритом». В другом своем стихотворении против игуменов монастыря, где он жил, Продром желает, чтобы нашелся какой-нибудь другой Акрит, который подобрал бы полы своей одежды (ср. ГФ IV, 116, 1058), взял бы дубинку и сокрушил монахов. Первое из этих свидетельств — насколько известно, единственных в византийской литературе,-1- по справедливому замечанию Г. Дестуниса, скорее всего доказывает легендарный характер образа Дигениса,— действительно, вряд ли поэт рискнул бы льстить всемогущему императору, сравнивая его с подданным, как бы тот ни был знаменит. Между тем сравнение с народным героем отнюдь не нарушало придворного этикета[531].
Все это значительно обесценивает отдельные попытки идентификации Дигениса, основывавшиеся не столько на конкретных свидетельствах источников, сколько на весьма произвольных допущениях. Давно уже никто не разделяет теории К. Сафы и Э. Леграна, сопоставлявших Дигениса с родственником императора Романа Лакапина (920—944) Панфирием[532]. Не более убедителен и прототип, предложенный А. Грегуаром[533] — турмарх Анатолика Диоген, павший, как сообщает о том историк Феофан, в битве с арабами в 788 г. Заметим в этой связи, что за исключением сцены сражения с отрядом арабов (V, 178—190) поэма ни разу не описывает битв героя с мусульманами; арабы фигурируют только в перечнях его побед, а детально описываются лишь сражения героя с христианами — воинами стратига Дуки, главарями апелатов, воинами Максимо. Мы говорили уже, что Дигенис вообще ни разу не выступает во главе войска — деталь, которая сама собой подразумевалась бы в биографии, пусть опоэтизированной, любого полководца.
Хотя попытки идентификации главного героя с каким-либо определенным историческим лицом крайне ненадежны, это отнюдь не исключает влияния на образ Дигениса тех или иных черт реальных исторических лиц. Весьма возможно, например, что самое имя Василий, данное герою при крещении,— свидетельство популярности, которой был окружен в X—XI вв. основатель Македонской династии Василий I. Дигенис убивает на своей первой охоте оленя, на глазах императора он укрощает дикого коня, и все это, весьма возможно,— отражение сходных подвигов, приписываемых историками Василию I (не исключено, впрочем, что наоборот, историческая традиция следовала в данном случае за эпической).
Вряд ли связано с каким-либо определенным лицом и самое имя Дигенис — «двоерожденный»; скорее всего оно отражает традицию смешанного происхождения литературного героя. Таков царь Кир у Геродота; «двоерожденным» называет в 70-х годах X в. историк Симеон Магистр византийского императора Льва V (813—820); один из популярнейших в житийной и фольклорной литературе святых-воинов, Георгий — сын перса и гречанки. Отметим, кстати, что культ последнего особенно усиливается в интересующую нас эпоху; в поэме Георгий назван защитником и покровителем Дигениса (I, 23; VI, 701), который, убивая дракона, повторяет самый известный подвиг Георгия. Двоерожденных героев знает и эпос других народок — таковы, например, герои «Шах-намэ» — Рустем, Зохраб, Исфендиар и т. д.
Итак, Дигенис Акрит предстает в поэме как олицетворение отваги, силы, благородства византийских воинов-акритов, как герой символический, хотя и окруженный совершенно реальной обстановкой. Что же касается образа Дигениса в новогреческих народных песнях, а также в «Девгениевом деянии», то здесь он — чисто фольклорный персонаж.
Гораздо больше ассоциаций с историческими лицами вызывают родичи Дигениса.
Мать героя — дочь каппадокийского стратига, имя которого в ГФ — Антакин (по-арабски — «антиохиец»), А и Т называют его «по-сирийски» Аароном, а «по-гречески» Андроником. Как и его жена, он ведет происхождение от Дук — одного из самых знатных византийских семейств, возводившего свой род к императору Константину Великому (306—337). Среди его предков названы ш Киннамады — также знатный византийский род, по-видимому, парфяно-армянского происхождения. Дед Дигениса впадает в немилость у императора и умирает в ссылке; виною тому доносчики (Э 140 называет причиной его ссылки мятеж войска). Младший сын его (в Т и А старший) — Константин, которого поэма выделяет среди других братьев. Персонажи эти напоминают нам исторических представителей семейства Дук — Андроника и его сына Константина. Первый также был стратигом на востоке империи и прославился, в частности, победой над арабами при Марате в 904 г. Позже он был оклеветан фаворитом Льва VI Самоной (886—912) и, боясь императорского гнева, бежал в 907 г. в Багдад, где был заключен в тюрьму со своими родственниками и вскоре умер. Сыну его Константину удалось бежать на родину и достичь Константинополя: там он погиб во время восстания 913 г. У нас, разумеется, нет оснований идентифицировать с ними деда и дядю Дигениса, но вполне возможно, что предания об этих популярных в народе героях дали материал для византийского эпического творчества (вспомним песнь о родившемся в неволе сыне Андроника[534]).
