Нижний Новгород

Это было в общем-то несложно. Как у ребенка конфету отобрать. Когда заранее знаешь, что и где должно произойти, а твой противник – нет, условия создаются несколько неравные… Впрочем, они были неравными изначально, только в обратную сторону: могучая система силовых структур во главе с генералом и несколькими полковниками и с армией «лояльных» у них в подчинении с одной стороны, и сувайвор-одиночка – с другой. К тому же у нас тут не Олимпийские игры, и принципы fair play не котируются. Особенно когда проигравший теряет жизнь. Я более-менее договорился со своим пророческим даром, и теперь пусть проигрывают эти твари!

Естественно, без всяких пророчеств было ясно, что на городской квартире Калашникова нас будут ждать. Но тут важна была конкретика. А именно – двое «лояльных» в машине во дворе, двое в подъезде, двое в квартире подполковника и четверо – в квартире дома напротив, что окна в окна смотрит на Калашниковскую… Итого – десять… было… У меня случаются разные периоды, в том числе и такие, когда я стараюсь не плодить трупы направо и налево. Подобный период закончился на даче подполковника, когда ровняли с землей дом и убивали ребят-оперативников… Хватит…

Трупы я как мог припрятал. На сверхскорости, чтобы не палиться. Пока я этим занимался, подполковник Калашников бродил по квартире. Что-то искал. Что именно, я понял, когда закончил свои дела и вернулся в квартиру. Он стоял у стола, держа в руках конверт и, видимо, извлеченный из него сложенный лист бумаги формата А4 для принтера. На подполковнике не было лица. Я не стал ни о чем спрашивать, просто подошел, взял листок и прочел напечатанный текст:

«Глеб Александрович, ты сам виноват. Не полез бы куда не надо – тебя бы и не тронули. И семью твою. Но ты выбрал трудный путь, как, впрочем, и всегда. Трудный и неправильный. Неугомонный ты – вечно с тобой проблемы! Короче, хочешь увидеть живыми жену и дочь, приезжай в гости. И Стрельцова прихвати для компании. Больше народу – оно всегда веселее. Про полицию говорить не стану – сам не мальчик, понимаешь, поди… И не дури больше, очень тебя прошу! А то ведь я тебя знаю… И вот еще что – не сомневаюсь почти, что ты эту записку сам прочтешь, а не от моих людей получишь. Жалко их, конечно, ну да ничего – это запланированные потери. Ты связался с монстром, Глеб Александрович. Это я про Стрельцова, если непонятно. Ты сейчас, наверное, меня чудовищем считаешь, так вот, он – хуже. И намного. Так что на сей раз сделай уж, наконец, правильный выбор!»

Под этим посланием стояла подпись из одной заглавной «С» с точкой. Расшифровка мне не требовалась. Автором записки был начальник управления «А» ФСБ полковник Сердитых.

М-да… Ожидаемое развитие событий. Я знал, что это произойдет, еще даже до того, как увидел. Но Калашников должен был прочитать эту записку, дабы окончательно въехать что к чему. Хорошо, конечно, когда семья есть, но не в таких вот жестких играх. Куча крючков появляется, которыми тебя зацепить можно. Меня вот сейчас хрен зацепишь – нечем. Обтекаемый болид, покрытый сплошной гладкой броней. Восемьдесят два килограмма концентрированной смерти.

Я смотрел, как Калашников стоит бледный, потерянный, кулаки его судорожно сжимаются и разжимаются, и меня душила ненависть. Как и его.

– Тварь! – вырвалось у подполковника. – Вот тварь!

– Глеб Александрович, – негромко позвал я, но он не отреагировал, и мне пришлось повторить оклик погромче.

– Что?

– Вы же ФСБ. У вас в базах кого только нет. И уж собственные сотрудники точно. Включая начальника управления «А».

– К чему вы клоните?

– Полковник Сердитых. Его семья, дети… Я слышал, их четверо. Старшему сыну тридцать лет, дочь на выданье и близнецы младшего школьного… Так где они? Где их найти?

Что-то, видимо, было в моем голосе и взгляде такое, что бледность подполковника еще усилилась, и он едва удержался, чтобы не отпрянуть от меня, как от прокаженного.

– Вы же это не всерьез? Вы же не сделаете этого?

– Я?! – Одолевавшая дикая злоба мешала говорить, а то, что получалось, звучало как нечто среднее между криком и шипением. – Я НЕ СДЕЛАЮ?!

– Не сделаете. – Он старался говорить спокойно, но было заметно, что ярость моя давила на него чуть ли не физически. – Потому что чем вы тогда будете…

– Отличаться от них, да?! – закончил я его фразу вне себя от бешенства. – Отличный аргумент нашли! Высокоморальный до тошноты! Переполненный общечеловеческими ценностями. – Последние два слова я почти выплюнул. – Но знаете что? Мне плевать! И на ценности, и на мораль! Эти мрази – Сердитых, Носкевич, их кодла «лояльных», Сид с присными – у меня все отняли: семью, друзей, всех, кого я любил! Жизнь отобрали, понимаете?! Душа моя помертвела! А вы говорите «не сделаю»! Сделаю, еще как! Не уподобляться, говорите?! Им, значит, можно, а нам нельзя? Неравные условия, вы не находите? Мне уже пофиг, как я буду выглядеть со стороны и что про меня подумают! Мне терять нечего – я убийца! И как убийца я сделаю все, что посчитаю нужным, с этими выродками! В мелкую пыль их разотру! Или, вернее, размажу в мерзкую вонючую слизь, из которой они и состоят!

