День, когда появился дракон, стал днем смерти.

Он пришел с севера, тенью на ветру. Неслышный, пролетел по долине, застилая солнце бархатными крыльями. Там, где он приземлился, поле и лес вспыхнули пламенем, облака пепла задушили воду в ручьях, звери разбежались, и Рогатые тоже. Крики горя и ужаса рвали летний воздух.

Дракон звался Вермунд Лютый, и был он стар и жесток, расчетлив и хитер. Слухи о нем доходили с севера, но не было среди них ни намека на то, что он покинул свое лежбище в этих далеких холодных пределах.

И все-таки он пришел. Черный, как жженая кость, с гладким блеском на ладной чешуе и полной гортанью огня.

Малышка Илгра с подружками смотрела на дракона с берегов полноводного по весне озера, куда они часто ходили купаться, высоко в предгорьях у восточного склона долины. Оттуда она видела, как дракон разоряет их фермы огнем, и когтем, и взмахами зубчатого хвоста. Когда воины из племени скгаро встали против него с луками, копьями и топорами, дракон спалил их пламенем, растоптал тяжелыми лапами и тем положил конец честолюбивым помыслам. Даже самый острый клинок не мог пронзить его шкуру, а среди скгаро не было чародеев, способных помочь в бою. Поэтому дракон делал с ними, что хотел, а они могли только досаждать или дразнить его, а остановить не могли. Никто не мог.

Вермунд, червь зловредный, сжирал всех, кто оказывался на пути, и мужчин и женщин, и стариков и малышей. Никого не щадил. И скот со жрал – окружил беззащитных животных кольцом огня и пировал, пока челюсти не слиплись, а земля не пропиталась кровью.

Все это, и даже больше, видела Илгра. Ничем не могла помочь, поэтому осталась у озера, хотя ожидание было больнее любых ран. Те из ее друзей, кто не был так разумен, побежали к сородичам, и мало кто из их числа остался в живых.

Когда дракон приблизился к жилищу ее семьи, Илгра оскалила зубы и бессильно зарычала. Ближе он подошел, еще ближе, неспешно замахнулся чешуйчатым хвостом и разрушил ее жилище.

Из горла Илгры исторгся вопль, она рухнула на колени и ухватилась за кончики рогов.

Но горе немного смягчилось: она увидела, как из-под обломков выбралась мать, а с ней Ихана, младшая сестренка. Радость была недолгой: на них с высоты низринулась голова Вермунда с разинутой пастью.

Через поле к дому ринулся отец Илгры с копьем наперевес. Сердце Илгры наполнилось светом надежды. Отец был первым среди Избранных. Мало кто мог сравниться с ним в силе, и хоть он был мал рядом с огромным драконом, храбростью мог бы потягаться с богами. Четыре года назад с гор спустился голодный пещерный медведь, и отец вышел ему навстречу всего лишь с ножом в одной руке и дубиной в другой. И одолел медведя, свалил его ударом ножа в бок и дубины по голове.

С тех пор череп зверя висел у них над очагом.

Илгра знала: если кто в племени скгаро и может победить Вермунда Лютого, то только ее отец.

Даже сквозь весь шум и гам Илгра слышала, как отец вызывает свирепого дракона на бой и осыпает его проклятиями. Единым плавным движением Вермунд развернулся к нему. Не дрогнув, отец поднырнул под огромную, как плуг, челюсть дракона и вонзил копье в просвет между чешуйками на бронированной шее Вермунда.

Острие соскользнуло, и со дна долины до Илгры долетел лязг металла о камень.

По рукам ее поползли мурашки смертного страха. Вермунд громогласно расхохотался, и от его хохота сотряслась земля. Илгра разозлилась на дракона за это веселье, оскалила зубы в ярости. Как смеет он насмехаться над их несчастьем!

Отец был воином до конца. Он испустил грозный крик и пробежал между лапами Вермунда, где дракону было трудно до него достать.

Но чудовище взвилось на дыбы и наполнило воздухом исполинские мехи своих легких, и отца окутал вихрь голубого пламени. Илгра взвыла.

Потом ей на сердце тяжким грузом обрушилось отчаяние, и глаза наполнились слезами.

Но жертва отца была не напрасной. Пока он отвлекал Вермунда, мать и сестра успели убежать, и благоволением Рахны Охотницы Вермунд не стал их преследовать, а занялся уничтожением стад.

Одни скгаро погибли, другие разбежались, и никто не мешал Вермунду вольготно пировать. Илгра осталась сидеть на земле, смотрела и плакала. К ней по одному, по несколько стягивались те, кто остался в живых, одежда у всех была рваная и обугленная, многие со страшными ранами. Они сбились в кучку за каменистым гребнем, тихие, как кролики перед голодным удавом.