Возможно, еще один намек на историческое лицо содержит имя прадеда Дигениса с отцовской стороны. Это — «чудесный» Муселом (он упоминается в Т, А и 3). Перед нами, очевидно, прозвище, употребительное в знатном армянском роду Кринитов. Один из членов этого рода, Алексей Муселе, стоял в конце VIII в. во главе каппадокийских войск; он участвовал в восстаниях против Константина VI (780—797) и Ирины (797—802), но потерпел поражение и был ослеплен. Внук его, тоже Алексей Муселе, был зятем императора Феофила (829—842); он воевал в Италии, сделал блестящую карьеру при дворе, затем попал в немилость и окончил свои дни в монастыре. Здесь опять-таки нет оснований приписывать генеалогии Дигениса историческую реальность — византийские источники, например, ничего не говорят о родстве Дук и Кринитов; но не исключено, что и судьбы Алексеев, особенно старшего, во многом схожие с судьбой исторического Андроника Дуки и Андроника — деда Дигениса, могли отразиться в эпосе. Предками Дигениса названы в Г, i, 3 также Кирмагистры; это, скорее всего, употребительное в Византии семейное прозвище, происходящее от известного титула (магистр). Подразумевал ли автор поэмы здесь какое-нибудь конкретное историческое имя — сказать трудно.
К роду Дук принадлежит и жена Дигениса — Евдокия. Имена бабки, матери и жены героя — Анна, Ирина, Евдокия,— известные только из Г, Α, Αι я О, принадлежат к наиболее распространенным греческим женским именам. Некоторые исследователи (Н. Адонц, С. Кириакидис) указывали в этой связи на употребительность имен Ирина и Анна в династии Комнинов (1081—1185), предполагая, что группа версий, содержащая эти имена, восходит к редакции памятника, созданного при императорах этой династии. Следует, однако, сказать, что эти имена встречаются и в других византийских династиях/ а имя главной героини — Евдокии — вообще не характерно для Комнинов. Естественнее предположить, что Константин, Ирина, Евдокия, а также такие родовые имена, как Дуки, Киннамады и т. д.,— лишь дань автора наиболее известным и распространенным в Византии именам.
Пожалуй, не столь случайны совпадения, связанные с некоторыми из предков Дигениса с отцовской стороны. Некоторые подвиги его отца, эмира, напоминают действительные исторические события, правда, совершенные разными лицами. Так, поход, о котором он рассказывает братьям девушки (ГФ I, 292 сл.), напоминает военные действия арабов в VIII—IX вв., в частности, схожий поход предпринял халиф Харун ар-Рашид (786—809). Описание битвы при Меллокопии, в которой эмир вывел свой отряд из окружения (III, 67 сл.), сопоставляется по некоторым признакам с битвой 863 г., в которой византийский полководец Петрона одержал победу над эмиром Мелитины Омаром; последний был убит в сражении, лишь его сыну удалось спастись с небольшим отрядом. Деда эмира поэма называет Амброн,— согласно византийским источникам, имя это тождествено Омару. Переход эмира с родными в христианство переносит нас в атмосферу 20—30-х годов X в., когда эмир Мелитины Абу Хафс (кстати Э 506 дает имя одного из спутников эмира, спасшегося с ним при Меллокопии,— Апохалпис), внук того же Омара, вступил в переговоры с Курку асом и перешел около 1328 г. к византийцам, приняв христианство. Он признал над собой власть императора и с тех пор участвовал в военных действиях на стороне греков. Таким образом, эмир в поэме предстает своего рода двойником Абу Хафса, и вымысел тесно переплетается здесь с историей. Другая параллель — имена отца и дяди (брата матери) эмираг Хрисоверга и Кароеса, знаменитых походами на византийцев. Исследователи единодушно сопоставляют их с вождями павликиан Хрисохиром и Карвеасом. Карвеас служил первоначально у стратига фемы Анатолик, затем из-за гонений на