– Вот их и размазывайте! – не отступил Калашников. – Или растирайте. Это уж как хотите. Но дети их тут ни при чем!

– А ваши при чем? Ваши жена и дочка?! Моя семья при чем?! Сестра Света, племянница Кристинка, невинная душа, двоюродный брат Пашка, они при чем?!

– Ни при чем, – спокойно возразил подполковник. Он уже взял себя в руки. – Но разница в том, что я в отличие от этих уродов состою не из мерзкой, вонючей слизи. И вы тоже.

Я успокоился. Как-то сразу и вдруг. Посмотрел на него другим взглядом. Испытующим, рентгеновским.

– Так что же вы предлагаете? – мой голос звучал тихо, но Калашников все четко слышал. – Сдаться? Лапки поднять? Просто чтобы «не уподобляться»? Готовы принести жену и дочь в жертву своим моральным принципам?

– Нет, не готов, – глухо отозвался он.

– Да ну? Я ведь предлагаю вам вариант. Рабочий вариант. Обмен. Бескровный, заметьте. Я не собираюсь ни с кого сдирать живьем кожу или глаза выкалывать! Я, конечно, монстр, но после того, как подвергаю пыткам чужих детей, сплю почему-то плохо. К врачу, что ли, сходить?

– Не юродствуйте! – в голосе Калашникова звучала смертельная усталость.

– А мне, знаете ли, хочется! Настроение соответствующее. Потому что тяжело выплывать со связанными руками и ногами. Не сомневаюсь, что Сердитых приставил к своим отпрыскам хорошую охрану. Но меня она не остановит, вы знаете. И тогда мы с этим упырем сможем поговорить на равных.

– Нет. Должен быть другой способ.

Я скривился.

– Чистеньким, значит, хотите остаться? Чтоб даже не знать ни о чем таком?

– Есть граница, через которую я никогда не переступлю, – уперся подполковник.

– Граница, значит? Хорошо. А давайте тогда посмотрим на ситуацию с моей точки зрения. Мой план вы принимать не хотите, потому что он может запятнать вашу карму, чистоту которой вы истово блюдете. Это понятно. Но что же предлагаете вы? Пойти с вами и покорно отдаться в руки вашего начальника, дабы он радостно выкачал из меня всю кровь ради блага своего великого дела? А мне-то, простите, это зачем? У Сердитых ваши жена и дочь, не мои! Вы мне, конечно, как человек приятны, но не настолько же! Не сват, не брат, не друг… Возможно, вам известно много полезного, ну да ничего, обойдусь как-нибудь! Я же монстр, как уже было сказано! А монстрам не положено ставить на кон собственную жизнь ради чужой семьи!

– Ну зачем вы так?

На Калашникова было жалко смотреть. Этот бодрый пятидесятилетний человек, стойкий и принципиальный, боец по натуре, в считаные минуты, казалось, превратился в глубокого старика. Спина ссутулилась, а плечи поникли, словно под невероятной тяжестью. А из лица будто жизнь откачали. Какое-то оно стало бесцветное и полное отчаяния. Вот только «жалко» – не моя категория. Я специально давил на болевые точки подполковника, чтобы вытащить его из болота, в которое он совершенно добровольно погружался.

– А как, Глеб Александрович? Вам угодно гордо тонуть, не замарав рук? Что ж, тоните. Но один. Я, уж простите, вам компанию не составлю – у меня другие планы на жизнь.

– Помогите мне вытащить моих, Стрельцов… – он запнулся. – Михаил. И я сделаю для вас все! Поверьте, у меня еще есть возможности!

– Как вытащить? – устало спросил я. – Если вы придете без меня, Сердитых это не устроит. Я ему нужен гораздо больше, чем вы. В этом случае он убьет и вас, и вашу жену с дочкой. Если придете со мной, он все равно никого не отпустит. Только до кучи умру еще и я. Если мы вычислим место, где держат ваших, и попытаемся взять его штурмом… Поверьте, при них наверняка держат скоростников, которые успеют убить заложников раньше, чем мы до них доберемся.

– А если… – внезапно пришедшая мысль зажгла глаза Калашникова лихорадочным блеском, – ваша кровь, та, из-за которой столько было шума… Что, если ввести ее мне?

Ну вот… И он туда же. Что ж вы все так до моей крови докопались? Панацея вам, что ли? Суперменами хотите стать? Думаете, тогда все проблемы сразу рассосутся? Мои вот что-то не рассасываются. Пока только растут…

– Подумайте! – с жаром продолжал Калашников. – Они ведь ждут в гости обычного человека и сувайвора! А тут будет два… ну ладно, полтора сувайвора. А из эффекта неожиданности можно будет что-то извлечь!

Я пока плохо представлял, что можно извлечь из такого эффекта неожиданности, зато понимал, что дошедший до края подполковник цепляется за соломинку, предлагая безумные идеи, лишь бы…

Накрыло меня, как всегда, без предупреждения. И на сей раз пророческий дар не стал изъясняться аллегориями. Понятно было почти все и сразу.