По долине разгорались пожары. Деревья – старые узловатые сосны огромной высоты – вспыхивали оранжево-желтыми столбами. Треск пламени эхом отдавался среди горных вершин. Огненное зарево все выше поднималось по склонам долины, к облакам взлетали вихри багровых искр. Клубы дыма застилали небо, и пепел сыпался, как снег, пока не укутал всю долину толстым покровом, темным саваном разрушения, горечи и гнева.

Вермунд пировал. Он набивал себе брюхо их овцами, козами и свиньями, пока оно не раздулось, как беременное. Насытившись наконец, дракон взмыл в рыдающее небо.

Однако улетел он недалеко – то ли потому, что набитое брюхо тянуло к земле, то ли еще не весь скот был съеден, Илгра не знала. Но смертоносный древний червь добрался лишь до истока долины. Там он взгромоздился на самую высокую гору – покрытый снегом Кулкарас. Обернул длинное туловище вокруг зубчатой вершины, накрыл морду хвостом, издал заключительный огненный вздох и закрыл глаза. Так он и уснул. А пока спал, больше не шевелился.

Илгра смотрела сквозь дым на далекую темную тушу, угнездившуюся на Кулкарасе, словно зловредная опухоль. Холодные тиски ненависти сжимали ей сердце, и Илгра поклялась самой страшной клятвой, какую знала, что отныне у нее будет только одна цель – уничтожить Вермунда Лютого. Убить змея с Кулкараса.

* * *

Когда опасность миновала, все, кто остался в живых из племени скгаро, собрались на южном конце долины, возле жилища Зжара, умевшего делать ловушки для рыбы. Илгра сидела в темном углу и помалкивала, а старухи херндал спорили, как быть дальше. Первым делом они выбрали из немногих оставшихся мужчин военного вождя. Им стал Арвог, самый крупный, сильный и быстрый из них. Он был Избранным, как и погибший отец Илгры, и возвышался над остальными, как гора. Но, как и все, Арвог уважал мудрость старейшин и покорился выбранной ими судьбе.

Племя не осмеливалось выглянуть из жилища Зжара целых четыре дня, пока не поверили, что Вермунд ушел и не вернется. Они надеялись, что змей, собрав жестокую дань, утолил наконец свой голод и потерял интерес к тем, кто сумел избежать злой участи. Надеялись.

Во время долгого ожидания они пели песни смерти по своим погибшим товарищам и в часовне Зжара приносили жертвы всем богам. Особенно Сварвоку, царю богов. Теперь, как никогда, они нуждались в его силе. Илгра пела вместе с матерью и сестрой, пела, пока не превратилась в пустую скорлупку, где жил только ее голос, и все они, все вместе, горестно оплакивали своих павших.

К концу третьего дня самые смелые из скгаро под покровом темноты вернулись в деревню за припасами и чтобы поискать раненых. Нашли только одного – Дарвека, резчика, который потерял два пальца, но в остальном еще мог владеть руками.

Еще четыре дня племя голодало. Вермунд ни разу не шелохнулся: если бы не клубы дыма, время от времени вылетавшие из ноздрей, можно было бы подумать, что он мертв. И тем не менее племя подготовилось к встрече с драконом. По указаниям Арвога они делали копья из молодых деревьев и стрелы из кизила, варили кожу на доспехи, точили клинки. Илгра с жаром взялась за приготовления к войне – она решила сделать все, что в ее силах, чтобы одолеть древнего червя.

Ибо херндал решили: племя останется здесь, долина принадлежит им, а Вермунд – незваный гость и заслуживает смерти. Все, чем они владели, лежало на этом узком горном плато под сенью Кулкараса. Кроме того, вздумай они уйти, то очень скоро оказались бы на землях других племен, а скгаро были сейчас слишком малочисленны и ослаблены, чтобы надеяться завоевать себе новые угодья.

И Вермунда они тоже не надеялись победить в открытом бою. Но вокруг очага шли долгие разговоры о ловушках и засадах, и в сердцах постепенно разгоралась бесшабашная вера в себя. Все сходились в одном: лучший способ одолеть дракона – подняться на Кулкарас и убить змея, пока он спит, вонзив копье ему в глаз.

Но сначала следовало позаботиться о мертвых. Без должных почестей их души не найдут покоя, и никто из скгаро не хотел навлечь на себя проклятие тех, кого истребил Вермунд. Двигал ими не только страх, но и печаль и уважение.

– Надо действовать быстро, – говорил Арвог, – чтобы напасть на Вермунда, пока он не пробудился.

Тогда Илгра решила пойти вместе с отрядом, который отправился собирать тела. Мысль о том, что останки отца – если от него вообще что-то осталось – лежат под открытым небом, где их глодают звери и клюют птицы, была невыносима. Эту чудовищную ситуацию нужно было срочно исправить.