павликиан бежал к Омару, предоставившему ему и его сторонникам земли для поселения. Карвеас неоднократно выступал против греков совместно с Омаром,— павликиане и мусульмане вообще поддерживали в те годы дружественные отношения, между ними нередко заключались браки. После смерти Карвеаса (863) во главе павликиан встал его зять (а не шурин, как в поэме) Хрисохир. Деятельность его в конце 60-х — начале 70-х годов IX в. вполне соответствует словам вдовы эпического Хрисоверга (II, 62 сл.): вождь павликиан доходил до Никомидии и Эфеса, опустошая Малую Азию до ее западных берегов; он грозил сплои изгнать Василия I из азиатской части империи, если тот не оставит ее по доброй воле. Однако в 872 г. под Тефикой греческие войска нанесли сокрушительное поражение павликианам, их вождь был настигнут и убит. Не исключено, что описание героической смерти Хрисоверга, окруженного врагами (II, 66 сл.),— отзвук какой-то неизвестной нам, быть может павликианской, версии событий 872 г., но с уверенностью сказать этого нельзя. Здесь же следует подчеркнуть, что поэма не содержит ничего специфически павликианского. Хрисоверг и Кароес ничем не выделяются среди других мусульманских предков Дигениса; это, кстати, созвучно византийской традиции X в., подчас смешивавшей павликиан с мусульманами — их союзниками и родичами. Если павликиане и принимали какое-то участие в создании византийского эпоса, то известные нам тексты «Дигениса Акрита» не дают никаких оснований судить о степени, этого участия.
Совершенно фольклорный характер носят образы предводителей апелатов — Филопаппа, Киннама, Иоаннакиса. Отдельные сопоставления, предлагавшиеся в этой связи А. Грегуаром (например, что Иоаннакис — Иоанн Каппадокийский, префект претория при Юстиниане[535]), совершенно произвольны. То же следует сказать и о деве-воительнице Максимо. Начальник ее воинов Мелимидзис (в Т и А — Мелемендзис) сопоставлялся со стратигом фемы Ликанд в 10—20-х годах X в.— армянином Мелиасом (арм. Mleh-metz — «Млex великий»), но и эту параллель нельзя считать доказанной. Один из убитых Дигенисом воинов стратига Дуки, отца Евдокии,— сарацин Судалис (в А и Э). Так же звали и одного из греческих полководцев, посланных в 855 г. против павликиан. Если это лицо и послужило прототипом для указанного персонажа, то остается непонятным, почему Судалис назван в поэме сарацином. Так или иначе, связь эта уже не ощущалась редакторами А и 3. Трудно сопоставить с каким-либо историческим лицом эмира Аплорравда, так же как и стратига Антиоха, плененного и убитого «персами» (ср. прим. к V, 259—260). Остановимся в этой связи лишь на любопытном параллелизме: как и исторический Андроник Дука, Антиох оканчивает жизнь во вражеском плену; имя его перекликается с именем, Антакин («антиохиец») в ГФ. Дочь Антакина уводит в плен сирийский эмир, который женится на ней, приняв христианство. Сын, Антиоха попадает к другому эмиру, и это оканчивается его браком с дочерью эмира, также принявшей ради него христианство.
Бесспорно, одним из интереснейших исторических свидетельств поэмы является участие в действии византийских императоров, современников героя. В ГФ это Василий, который ссылает деда Дигениса, а затем во время похода «на персов» посещает героя и осыпает его милостями. В Т, А, А1 и О вместо Василия назван Роман, который во время похода на монголов (Μαγουλάς — Т 1481—1482) также одаряет героя, а затем отправляется на войну в Ахайю. Кроме этого, А сообщает о податях, которые Дигенис собирал с «язычников» для Романа, а в Т и А герою, уже незадолго до его смерти, шлет богатые дары император Никифор. Обо всех императорах поэма неизменно говорит в прошедшем времени; — автор или редакторы писали уже после смерти этих императоров.