– Что такое? – Калашников сразу заметил мое изменившееся лицо. – Вы что-то увидели?

– Что-то увидел… – медленно произнес я. – Не сказать, чтоб ваша идея была прямо очень плоха… но она вас почти наверняка убьет.

– Она?

– Моя кровь. Она даст нам шанс на успех, но… сожжет вас дотла. Похоже, это очень забористая штука, кровь моя. И человеческий организм не в состоянии ее долго вынести.

Он помолчал, глядя, казалось, куда-то в астрал, будто надеясь там получить ответ, и наконец произнес:

– Если это даст нам шанс, я готов.

Я посмотрел на него долгим взглядом и холодно констатировал:

– Вы сошли с ума, товарищ подполковник. Но безумец лучше, чем рохля и чистоплюй. С безумцем я готов играть в одной команде.

* * *

Окрестности Нижнего Новгорода

Формулировка «в гости», как и следовало ожидать, означала не здание управления. Даже в АПБР далеко не все были в курсе заговора кураторов, а в ФСБ причастных было и того меньше. Поэтому полковник Сердитых предпочитал свои грязные делишки обтяпывать не на работе. Его дачка представляла собой очень внушительное сооружение. Как говорится, почувствуйте разницу между начальником управления и его замом. Безвременно почивший коттедж Калашникова, в общем-то вполне себе неплохой, на фоне виллы его шефа был бы почти незаметен. Нашим глазам предстало нечто могучее, трехэтажное, с флигелем, гостевым домом и еще кучей дополнительных прибамбасов, кои перечислять столь же долго, сколь и бессмысленно. Вдобавок все это выглядело настоящей крепостью как визуально, так и по ощущениям. Моим особым ощущениям.

Дом просто кишел «лояльными». Их было даже больше, чем там, на даче Калашникова. Полковник Сердитых очень заботился о своей драгоценной шкуре. Удалось мне также определить, где именно держат семью Калашникова, – пророческая сила сработала сразу, стоило мне взглянуть на дом. Впрочем, толку от этого знания было не много: теоретически сквозь окружающий заложников мощный заслон пробиться было можно, но в процессе их десять раз убить успеют. На то и был расчет при планировании обороны сей дачки. Однако мы штурмовать и не собирались. Увидев все, что хотели в этом первом, разведывательном подходе, второй, через час, мы предприняли уже подготовленные.

Шли пешком. Я двигался впереди с руками, скованными за спиной наручниками. Калашников сразу за мной с пистолетом, направленным мне между лопаток. Оживление при нашем приближении было заметно и без всяких особых чувств, которые, кстати, у меня в данный момент не работали: в крови гуляла четко отмеренная доза стана, глушившая все. Я мог только чувствовать множество подозрительных, недоверчивых взглядов. Похоже, «лояльным» казалось невероятным, что сувайвор, наводивший на них такой страх, идет сейчас в наручниках и беспомощный, захваченный всего одним обычным человеком. Впрочем, это было ожидаемое недоверие, и оно учитывалось нашим планом.

Если я что-то понимал в психологии «лояльных», меня наверняка в данный момент прессовали сразу несколько глушителей и отступали, обнаружив, что сила во мне и впрямь отсутствовала. Отсутствовала она на данный момент и в моем конвоире, иначе сканирование глушителей неминуемо ее бы определило. У него тоже был в крови стан, только меньшая доза, и ее действие должно было уже скоро закончиться. Главное, чтобы я не ошибся в расчетах и в дозировке – это был самый скользкий момент в нашем плане. А так нас проверяли (из меня, например, взгляды «лояльных» могли бы уже точно дуршлаг сделать), удивлялись, снова проверяли и с невыразимым изумлением убеждались, что с ними ведут честную игру, и подполковник Калашников четко придерживается условий договора.

Встретили нас у ворот. Четверо. То, что это «лояльные», я понял только по слегка расширенным зрачкам (мои способности по-прежнему молчали). У подполковника сразу же забрали пистолет.

– Передайте полковнику Сердитых, – медленно произнес Калашников отрепетированную фразу, – что его зам пришел в гости. С подарком.

Один из встречающих, высокий бородач, недоверчиво прищурился:

– И как вам удалось его достать?

– По блату.

Я презрительно хмыкнул:

– Да ладно тебе, полковник, говори как есть, не скромничай! Никто не застрахован от станового дротика в спину, особенно если его выпускает тот, кому доверяешь.

– Тебя, Стрельцов, не спрашивают! – с ненавистью процедил бородач.

– Надо же, какой ты смелый… когда я под станом и в наручниках! Герой прямо!

Мой плевок снайперски угодил между носками его ботинок.

Реакция была предсказуема, и я согнулся от удара в солнечное сплетение. Бородач умел бить и силой обладал изрядной. Надо будет это запомнить на будущее.

– Полковник сказал Стрельцова не трогать, – осторожно напомнил бородачу худощавый брюнет.

– Я знаю! – огрызнулся тот и отошел в сторону с рацией.