Среди запасов оружия она выбрала копье, омыла наконечник своей кровью и дала ему имя Горгот, или Отмщение.

Мать возражала, говорила, что Илгра еще слишком молода.

– Ты еще не достигла возраста своих первых ожтрим, еще не прошла испытания. Погоди, оставь это тем, кто уже доказал свою силу.

Но Илгра не подчинилась.

– Нет. У меня уже выросли рога. Я не стану прятаться за чужими спинами, я буду с теми, кто идет вперед.

И она ушла от матери и встала у очага бок о бок с воинами Арвога. Они не прогнали ее, а приняли в свои ряды, потому что их осталось слишком мало, и каждый, кто желал помочь, был на счету.

Утром восьмого дня Илгра вместе с Арвогом и остальными воинами прокрались к развалинам деревни. Пожары в полях и у подножия гор угасли, оставив после себя черную обугленную землю. Немногие жилища уцелели, да и то – где просто сорвана кровля, а где рухнула стена или провалилась крыша, и повсюду лежит сажа и мерзко воняет дымом.

Найти своих мертвых среди опустошения было непросто. Помогая друг другу, они разгребали щебень и раскапывали утоптанную землю и совершили много печальных открытий. Часто лишь капля крови и обломок кости – вот все, что осталось от их любимых и близких после того, как кровожадный дракон утолил свой ненасытный голод. Иной раз нелегко было понять, чьи это останки, и Арвог велел сложить их посреди деревни, где соорудили достойный погребальный костер.

Илгра полдня трудилась наравне с остальными, не проронив ни слова, лишь время от времени отвечая на вопросы или выполняя приказы. Когда наконец все присели отдохнуть, она отдыхать не стала, а пошла к развалинам своего родного жилища.

Там, среди опаленных балок, Илгра нашла все, что осталось от отца: черное скрюченное тело, высохшее, обугленное дыханием дракона. Сердце ей пронзили горе и ярость, одинаково сильные и одинаково мучительные. Она рухнула на колени и заплакала.

Всю ее жизнь, сколько Илгра себя помнила, отец оберегал семью. Но в решающий момент, когда явилось мерзкое чудовище, она не сумела сберечь его самого. Этой ошибки никогда не исправить, она будет терзаться ею до конца своих дней.

Отцовский левый рог, хоть и был опален и черен, все же уцелел. Когда вернулись силы, Илгра срезала его с головы, вознося молитвы богам в надежде, что они облегчат отцу загробную жизнь.

Потом она подняла труп и отнесла его к погребальному костру. Илгра не скоро забудет тяжесть отцовского тела у себя в руках.

Скорбные поиски продолжались до позднего вечера, пока Илгра и остальные воины не уверились, что все до единого останки сородичей найдены и с почтением сложены на костер. Потом провели все положенные обряды, и Арвог поднес зажженный факел к груде дров.

Такие похороны устраивались только для самых храбрых воинов. Погибшие воистину были воинами, даже самые юные из них. Ненавистный дракон истребил их в жестоком бою. Они заслуживали таких же почестей, каких удостаиваются те Рогатые, кто погиб в набегах, борьбе или иных попытках покрыть славой свое имя.

Когда костер разгорелся, Арвог вышел вперед, прочистил горло, поднял глаза на великую гору Кулкарас – с Вермундом на вершине – и издал громогласный рев, эхом прокатившийся по всей долине. Остальные воины поддержали его, и Илгра тоже, и все они стояли, глядя на гору, и, надрывая глотки, слали проклятия дракону. Это было беспомощно и глупо, они рисковали навлечь на себя гнев дракона, но не боялись его.

Этот крик спугнул с деревьев стаю воронов. А Вермунд если и услыхал его, то не подал виду. Он и не догадывался о том, что происходит на дне долины. Хуже того – ему не было до этого никакого дела.

Отряд стоял на страже вокруг костра, пока угли не прогорели дотла. А когда наступила ночь, воины разбили лагерь прямо на холодной земле. Илгре не спалось, и она стояла на часах возле скорбного пепелища, сжимая копье и сверля глазами полоску непроглядной тьмы, свернувшуюся на вершине Кулкараса.

* * *

В небе еще мерцали звезды, а над восточными горами едва пробивались серые лучи света, когда Арвог и шестеро воинов отправились на Кулкарас убивать дракона Вермунда.

Илгра умоляла взять ее с собой, утолить жажду мести. Но Арвог отказал – мол, она еще слишком молода, слишком неопытна.

– У нас не будет другого случая застать дракона врасплох.

Он был прав, и от этого Илгре стало еще больнее.

Потом Арвог добавил:

– Не переживай, Илгра. Если будет на то воля Сварвока, ты нынче получишь свою долю крови. Все племя получит.