Каких же именно императоров имеет в виду поэма? Эпитеты, которыми наделяет Василия ГФ, подходят к обоим византийским императорам, носившим это имя. Срок, протекший между ссылкой деда и чествованием внука (которому, судя по ГФ V, 24, было тогда не больше 14, а по Г 1610 и А 2497—18 лет), должно быть, немногим превышал 20 лет и укладывается не только в полувековое царствование Василия II, но и в двадцатилетнее Василия I — натяжка эта вполне допустима для эпоса. Гораздо менее вероятно предположение о том, что автор поэмы имеет в виду двух разных Василиев, отделенных друг от друга 90-летним интервалом. Ряд исторических параллелей (Хрисохир, Карвеас, Омар, Муселе, Судалис, Андроник Дука) заставляет вспомнить скорее о времени Василия I. Мы говорили уже о некоторых биографических параллелях между этим императором и Дигенисом (охота, укрощение дикого коня), предполагающее близость поэмы к источникам середины X в. (Генесий, Продолжатель Феофана), которые восхваляли основателя Македонской династии. Заметим, что жена Дигениса Евдокия — тезка жены Василия I; быть может, это преднамеренный параллелизм. Указанные соображения заставляют нас склониться скорее к Василию I (ср. точку зрения А. Грегуара, П. Калонароса, С. Импеллиццери, Н. Адонца и др.). Тем самым мы отнюдь не датируем жизнь Дигениса второй половиной IX в.— историческая реальность неразрывно сплетена здесь с вымыслом, и искать в поэме точные хронологические соответствия, как делали это первые исследователи «Дигениса» (например, Э. Легран, А. Милиаракис), нет никакого смысла. Полностью доказать тождество Василия поэмы Василию I у нас пока нет возможности. Это — лишь более вероятная, на наш взгляд, гипотеза.
Существует и другая точка зрения, сопоставляющая императора с Василием П. А. Хадзис[536] исходит здес£ из своей теории о том, что автором поэмы был писатель XII в. Евстафий Макремволит,— теории, отвергнутой всеми исследователями. С. Кириакидис говорит о следах редакции, сделанной при Никифоре III (1078—1081), гордившемся своим происхождением от Василия П. И Хадзис и Кириакидис считают первичным упоминание Г и А о Романе. Дж. Маврогордато без достаточных оснований видит в «персах» свидетельство о походе Василия II в Грузию в 1021 г. Другой его аргумент — длительность царствования Василия II, наиболее вероятного современника и деда и внука,— этого вопроса мы уже касались. Вместе с тем, в отличие от Хадзиса и Кириакидиса, Маврогородато считает вариант с Василием первоначальным, а с Романом— вторичным[537]. Таким образом, проблема эта остается нерешенной; каждая из гипотез имеет свои уязвимые стороны. Нам, однако, кажется, что доводы в пользу Василия I в большей мере исходят из самого текста памятника, в то время как сторонники противоположной точки зрения руководствуются более общими, зачастую предвзятыми, суждениями.
С большей достоверностью можно уточнить свидетельство Т, А, Α1, О. Долголетнее правление Романа, хвалебные эпитеты по адресу Романа и Никифора — все это свидетельствует скорее всего о том, что в поэме подразумеваются Роман I Лакапин (920—944) и Никифор II Фока (963—969).
Вопрос о том, какие версии представляют собой оригинальную редакцию памятника — ГФ и Тихонравовская редакция «Девгениева деяния», где говорится о Василии[538], или Т и А с Романом и Никифором,— не может быть пока окончательно разрешен за отсутствием архетипа поэмы. Как мы видели, на это существуют прямо противоположные точки зрения. Сопоставление отдельных стихов ГФ, Э, Т и А, свидетельствующее о большей древности оригиналов первых двух версий, следы более позднего редактирования в соответствующих местах Г и А («монголы», и Ахайя, относящиеся к XIII в., тогда как «персы» ГФ, могли появиться гораздо раньше) заставляют нас считать вариант с Василием первоначальным,— скорее всего эпос упоминал сначала Василия I, замененного в более поздней редакции Романом I.