Восстанавливая сбитое дыхание и морщась от боли, я про себя считал варианты. Вспышка ярости «лояльного» – это хорошо, это кстати. Сейчас у него пропало желание мурыжить нас перед входом и задавать Калашникову каверзные вопросы. Он боялся не сдержаться, а директивы на сей счет, видимо, и впрямь были строгими – меня требовалось доставить пред светлые очи босса без телесных повреждений. Примерно через пять-семь минут должно закончиться действие стана на подполковника. В этот момент мы должны уже оказаться среди толпы «лояльных», где данное событие пройдет незаметно даже для глушителей, чья способность в фоновом режиме определяет присутствие Измененных. Если глушители почуют возвращение силы к Калашникову еще до того, как нас приведут к Сердитых, мы спалимся. Ко мне сила вернется чуть позже, уже наверняка в толпе, но я в отличие от Калашникова могу это хоть как-то регулировать, так как успел освоить упражнения, создающие у организма сувайвора иллюзию болезни и провоцирующие тем самым выброс дополнительных антител, которые борются со станом весьма успешно.

По всему выходило, что должно сработать. Мои пальцы осторожно пощупали кончик ключа от наручников, прикрепленного скотчем изнутри к рукаву моей джинсовой рубахи, надетой под куртку, и еще рукоятки керамического скальпеля, прикрепленного тут же, рядом. Ну, ни пуха нам, ни пера!

Вернулся бородач и взмахом руки показал, что нас нужно вести к боссу. Сам отвернулся, стараясь не смотреть на меня, и пошел впереди – видимо, боялся не совладать с нервами.

К счастью, путь наш занял не так много времени, и вскоре мы оказались в здоровенной комнате, напоминавшей, скорее, бальный зал. Ей только колонн не хватало. Малахитовых. Остальное было. Бар, столики для коктейлей, для карт. Бильярдный стол. Даже два. Большой русский и притаившийся за ним стол для пула. Ничего так помещеньице. Уж не знаю, для чего полковник Сердитых использовал его в «мирное время», может, и впрямь великосветские приемы устраивал. Но сейчас, когда в нем, кроме хозяина и меня с Калашниковым, находились десятка два «лояльных», он казался пустоватым.

Сердитых выглядел лет на шестьдесят. Сравнительно невысокий, грузноватый, с глубокими залысинами, он явно внешне проигрывал в сравнении со своим замом. Не бравый военный, мягко говоря. А вот взгляд его мне очень не понравился. Какой-то он был… змеиный, что ли? Впрочем, возможно, на оценку внешности повлияло мое отношение к этому типу.

Я непроизвольно проделал внутреннее упражнение на ускорение сжигания стана. Теперь, в этой толпе, уже можно. Одним обладателем сверхспособностей больше, одним меньше – никто и не заметит. А сила мне может понадобиться в любой момент. Меня держали двое. Из-за стана я не мог их точно идентифицировать, но судя по ножам на поясе – скоростники. Опасные ребята. Где-то поблизости должны еще глушители дежурить. На всякий случай. Вон тот худой брюнет из «комиссии по встрече» – наверняка глушитель. Берем на заметку и его тоже. Надо скорее возвращать себе силу и вычислить самых опасных противников. Интересно, подполковник уже или еще? Вообще-то пора бы, если я не налажал с расчетами…

Пальцы мои осторожно и незаметно подвигали скальпель, чтобы лезвие чуть надрезало скотч. Когда скальпель будет свободен, придет очередь ключа. И это все уже вот-вот – времени мало. Одна надежда, что наш гостеприимный хозяин любит поговорить. Особенно когда упивается своим торжеством. А ведь упивается – по физиономии его холеной видно!

Между тем Сердитых рассматривал меня, как тигр свою добычу, примеряясь, с какого боку сперва откусить. Ладно, тигр, кто тут добыча, мы еще с тобой поспорим.

– А ты, значит, Стрельцов, – медленно произнес начальник управления «А». – Не такой уж ты и страшный, как я погляжу!

– Страшный? Нет, товарищ полковник! Некоторые женщины меня, наоборот, очень привлекательным находят. – Тут я выдал самую наглую из своих ухмылок. – Вот вашей дочери я бы наверняка понравился!

Удар у начальника управления был поставлен не в пример хуже, чем у его подчиненного. Хорошо, однако, что я успел убрать пальцы от скальпеля, а то порезался бы. А так только сплюнул на дорогой паркет кровь из разбитой губы. Но уже один тот факт, что выражение дикого самодовольства исчезло с лица босса заговорщиков, меня слегка порадовал. То ли еще будет!

– Язык у тебя длинный, Стрельцов, – процедил Сердитых. – И гонора многовато. Ну да ничего – мы его из тебя откачаем. Вместе с кровью, так тебя распротак! – Он постепенно успокаивался. – Поздновато мы узнали про свойства твоей крови, вот ведь какая штука! Иначе не стали бы устраивать тот фейерверк на даче Глеба Александровича. Но все хорошо, что хорошо кончается. Ты выжил и теперь у меня в гостях… Лучше и быть не могло, не так ли? Ах да, вижу, ты так не думаешь. Ну, в этом деле наши с тобой точки зрения не совпадают. Да и во всем остальном тоже. Кстати, не расскажешь, как вам с подполковником выкрутиться удалось? Просто интересно.

М-да, я был прав: поболтать он любит. Между тем скальпель уже свободен, беремся за ключ.

– Не расскажу, – отозвался я. – Кому, как не вам, знать: любопытство в вашей профессии – не самое лучшее качество.