Илгра смирилась с трудом. Хоть она и молода, и не прошла испытаний, однако в груди ее пылал гнев и она чувствовала, что если не по росту, то уж по духу точно могла бы сравниться с самыми могучими из Рогатых.

Арвог возглавил отряд, и семеро воинов двинулись в путь. Илгра и остальные молча смотрели вслед маленькому отряду, стоя рядом с высокой грудой углей от погребального костра.

Все согласились, что лучшее время для атаки на Вермунда – полдень. Драконы, подобно огромным горным кошкам, охотятся обычно ранним утром и поздним вечером. А когда солнце стоит высоко, Вермунд, скорее всего, крепко спит и поэтому наиболее уязвим – если дракона таких размеров вообще можно назвать уязвимым.

Кулкарас – гора внушительная, и достичь вершины – задача нелегкая даже для таких сильных и закаленных воинов, как Рогатые из племени скгаро. Тропа была неверная, полная крутых подъемов, узких карнизов, обрывистых склонов с каменистыми россыпями. Мало кто из скгаро отваживался посягнуть на корону высокого Кулкараса, разве что ради почестей или из-за полного безумия. За всю свою жизнь Илгра помнила только одну такую попытку, ее совершил молодой воин по имени Налвог, который не смог доказать свою мужественность силой оружия и потому искал другие подвиги. Но Налвог не сумел совершить задуманное и, пристыженный, покинул родную долину. И больше его не видели.

В мучительном ожидании Илгра и ее соплеменники обыскивали обгорелые обломки в поисках ценных инструментов и уцелевших пожитков. День был холодный и пасмурный, время от времени налетал шквалистый ветер с дождем.

Илгра сидела на корточках под кухонным навесом. Холод пронизывал до костей. Она плотнее запахнула на плечах плащ из волчьей шкуры и вновь устремила взгляд на Кулкарас и устроившегося на вершине Вермунда. Но нигде не было видно Арвога с его отрядом, не доносилось ни криков, ни лязга оружия.

Время шло.

Ближе к полудню один из спутников Илгры, Яржек, заявил, что с вершины долетел какой-то звук – то ли крик, то ли грохот. Но больше никто в разрушенной деревне ничего не услышал, и Илгра не знала, верить или нет. Вскоре она заметила вроде как облачко дыма, поднявшееся с Кулкараса, но, приглядевшись, решила, что это, наверное, тучка, принесенная ветром.

Когда солнце начало клониться к зубчатому горизонту, стало ясно, что отряд Арвога либо где-то задержался, либо не сумел исполнить задуманное.

Илгра и остальные совсем пали духом. Они собрались у остатков погребального костра и сели, ссутулившись и ничего не говоря. А над долиной медленно сгущались сумерки.

Когда тонкий полумесяц выглянул из-за гор, послышались шаги. По тропе с Кулкараса спускались четверо из семерых отправившихся в путь. Все были покрыты грязью и кровью, и вид у них был усталый, разбитый и голодный. Арвог и еще один Избранный несли воина, у которого, кажется, была сломана нога, а у самого Арвога на лбу зияла глубокая царапина.

Царапина Илгре понравилась. Она очень шла могучему воину.

– Что случилось? – спросила Илгра.

Положив на землю раненого товарища, Арвог ответил:

– Дракон нас услышал. То ли услышал, то ли учуял – не знаю. Но когда мы подошли, он поднял хвост и обрушил его на нас. Мы четверо едва уцелели. А остальные… – Он покачал головой. – Мы так и не смогли добраться до их тел.

Илгра горестно склонила голову, скорбя об их гибели. Надеялась, что их духи рано или поздно найдут дорогу к загробной жизни.

Убитые горем, остатки боевого отряда в темноте, под проливным дождем двинулись в обратный путь. Вернувшись в жилище Зжара, Арвог подробно рассказал сородичам о неудачном походе, и херндал решили: они не станут больше тревожить Вермунда Лютого, пока не родится более успешный замысел того, как избавиться от хитрого старого змея.

Илгре не понравилось это решение, но поскольку ничего другого предложить она не могла, то держала язык за зубами.

Самая старая из херндал, Эльга Девять Пальцев, сказала:

– Нам еще повезло, что Вермунд не разозлился и не спустился сюда к нам. Но успокаиваться рано. У драконов долгая память и нескорое прощение. Это всем известно.

И племя согласилось.

Еще позже, сидя с матерью с сестрой, Илгра передала им рог, срезанный с отцовской головы. Она, как старшая наследница, имела полное право оставить этот рог себе, и потому Ихана коснулась его и сказала:

– Я рада, что ты сделала так.

И Илгра увидела у нее в глазах слезы и поняла всю глубину горя сестры, и было оно не меньшим, чем ее собственное.