Весьма существенно было бы здесь установить, оригинальна ли сцена битвы Девгения с Василием в русской повести. Однако и эта проблема вряд ли может быть сейчас разрешена из-за отсутствия необходимых текстов (мы лишены не только архетипа «Дигениса», но и архетипа древнерусской повести и ее греческого оригинала). М. Сперанский, А. Грегуар, А. Стендер-Петерсен, А. Шмаус считают, что эта сцена оригинальна и содержалась уже в первоначальной редакции византийского эпоса. Для Грегуара указанный эпизод является краеугольным камнем его теории о происхождении эпоса в павликианских кругах (вражда к гонителю павликиан Василию I). Теория эта, однако, не находит подкрепления в греческих текстах памятника. В то же время многие ученые — Г. Вартенберг, П. Калонарос, С. Кириакидис, А. Вайян — подвергают серьезному сомнению оригинальный характер этого эпизода; некоторые (А. Мазон, Дж. Маврогордато) вообще считают, что при анализе средневековых памятников нельзя привлекать фольклорные тексты, сохранившиеся в гораздо более поздней записи. Действительно, «Девгениево деяние» носит ярко выраженный фольклорный характер, оно серьезно уступает в историчности греческой поэме, а Тихонравовская редакция известна нам лишь в рукописи 1744 г. При этом во всех других редакциях повести указанный эпизод отсутствует — в том числе в Мусин-Пушкинской, восходящей к тому же прототипу, что и Тихонравовская, и в Титовской (отличающейся в целом значительной архаичностью лексики и полнотой (см. ниже, стр. 174 сл.).
Эти обстоятельства заставляют подходить с большой осторожностью к гипотезе Грегуара и его сторонников; предположение последнего о том, что правительственная цензура уничтожала в X в. «антиимператорские» тексты «Дигениса» и заменяла их лояльными, в то время как оппозиционная павликианская версия была сохранена болгарскими павликианами и через них попала на Русь [539], представляет собой чисто теоретическое построение, не подкрепляемое никакими источниками.
Исследователи обращали внимание на сходство в русской повести эпизодов столкновения Дигениса с императором и его же битвы с Филиппапом и Максимианой. А. Шмаус считает второй эпизод вторичным, сделанным по образцу первого, но, не говоря уже о том, что это отнюдь не доказывает присутствия сцены битвы с императором в архетипе греческой поэмы, указанный параллелизм получил и прямо противоположное истолкование (А. П. Каждан, С. Кириакидис). По мнению последнего, образу Дигениса вообще придана в русской повести гораздо большая воинственность, чем в греческой поэме[540]. Так, в «Девгениевом деянии» (Тихонравовская редакция) герой сбрасывает с коня отца Стратиговны, к которому он полон почтения в греческих версиях. Вообще сцены с императором и отцом Стратиговны отнюдь не единственные, отличающие Тих. от греческой поэмы. После первой охоты герой убивает трехглавого змея, прилетевшего к источнику; он отпускает на свободу находившихся у него в плену Филиппапа и Максиму, а затем Канама и Иаакима, которых отнюдь не забирает в плен в «Дигенисе Акрите».
Внимательное чтение греческих текстов также не дает таких доказательств. Вряд ли есть основания видеть намек на поражение императора в его словах Дигенису «владей (εχε), дитя мое, всей Романией» (Т 1541, А 2407). Прежде всего, мы не знаем, точно ли отражает этот стих оригинальную редакцию (сопоставление его с ГФ IV, 1023 сл. заставляет усомниться в этом). Если же он и оригинален, то как совместить указанное толкование с тем, что несколькими стихами ниже император назван в этих же версиях «победителем»? Не более понятно, как может император всерьез отдать Дигенису свое царство, после того как герой в самых верноподданнических выражениях обещал подчинить императору его врагов. Как может он, отдав царство, жаловать после этого Дигенису владения его сосланного деда, обещая скрепить это хрисовулом, дарить ему драгоценные ткани, а затем отослать его (так и сказано в А 2415—έπρόπεμψε). Истолковать έχε как намек на поражение — значит допустить в двух сохранившихся версиях явные несообразности, пропущенные редакторами. Не проще ли считать, что последние были далеки от такого толкования и вложили в уста восторгающемуся императору ни к чему не обязывающую поэтическую гиперболу. Вспомним, что в ГФ IV, 1027 он предлагает герою дать все, что тот пожелает, а в IV, 1080 сл. ставит его выше всех людей. В таком понимании место это вполне увязывается со своим контекстом. Император предлагает в следующем стихе Дигенису: «можешь проходить (διέλ&ε) по Романии с севера и по всем ее землям и встречай почет вместе со своими приближенными...»; затем речь идет о владениях сосланного деда Дигениса. Скорее всего герою просто предоставляется право свободно разъезжать по всей стране, встречая всюду почет. Смысл £χε: «Вся Романия — перед тобою»; «в твоем распоряжении» и т. п.