– Ну, это смотря чье любопытство, Стрельцов. Мое, например, – закон. И ежели я чего хочу знать, то ты мое любопытство удовлетворишь, так тебя распротак!

– Пытать будете? – усмехнулся я. – Сила псиоников на меня не действует, даже когда я под станом. Так что придется по старинке. А я терпеливый, кстати. И терять мне нечего.

Та-ак, вот и ключ освободился… И сила возвращается – моя кровь почти переработала стан… Скоро-скоро…

– А хоть бы и пытать! Времени у меня хватает, и стан еще найдется. Вколем тебе, зафиксируем и займемся, помолясь. Среди моих людей, чтоб ты знал, в таких делах ба-а-альшие мастера имеются! Визжать у меня будешь, гнида!

Все-таки я его разозлил. Это хорошо. И он ослабил бдительность, и подчиненные его больше за нашим словесным поединком следят, чем за тем, как бы чего не вышло. И от Калашникова все отвлеклись, только на меня смотрят. Давайте, Глеб Александрович, самое время! Что же вы медлите? Надо бы еще сказать Сердитых что-нибудь дерзкое, чтобы совсем уж из себя вывести.

Но планы мои нарушил Калашников. Тем, что заговорил:

– Товарищ полковник, а как насчет нашего уговора? Я свою часть выполнил – привел вам Стрельцова. Где моя семья?

На лице Сердитых появилось выражение легкой досады – будто кот заорал не вовремя и отвлек его от важных размышлений. Впрочем, чего-то подобного я и ожидал. Теперь, когда начальник управления считал, что все устроилось как нельзя лучше, зама своего он уже мысленно списал в тираж как отработанный материал. И все же он повернулся к Калашникову.

– Тут вот какая штука, Глеб Александрович. Я хорошо подумал и решил, что это будет… несвоевременно. Понимаешь, ты меня подвел. Здорово подвел, так тебя распротак, заставил нервничать. А я этого очень не люблю, Глеб Александрович. Вот скажи, как тебе доверять после этого? Да, извинился ты хорошо, – полковник мотнул головой в мою сторону, – зачет. Только, как в песне поется, этого мало. Мне нужно снова научиться тебе доверять, а для этого время требуется. И я тут вот что подумал: пусть твои посидят в надежном месте, а мы посмотрим. На твое поведение посмотрим. По-моему, разумное решение, как думаешь?

Хм… А он еще меня гнидой называл! Зря, конечно, Калашников вообще с ним заговорил: ответ был известен заранее, а к тому же все на него сейчас смотрят. Правда, без напряга смотрят, расслабленно, ибо не ждут ничего, потому что сила его, что уже вернулась, в такой толпе теряется, заглушаемая общим фоном. А простой отживший, да еще безоружный, что он может? Да его любой кинетик или парализатор на раз уделает. Тут они, конечно, в корне неправы, но ведь сами-то этого не знают.

Это знаю только я. Более того – я это уже чувствую, потому что от стана в крови избавился. И ключ у меня в руках уже, нужно только им аккуратно наручники отомкнуть. И врагов ближайших я уже идентифицировал. Двое рядом со мной – скоростники, это раз. Брюнет – глушитель, это два. Вон еще два глушителя – мужчина и женщина, очень похожие друг на друга. Брат и сестра, что ли? Это три. Их кончать в первую очередь. А больше… может, никого и не понадобится, если сработаем четко. Фризеры, пьющие жизнь, псионики, парализаторы – это нам с Калашниковым по барабану: стойкость мою к энергетическому и пси-воздействию он впитал. Сверхскорость тоже. Но это, кажется, и все. Ни глушитель, ни пророк в нем не прорезались. Наверное, оно и к лучшему. Кстати, рядом с Калашниковым тот бородач стоит, из встречавших. И он кинетик. Может, его тоже на всякий случай?..

Ну, давайте, Глеб Александрович! Сейчас или никогда! Потому что если глушители вдруг решат меня просканировать, то силу мою заметят, и тогда все, швах!

Между тем начальник управления «А» смотрел на своего заместителя с ядовитой и одновременно покровительственной улыбкой. Не знаю как, но у него это получилось совместить. Тоже наслаждается, упырь! Будто подпитку какую-то с чужих страданий имеет. Хуже любого Измененного!

– Ну, чего молчишь? – осведомился Сердитых.

– Какая же ты мразь, Дмитрий Михайлович! – буквально выплюнул Калашников.

На сей раз начальник управления не стал лично марать руки. Ударил его прихлебатель. Тот самый бородач. Коротко, умело, без замаха и опять под дых – видимо, это его фирменный удар. И ухмыльнулся еще в густую бороду – понравилось, похоже. Нет, я его точно грохну, даже если не будет такой необходимости. Просто так грохну. Потому что хочется. Впрочем, ухмылялся тут не он один. Много нелюдей собралось.

– Грубо, Глеб Александрович, – укоризненно произнес полковник. – В моем доме меня же и оскорблять… Старшего по званию, заметь! Придется тебя наказать.

Все, начинается глумление. Теперь никто уже всерьез здесь не воспринимает Калашникова и мало кто присматривает за мной, кроме моих конвоиров. Все зрелищем наслаждаются – как медленно и со вкусом «опускают» заслуженного человека. Ну!