* * *

Дни шли за днями. Рогатые, как могли, старались не обращать внимания на дракона, угнездившегося на вершине Кулкараса. Они выслеживали и ловили скот, выживший после нападения. Спасали семена и припасы, какие могли. И один за другим те из скгаро, чьи жилища сохранились настолько, чтобы хоть как-то укрывать от непогоды, возвращались в деревню.

Отец Илгры был хорошим охотником и сказителем правды среди Избранных – весьма высокое положение. После его гибели и разрушения жилища Илгре с семьей ничего не оставалось, кроме как переселиться в жилище Баржки – брата матери, весьма схожего с ней видом и характером.

Илгру уязвляло, что они вынуждены зависеть от щедрот Баржки. Но делать было нечего, а иначе им пришлось бы поселиться у Зжара, от которого всегда воняло рыбой.

Вечерами, когда дела заканчивались, Илгра шла с отцовским рогом к ручью и погружала его в быстрый поток. Когда костный мозг размягчился, она выскребла его и долго скоблила рог изнутри горячими камнями, пока он не стал тонким и гладким, как скорлупа. Тогда она дала рогу имя Дарвек, сделала мундштук из толстой медвежьей кости, нацарапала на раструбе извилистый узор семейной истории и напоследок обвязала кожаной тесьмой.

Когда работа была закончена, сердце Илгры наполнилось ожиданием чуда. Она поднесла мундштук к губам и подула что было сил. Рог бронзово загудел, громко и утробно, предостерегая всех, кто осмелится выступить против нее. В этом звуке Илгра услышала эхо отцовского голоса, и на глаза ее навернулись слезы печальной радости.

Через две недели после кровавого налета Вермунда в деревню с юга пришел странствующий шаман. Он был низкоросл, но широк и крепок, а рога над ушами закручивались дважды. Звали его Улкро, и у него был посох, испещренный рунами и с одним-единственным сапфиром, крупным, как большой палец, в гнезде узловатой древесины. Он объявил, что слышал о Вермунде и что только он, Улкро, способен убить дракона.

Илгра слушала его с сожалением: именно она, и никто другой, должна убить Вермунда Лютого. Но мысль эта была самолюбивая, и она не стала ее высказывать. Шаман ее напугал – провел своим посохом сквозь огонь в очаге и заставил пламя плясать по команде. Илгра не понимала магии. Она верила только в кости и мускулы, а не в слова и зелья.

Наутро Улкро вызвался подняться на Кулкарас и сразиться с драконом. Проводить его вышло все племя – безмолвные, с суровыми глазами и лицами, с которых печаль стерла последние следы радости и надежды. Зато Улкро в ответ на их молчание сыпал шутками, язвил, показывал магические фокусы. В довершение он выпустил из своего посоха огненную молнию, она ударила в молодое деревце, расщепила его и повалила наземь. После этого Рогатые наконец нарушили молчание и в полный голос разразились боевым кличем. Шаман удалился.

Вечером, когда солнце опустилось к горным вершинам и долину укутали фиолетовые тени, Илгра услышала рев древнего змея. Ее обуял страх, и она выскочила во двор, а за ней и семейство. Все племя скгаро тоже высыпало из жилищ.

Высоко над Кулкарасом исполинский дракон распростер угольно-черные крылья и поднялся на дыбы на фоне янтарного неба. Голова его была увенчана вспышками света, из пасти вырывался огонь, и весь он трепетал, словно боевое знамя на жестоком ветру. Вокруг змея сгрудились тени, до предела неестественные, со склонов Кулкараса срывались каменные плиты, падали и разбивались, сшибая деревья.

Что бы ни говорили о шамане Улкро, он не был ни трусом, ни слабаком и хорошо владел магией. Битва разгорелась жестокая и свирепая. Потом среди деревьев прозвучал тоскливый клич птицы смерти, и над Кулкарасом вспыхнул багровый свет; яркий, как маяк, он пронзил сгущавшиеся облака и разбился о небо, а через мгновение погас. Вермунд испустил победный рев, а потом все стихло. Совсем стихло.

При первых лучах зари Илгра с другими воинами вышла наружу, боясь узреть то, что натворил Улкро. Они устремили взгляды на север, и там, на вершине Кулкараса, на зубчатых скалах по-прежнему темнела чешуйчатая туша Вермунда. Ночные события, по-видимому, не причинили ему особого вреда.

В Илгру впилась серая пиявка безнадежности, она посмотрела на Горгот, свое копье, и спросила себя, сумеет ли она хоть когда-нибудь одолеть дракона Вермунда. Но не в ее характере было сдаваться. Илгра – дочь своего отца. И она поклялась его именем, что рано или поздно отомстит.

* * *

Своей вылазкой Улкро доказал две вещи. Во-первых, Вермунд и дальше намерен дремать на вершине Кулкараса, переваривая трапезу. Во-вторых, дракон столь же неуязвим против магии, как и против мечей, копий, топоров и стрел.