Разумеется, у нас нет возможности неопровержимо доказать и отсутствие в каких-либо не известных нам греческих версиях «Дигениса Акрита» (в том числе и в оригинальной версии) этого эпизода из русской повести. Мы хотели показать лишь неизбежную гипотетичность упомянутых теорий, вызванную современным состоянием источников.
Выше уже говорилось о некоторых исторических событиях, отразившихся в поэме,— битве 863 г., походах Хрисохира, переходе внука Омара, Абу Хафса, на сторону греков. Поэма содержит и другие исторические, а также географические свидетельства. Неоднократное упоминание Евфрата говорит о 928—1071 гг., когда берега этой реки служили границами империи. Слова матери эмира (ГФ III, 150) о «платке Неемана», хранящемся в Эдессе, могли бы дать для первоначальной версии поэмы terminus ante (juem — 944 г., когда из Эдессы в Константинополь была перенесена известная реликвия — платок с изображением Иисуса, который, по преданию, осушил этим платком свое лицо и послал его царю Эдессы Абгару. Однако недоказанным остается прежде всего тождество этих реликвий. Вполне вероятно существование в Эдессе или в другом месте (под словом ήμιν: «у нас» мать эмира не обязательно подразумевает Эдессу, а, возможно, говорит вообще о мусульманах — ср. III, 139 сл.) какой-то неизвестной нам реликвии, связанной с библейской легендой о пророке Елисее и Неемане (IV Книга царств, 5). Таким образом, стих этот не может считаться надежным свидетельством.
Покорение Дигенисом Тарса и «маврохионитов» связано, по-видимому, с походами Никифора Фоки в 965 и 968 гг. Упоминание об Эдессе (Рахабе) как мусульманском укреплении свидетельствует о времени до 1031 г., когда город этот был взят греками. Трудно сказать, насколько ценно для хронологии поэмы свидетельство о прочном мире, установленном Дигенисом (ГФ VII, 221 сл., VIII 227); можно предположить, например, что здесь имеются в виду последние годы правления Никифора Фоки (это совпало бы с Т и А), но не исключено, что автор имел в виду какую-нибудь другую передышку,— мирные договоры и обмены пленными между греками и арабами не были редкостью на протяжении IX—XI вв.
Отмеченные реминисценции существенны для датировки первоначальной редакции памятника. Действие поэмы развертывается, как мы видим, на фоне событий IX—X вв., в основном в 30-х — 60-х годах X в. и во всяком случае — не позже 1031 г. Судя по содержанию поэмы, автор первоначальной редакции (мы имеем в виду редакцию, в основном соответствующую содержанию ГФ, Т, А) не знал о взятии Эдессы и знал о победах Никифора Фоки. Таким образом, первоначальная редакция была составлена скорее всего между 70-ми годами X в. и 20-ми годами XI в. Быть может, уже тогда появились различные версии поэмы — так Василий I (если справедливо наше предположение) мог быть еще в X в. заменен более близким по времени Романом I.
Поэма содержит и ряд более поздних напластований (со 2-й половины XI и до XIV в.), целью их, вероятно, было осовременить повествование. Они существенны для датировки отдельных версий «Дигениса Акрита» (ср. ниже, стр. 168 сл.). В ГФ это, например, упоминание о дани Иконию (XII—XIII вв.), косвенное свидетельство об обесценении монеты (с середины XI в.); быть может, упоминание о войсковых врачах (институт, получивший более широкое распространение при Алексее I Комнине); в Т и А — упоминавшиеся уже «монголы» (скорее всего, вторая половина XIII в.); в А — победа императора в Ахайе (очевидно, намек на битву при Пел агонии в 1259 г.); в Э — «турецкие мечети» (возможно, с конца XI в.) и т. д.
Так, около второй половины XIII в. появляются новые обработки поэмы, старые тексты, восходящие к событиям IX—X вв., «осовремениваются». Эту особенность известных нам версий, разумеется, следует учитывать, говоря об отражении в поэме византийской идеологии, быта, предметов материальной культуры.