Стартовый момент атаки проходит незамеченным для всех, включая меня (хотя был готов к подобному), потому что движение Калашникова просто нечеловечески быстрое. Атакует он из своего полусогнутого положения. Миг – и пистолет бородача уже у него в руках, а сам бородач, выпучив глаза, сгибается пополам, получив, похоже, крепкий удар в пах. Еще миг – и размытая тень Калашникова перемещается к Сердитых – рука того заломлена, и пистолет упирается в нижнюю челюсть. Босс – в ужасе и шоке, но подчиненные реагируют, только бестолково. Я чувствую, как атакуют на энергетическом уровне парализатор и пьющий жизнь. А только хрен вам – Калашникова это не возьмет. Другое дело – глушители и скоростники. Но это уже моя работа.

Наручники падают на пол, и упреждающий удар, подавляющий силу, обрушивается на трех глушителей, выключая их силу буквально на несколько секунд, но мне их хватит. Одному из моих конвоиров-скоростников скальпель вонзается четко под правое ухо. Второй к этому моменту уже успевает рвануть к Калашникову, но я настигаю его, и прежде чем он понимает, в чем дело, вскрываю ему аорту. Остальные теряются от того, как за несколько секунд вдруг перестали быть хозяевами положения. Они настойчиво атакуют энергетическими ударами, не понимая, что это бесполезно. Только ушибленный бородач-кинетик прямо с колен со страшной силой запускает в Калашникова бильярдный шар, но мой внутренний пророк успевает меня предупредить, и я толкаю на путь этого импровизированного снаряда какого-то кинетика. Есть еще один труп, а второго шанса у бородача нет – Калашников всаживает ему пулю в лоб, а присутствующие щитовики среагировать на выстрел не успевают. Я же в эти мгновения занимаюсь глушителями. Керамический скальпель идеальное оружие для скоростника – легкое, острое, стремительное… В зале становится еще тремя мертвецами больше.

– Всем стоять на месте! – гремит голос моего напарника. – Или клянусь, я снесу ему башку! Оружие на пол!

«Лояльные» колеблются. Уж не знаю, что для них более серьезный аргумент: пистолет у головы босса или я со скальпелем. В отсутствие глушителей и скоростников я могу тут учинить страшную бойню.

– Делайте что он говорит! – хрипит Сердитых.

От его вальяжности не остается и следа: глаза вращаются от ужаса, чуть ли не из орбит выскакивают, трясется как осиновый лист. Тоже мне предводитель «лояльных», будущий хозяин страны!

Все отступают к стенам, стараясь держаться подальше от меня и от Калашникова. Огнестрельного оружия мало – всего несколько пистолетов: боевые Измененные им не пользуются, а их тут подавляющее большинство. Пистолеты я собираю, заодно избавив от стволов и двух мертвых глушителей.

– Пусть сюда приведут мою семью! И без фокусов!

Мой напарник выглядит достаточно грозным и решительным, но «лояльным» все же требуется подтверждение босса.

– Делайте! – истерично вопит Сердитых, и два кинетика кидаются прочь из комнаты.

А я жду. Чувствую, что дело еще далеко не сделано, потому что пророческая сила при мне, и я слышу, как приближаются еще два глушителя и три скоростника. Спецотряд против меня. Только где ж они раньше были? Находись эти ребята в комнате в момент нашей с Калашниковым атаки, все могло бы и по-другому повернуться… Может, охраняли заложников, а теперь узнали, что творится, и решили вмешаться? Сейчас этот «лояльный» «спецназ» на входе. Четыре-пять минут – и они здесь. Скоростникам бы и нескольких секунд хватило, но они хотят наверняка, чтоб одновременно с глушителями атаковать – не драться, а зарезать нас, как овец на бойне…

Можно, конечно, сказать нашему заложнику, чтоб гаркнул им что-то типа: «Все назад! Отставить! Разойдись!» И он, разумеется, гаркнет, да только они ведь могут и не послушать, да еще и предупрежденными окажутся. И что потом – каждую секунду ждать удара от этой гоп-компании? Нет уж, увольте! Что же до овец и бойни… в эту игру я тоже играть умею. Поднапрячься, правда, придется.

Глушить сразу пятерых, пусть даже на короткое время, – такого я еще не проделывал. Могу не сдюжить. Но других вариантов, похоже, нет. Хотя… Внезапно пришедшая мысль вызывает на моем лице улыбку. Нехорошую такую улыбку. Выбираю из присутствующих двоих псиоников.

– Ну-ка живо сюда!

Переглядываются нерешительно.

– Товарищ полковник?

– Идите же! – почти шипит Сердитых.

Подходят.

– Жить хотите?

Кивают одновременно – для этого им согласование босса не требуется.

– Тогда так. – Предельно понижаю тон, чтобы слышали только они. – Вот по этому коридору, что у вас за спиной, через минуту пойдут пятеро. Трое спереди и двое сзади. Нанесете им пси-удар предельной мощности, чтобы сжечь мозг. Приоритет – трое передних, но в идеале – все пятеро. Как поняли?

Хмурятся.

– Там наши! Мы этого не сделаем! – отвечает один.

– Уверен? Я тогда, пожалуй, отрежу твоему боссу несколько пальцев. А потом тебе! Сомневаешься? Вот то-то же!