Осознание этого не добавило радости племени скгаро. Возникла мысль сплести утяжеленные сети и опутать Вермунду крылья, но лето уже повернуло на осень, и надо было сделать очень многое, чтобы пережить суровую зиму в горах.

Поэтому скгаро на время отложили свои размышления об убийстве дракона и, хоть и знали, что идут на риск, занялись перестройкой деревни. На этот раз строили не столько из дерева, сколько из камней, и работа оказалась утомительной для мужчин – им больше нравилось охотиться, ходить в набеги или бороться друг с другом, выясняя, кто сильней. Однако они трудились не покладая рук, и новые жилища вырастали одно за другим.

Помимо этого, скгаро выкопали потайные норы в подножиях холмов и наполнили их провиантом. Им до глубины души претила мысль о том, чтобы прятаться, подобно жалкой дичи, – Рогатые никогда и ни перед кем не склонялись, – однако к этому вынуждала необходимость. Дети должны остаться в живых, и надо сохранить семена для посевов будущего года.

И они непрестанно, денно и нощно, следили за Кулкарасом. Если Вермунд решит спуститься, в этот раз они будут предупреждены вовремя.

Илгра много раз стояла на часах. Все свободное время – когда не надо было обтесывать камни, пропалывать скудные огороды, пасти стада и выполнять множество других работ – она уделяла тренировкам с копьем, училась искусству боя у Арвога и других воинов. Рогатых это не удивляло – у них было в обычае то, что женщины вместе с мужчинами учатся владеть оружием. Они народ воинственный. Но Илгра тренировалась с куда большим усердием, чем остальные. Она, к неодобрению матери, забросила искусство очага и домашнего хозяйства, целыми днями состязалась с мужчинами и достигла такого мастерства, что в бою не уступала никому, кроме самых сильных воинов.

Так прошел год. При помощи сородичей Илгра и ее семья достроили новое жилище и превратили его во вполне достойное укрытие от непогоды. А Вермунд все так же возлежал на Кулкарасе, погруженный в сытую спячку. Временами с горы доносился рокот – это змей ворочался или храпел, обрушивая лавины льда и снега, а иногда, если он дышал тяжелее обычного, изнанка облаков окрашивалась отблесками пламени.

И разумеется, молодые мужчины стали искать славы – они поднимались на Кулкарас и состязались в том, кто ближе подберется к дракону, не разбудив его. Старухи херндал не одобряли эту затею, но их никто не слушался.

Поначалу их бесшабашные набеги тревожили Илгру. Но потом она решила, что они пойдут ей на пользу – Вермунд мало-помалу привыкнет к появлению нежданных гостей. Если он вообще замечает их. Рассказы тех, кто добирался до вершины Кулкараса, давали ей представление о том, как совершить задуманное. Она с жадным любопытством выслушивала каждого воина, вернувшегося с горы, и в уме рисовала себе путь, воображала, как подкрадывается к змею…

Самым отважным из воинов удалось подобраться к крыльям Вермунда на расстояние броска камня. Дальше тянулась полоса гранитного щебня, и пересечь ее бесшумно было невозможно. Ни один из Рогатых, даже самые хвастливые, не стал и пытаться.

Илгра решила: она не рискнет подниматься на Кулкарас, пока не обретет уверенность, что сумеет убить лютого Вермунда. Поэтому она готовилась и ждала.

Однако покой не мог быть долгим. Все племя знало это, и все жили с гнетущим чувством ожидания беды.

* * *

С первым снегом давно ожидаемый кошмар стал явью: Вермунд проснулся, испустил грозный крик, расправил крылья и поднялся в воздух. Медленно покружил над сверкающими пиками Кулкараса и спикировал в долину, с шелестом рассекая воздух.

Скгаро бросились врассыпную. Илгра тоже, схватив одной рукой Ихану, другой – Горгот, а мать спешила вдогонку. Они забились в свои норы и сидели там, съежившись, пока дракон рыскал среди жилищ и загонов. На этот раз никто не пытался нападать на Вермунда; воины проклинали его и размахивали оружием, но так и не осмелились выйти из укрытия.

Древний чешуйчатый змей полз по долине, сжирая и оленей, и овец, и всю скотину на своем пути. Однако по сравнению с тем, что было в первый раз, истребил он немного и поджег лишь одно небольшое поле у ручья.

Потом Вермунд удовлетворенно облизался языком, бахромчатым, как у кошки, поднялся в воздух, описал несколько ленивых кругов и опять угнездился на Кулкарасе. Выплюнул облачко дыма, прикрыл морду хвостом и сонно опустил веки.

Илгра выползла из норы и не поверила своим глазам. Никто из племени не пострадал, а скота погибло не так уж много – во всяком случае, от такого убытка голод зимой не грозил.

Херндал посоветовались, потом Эльга кивнула и сказала:

– Мы сможем это пережить.

Так оно и случилось. Илгре не нравилось терпеть лишения, никому из скгаро это было не по вкусу, но уж лучше жить так, чем погибнуть в зубах дракона.

Зима сменилась весной, весна – летом, а лето – опять зимой. Племя охотилось, выращивало хлеб, играло свадьбы и снова стало сильным. Высоко над ними на вершине Кулкараса чернел дракон, неизбывная угроза, которую часто видели, много о ней говорили, но редко сталкивались напрямую. И постепенно свыклись с его присутствием. Скгаро стали видеть в драконе скорее деталь пейзажа, нежели живое существо. Для них он стал словно сила природы – метель или чума, которая может налететь неожиданно, но по большей части о ней и не вспоминают.

Если спросить скгаро, они бы заявили, что по-прежнему мечтают уничтожить дракона, и по вечерам они частенько плели канаты для той самой давно обсуждаемой сети. Но дело продвигалось медленно, а сеть нужна была огромная, поэтому затея так и осталась несбывшейся.

И верно, дракон изредка пробуждался, слетал вниз в вихре огня и ярости, пожирал скот, а если у кого-нибудь из племени хватало глупости противостоять ему, то съедал и его тоже. И все-таки атаки Вермунда не были главным в жизни скгаро. По-прежнему надо было рубить дрова. Охранять стада от волков, медведей и остроглазых горных кошек. Ухаживать за посевами. Повседневные дела выдвинулись на первое место в их непростой жизни.

Илгре это очень не нравилось. Всеобщее умиротворение ранило ее, кровь звала к отмщению, и каждый миг промедления причинял боль. Хуже того, кое-кто в племени стал говорить о Вермунде в почтительных тонах, как будто он достоин уважения. Перегоняя скот с одного пастбища на другое, Илгра не раз видела у подножия Кулкараса маленькие башенки из камней с подношениями кровожадному змею. Она их нещадно рушила. Знай она, кто их возвел, избила бы Горготом с головы до пят.

Илгра постоянно тренировалась, и ее сила и мастерство росли день ото дня. Учебные поединки с Арвогом вряд ли могли подготовить ее к схватке с драконом, зато укрепляли уверенность в своих силах.

День, когда появились ожтрим, наступил в конце зимы, и пришло время испытаний на взрослость, в которых Илгре предстояло сразиться со всем племенем и доказать свою храбрость. Невзирая на страх, она вела себя уверенно и продержалась до конца, после чего старейшины объявили ее полноправным воином племени скгаро.

Но испытания были тяжелыми. Так оно и должно быть. Лишь через семь дней Илгра набралась сил выйти из жилища, а раны на груди зажили три месяца спустя. Илгра носила шрамы с гордостью, как символ славы, и жалела, что отец не может их увидеть – он бы гордился своей дочерью. За все время испытания она ни разу не вскрикнула. Ни разу.

Когда испытания были пройдены и ее мастерство во владении Горготом практически достигло совершенства, пришло время воплощать намерения в дело. Тем не менее Илгра выждала еще немного, пока зима не пошла к концу и снежная шапка на голове Кулкараса не стаяла. И вот однажды вечером, когда воздух был ласков, а поля зазеленели, она наполнила сумку мазями от ожогов, ягодами, сыром и полосками сушеного мяса. Еще раз наточила Горгот – так, чтобы он одним касанием перерубал прядь волос, вычистила кожаные доспехи и смазала их так, что они ярко заблестели в отсветах домашнего очага.

Она ничего не сказала о своих замыслах ни матери, ни сестре, только поцеловала их в лоб и легла спать.

А когда в серых предрассветных сумерках запели первые птицы, Илгра встала, выскользнула из жилища и в утренней прохладе повернулась к Кулкарасу.

Она неслышно прокралась через деревню, и никто не заметил ее ухода, даже Ражаг, стоявший на часах. Дойдя до опушки леса, Илгра ускорила шаг. Она направлялась к каменистому гребню, по которому сумеет подняться на склон Кулкараса. Именно этим путем шел шаман Улкро, и Илгра в память о нем на миг остановилась.

И все-таки волнение в ее сердце все нарастало, но она шла легкой походкой, радуясь, что наконец-то взялась за дело.

Несмотря на неудачу, которую потерпели Улкро и военный отряд Арвога, Илгра была уверена, что преуспеет там, где им не удалось. Причина ее уверенности была проста: она не собиралась сражаться с Вермундом в открытом бою. Илгра была готова рискнуть жизнью ради отмщения, но не намеревалась впустую расставаться с нею в безнадежной затее. И еще она уверилась, что отряд Арвога не достиг своей цели потому, что семеро воинов на каменистой россыпи производили слишком много шума. Одинокие парни, поднимавшиеся на Кулкарас, умудрялись приблизиться к Вермунду, не привлекая его внимания. Поэтому Илгра считала, что сумеет это повторить. В одиночку она будет идти так тихо, как никогда не сумеет ни одна группа Рогатых, и к тому же у нее были и другие средства маскировки…

После этого надо будет лишь один раз ударить Вермунда под бронированное веко, и дракону придет конец. Удар должен быть сильным, чтобы копье проникло глубоко в мозг, но Илгра не сомневалась, что достигнет цели, – ее руку будет вести память о погибшем отце.