Псионики оба бледны как смерть. Похоже, из меня тут и впрямь сделали чудовище в разы большее, чем есть на самом деле. А то, что они верят этому, сейчас весьма кстати. Но еще важнее, что в это верит и Сердитых. Он на грани обморока.

– Делайте! – шипит отчаянно.

Все, приступ принципиальности и верности долгу отступает перед страхом и субординацией. Ну как же, старший приказал! А то, что еще несколько секунд, и мой скальпель стал бы непобиваемым аргументом в этом споре – не суть важно: они приказ исполняют. Прямой.

Иду вместе с ними к двери. Моя пророческая сила практически ведет онлайн-трансляцию движения спецотряда. Вот, еще один поворот – и они в нужном коридоре. Глушители меня не чуют. Я для их детектора невидим. Поэтому им нужно подойти ближе, чтобы ударить. А диапазон силы псиоников позволит достать их раньше. И без визуального контакта, поскольку наводчиком работаю я.

– Сейчас!

Мой громкий шепот работает не хуже крика. Псионики вздрагивают и наносят удар на пределе силы. Я чувствую результат. Не так уж плохо. Двое скоростников – овощи, третий порядком дезориентирован, как и два глушителя.

– Еще!

Слушаются. Какие хорошие исполнители! Трусливые только, а так – просто идеал. Все, от «спецназа» остается только воспоминание. Без толку бродящее по коридору, утыкающееся в стены и пускающее слюни воспоминание. Угроза устранена.

– Хорошая работа! – хлопаю псиоников по плечам. – Родина вас не забудет. Идите на место.

А еще через несколько минут появляются двое кинетиков, а с ними платиновая блондинка лет сорока и двенадцатилетний русоволосый ангел – жена и дочь моего напарника. Девочка видит отца и с криком «папа!» кидается вперед, но я задерживаю ее на полпути.

– Не сейчас, Надя, ладно? Видишь, папа очень занят? Сначала мы должны уехать из этого не слишком гостеприимного дома. Да, товарищ полковник?

– Уезжайте! – хрипит Сердитых. – Я прикажу, вас выпустят!

– Боюсь, вы меня не поняли. – Подхожу к нему улыбаясь и для убедительности поигрываю скальпелем. – Мы поедем на вашей машине, и вы составите нам компанию. А отказы сегодня не принимаются!

* * *

К востоку от Нижнего Новгорода

Эх, хорошо в зимнем лесу! Особенно когда снег на деревьях. И ели. Много елей. Больших, разлапистых. И у каждой ветки свое пушистое снежное одеяло. Но нам пока было не до любования пейзажем. Мы уезжали, бежали прочь от Нижнего Новгорода с заложником на заднем сиденье. Заложника я вырубил, когда мы отъехали от дачи полковника на достаточное расстояние. Эта мера была вынужденной, потому что Сердитых всех просто утомил своими постоянными причитаниями и уговорами отпустить. За кого он нас держал, интересно? Понятно, что Калашников, особенно в присутствии семьи, мог бы еще проявить мягкость и внять его просьбам. Но только не я.

Завернули к тайнику, где я оставил свой бесценный рюкзак, прихватили его и поехали на восток. Ехали не по федеральной трассе, а по идущим параллельно менее значительным дорогам – клиренс позволял. Машину вел Калашников. Дочка сидела рядом с ним, а на заднем сиденье теснились я, Ольга Петровна, супруга моего напарника, и Сердитых, который занимал чуть ли не половину места. Моя бы воля, я б его вообще в багажник запихнул, но присутствие женщины и девочки действовало в качестве сдерживающего фактора. Ольга Петровна после первых бурных благодарностей замолчала. Это и понятно – когда я вхожу в режим машины для убийств, мало у кого вообще возникает желание со мной пообщаться. Женщина интуитивно почувствовала это во мне и среагировала предсказуемо. Глеб Александрович старательно отвлекал Надю разговорами, хотя, я думаю, родителям еще придется немало потрудиться, чтобы избавить ее от ночных кошмаров после этого похищения.

– Сколько проехали? – наконец осведомился я у Калашникова.

– Около тридцати километров.

– Хорошо. Остановите, тут мы сойдем.

– Мы?

– Ну да. Я и полковник Сердитых. Или вы собрались везти его до самого конца?

На лицо Калашникова набежала тень. Похоже, он подумал самое плохое. Но при семье сказать не решился и заметил только:

– Он же без сознания!

– Ничего, у меня нашатырь имеется.

Остановились. Подполковник Калашников обернулся ко мне:

– Выйдем на два слова?

Я кивнул. Сейчас опять будет мораль читать. Правда, поговорить так и так надо. Но тет-а-тет, без его семьи. Кое-что им слышать уж точно не следует.

Мы отошли от машины на десять метров, когда Калашников наконец спросил:

– Что вы собираетесь с ним делать?

Я пожал плечами:

– Отпущу.

– Правда?

– Не могу сказать, что мне это нравится, но вы же ему обещали. К тому же я уверен, скоро до него доберется Сид.

Было видно, как схлынуло сковывавшее подполковника напряжение, и он с жаром пожал мне руку.

– Спасибо вам! Я знал, что… – Голос его дрогнул, и он только рукой махнул. – Вы… вы всех нас спасли!

– Не всех, к сожалению, – поправил его я.

Тень снова вернулась на его лицо.

– А-а, вы про ребят… Да, жалко их. Всех жалко. Вы лучше многих других можете понять, как мне тяжело нести эти потери!

– В данном случае я про вас.

Калашников побледнел.

– Кровь?

– Да. Она убьет вас. Я это видел.

– Ну… я знал, на что шел. Вы же меня предупреждали… И сколько мне осталось?

– Месяц. Максимум – полтора, если способности использовать не будете. Иначе сгорите за пару недель. В общем, успеете устроиться на новом месте и попрощаться с семьей. У вас деньги есть?

– Да, я прихватил из дома.

– Только наличные. Никаких карточек! И машину эту бросьте в ближайшем же населенном пункте, а лучше не доезжая – по ней вас найдут.

Он улыбнулся:

– Обижаете, Михаил!

Усмехнулся и я. В самом деле, вздумал учить скрываться полковника ФСБ! Смешно…

– Да, вот еще что, – спохватился я. – Степану позвоните. Во-первых, узнайте у него, как там все с Ларисой… Мне потом сообщение скинете, вот мой номер… А во-вторых, вам самому наверняка может понадобиться его помощь… и семье вашей тоже.

Он серьезно кивнул, забрал бумажку с номером и сказал:

– Все сделаю, не сомневайтесь… Вы сами-то сейчас куда?

– Обратно. У меня там еще дела.

– Носкевич? – догадался он.

– Носкевич. Ему никто из нас ничего не обещал.

– Послушайте, а может…

– Не может. Это мое дело, Глеб Александрович, уж простите.

– Ладно. – Он развел руками. – Тогда, видимо, будем прощаться.

Мы пожали друг другу руки, и тут к нам подбежала Надя.

– Папа, папа, там этот дяденька в себя пришел!

Я усмехнулся:

– Ну, вот и нашатырь не понадобился.

Когда мы подошли к машине, Сердитых сидел на заднем сиденье и ошалело озирался. Ольга Петровна на всякий случай стояла в стороне.

– Где мы? – спросил полковник, увидев меня.

– В лесу. – Ответ изобиловал информативностью. – Вылезайте, приехали.

– В смысле?

– В смысле – дальше машина едет без вас.

– Но…

– У вас что, есть возражения? – вкрадчиво поинтересовался я.

– Н-нет. Ничего. Я просто… – Он вылез и стоял на снегу, нервно озираясь. – Так вы меня отпускаете?

– Отпускаем. Идите.

– Куда?

– Куда хотите. Но Нижний Новгород там. – Я указал рукой.

– Пешком?

– Конечно! Вы только посмотрите, какая тут природа! А воздух! Восторг просто! Прогуляетесь, подышите… Да тут недалеко, километров тридцать всего.

Он аж с лица спал, представив себе эту перспективу. Оно конечно, с его-то комплекцией тридцать километров по снегу отмахать – то еще испытание.

– Идите же, чего вы ждете? Прощальных объятий?

Он быстро кивнул, сгорбился и насколько мог быстро двинулся в указанном ему направлении, переваливаясь по снегу…

Я повернулся к Калашниковым:

– Ну, вот теперь давайте прощаться!

* * *

Я догнал его через пятнадцать минут. Сердитых шел тяжело, одышливо, прихрамывая на правую ногу.

– Не устали, товарищ полковник? – спросил я.

Он чуть ли не подскочил от испуга и обернулся, едва не упав в снег. Похоже, так громко пыхтел, что даже не слышал моих шагов.

– Ты?! – Его лицо исказил страх. – Чего тебе надо?!

– Сами-то как думаете? Вам тут приветы кое от кого причитаются. От оперативников Дмитрия Седых, Карена Борзияна и Анатолия Квашнина. Они были там, на даче подполковника Калашникова. И это только недавние. Есть и другие. Аркадия Семеновича Зарецкого помните? Его по вашему приказу убрали. А профессора Воскобойникова? Вижу, помните… А Кристинку, племянницу мою бедную, что ваши «лояльные» в Екатеринбурге убили? А Пашку, брата моего двоюродного, которого сожгли в Шелеховском просто на всякий случай? Я могу долго перечислять. И не надо говорить, что это не вы! Все убийства санкционированы вами. Без вашей отмашки никто бы и не пошевелился! Вам за них и отвечать!

Он сделал шаг назад, не сводя круглых от ужаса глаз с лезвия появившегося у меня в руках ножа.

– Не-е-е-ет! – отчаянно вскрикнул Сердитых. – Ты же обещал!

– Поправочка – обещал не я, а мой напарник.

– И ты-ы-ы! – почти выл в голос он. – Ты-ы-ы тоже! Сказал, отпуска-а-а-ем!

Я подскочил к нему и ударил ребром ладони по горлу. Полковник захлебнулся криком и грузно осел в снег. Я склонился над ним и ухмыльнулся в лицо этому почти покойнику.

– А вы мне и поверили? Я же монстр, забыли? Даже хуже, чем вы, вот ведь какая штука!

С этими словами я воткнул нож ему в живот и провернул его так, чтобы рана получилась побольше. От нее он будет умирать не менее получаса, и это будут чертовски неприятные полчаса. Я вытер лезвие ножа о снег и, не оборачиваясь, двинулся прочь.

Хуже… Намного хуже…