Она дошла до ручейка, струившегося по мшистой долине, и остановилась наполнить бурдюки. Погрузила их в ледяную воду, глубоко вздохнула, наслаждаясь свежим запахом ручья и мирным журчанием воды на каменистых перекатах. Ибо знала: может быть, в последний раз ей дано вкусить эту простую радость.

Илгра двинулась дальше, сквозь кусты и колючки, по склонам и гребням, через ущелья и перевалы, пока деревня далеко внизу не съежилась в кучку домов, крошечных, как детские игрушки. Дорогу часто преграждали каменные скалы, и приходилось карабкаться, нащупывая неверные выступы, зная, что если рука соскользнет, то Илгре грозит гибель. Солнце весь день жарко палило, жгучий пот струился по лбу и заливал глаза. На ходу она ела, но понемногу, чтобы сытый живот не замедлял движения.

Склоны Кулкараса были так отвесны, что почти на всем пути могучая гора скрывала Вермунда из виду. Было, однако, слышно, как древний змей храпит и порыкивает во сне, а когда он шевелился, гора стонала и с деревьев испуганно вспархивали птицы.

В конце концов Вермунд появился во всей своей красе. Сначала со склона Кулкараса свесился кончик хвоста, огромный, черный и зубчатый, как горный утес. Потом складка крыла – толще любой самой толстой шкуры, пронизанная пульсирующими венами толщиной с ногу Илгры. И наконец – исполинские белые когти на передней лапе, кривые, зубчатые, как пила, с хищными острыми кончиками. А над ними – клиновидная драконья голова, частично прикрытая хвостом. Тяжелый кисло-мускусный запах змея напоминал о пещере огромной кошки. Запах предостерегающий, запах пожирателя плоти.

Увидев Вермунда издалека, Илгра остановилась и выполнила последние приготовления. Обвязала ноги тряпками, чтобы не выдать себя нечаянными звуками. Полила водой рыхлую землю и измазалась в грязи, чтобы отбить свой запах. Если бы она охотилась на оленя, то натерлась бы сосновой хвоей или можжевельником, но здесь, высоко в горах, росли только мох и лишайники. Напоследок она натерла кожу шерстяной тряпкой, которая долго висела над очагом, чтобы пропитаться запахом дыма. Дракон часто извергает дым из ноздрей и наверняка давно перестал чувствовать его запах.

Потом Илгра набралась храбрости и полезла дальше, только еще медленнее и осторожнее, чем прежде.

Через некоторое время она отчетливо увидела перед собой голову древнего исполинского змея и застыла в ужасе, а сердце, наоборот, ускорило бег. Она увидела между веками Вермунда красноватую щель и поняла, что дракон спит, держа бронированный глаз приоткрытым. Илгра внимательно рассмотрела горную вершину, где породы сильно растрескались и расслоились на каменные плиты. Их поверхность исполосовали глубокие царапины, среди обломков была рассыпана чешуя размером в две ее ладони, а в тенистых впадинах лежали заплатки нерастаявшего снега. Возле сложенного крыла виднелся плоский валун, испещренный знаками воинов, достигших вершины.

Осторожно, чтобы не потревожить камни и чешуйки, Илгра обогнула дракона, стараясь, чтобы между нею и багровым глазом всегда находилась каменная плита. Если удастся подкрасться поближе, она ударит прежде, чем дракон успеет отозваться. И даже если он не погибнет с первого удара, то все равно ослепнет на один глаз, и справиться с ним станет намного легче.

Илгра одними губами произнесла молитву отцу и Рахне, царице богов, и они послали ей храбрости.

Воздух был такой разреженный, что Илгра дышала и не могла надышаться. Сила тревожного ожидания ускорила пульс. Каждый мускул натянулся, как струна, готовый к действию. От нервной дрожи шаги стали нетвердыми. Илгра ощутила, как внутри разгорается горячка боевой ярости – великое благо и проклятье ее народа, – и оскалила зубы в хищном торжестве.

Добрый час ушел на то, чтобы под прикрытием каменных плит и обломков скал подобраться к огромной голове Вермунда на расстояние удара. Она долго сидела на корточках, дожидаясь, пока успокоится дыхание и соберется боевой дух. Если она погибнет, смерть будет славная, и еще много поколений сородичей будут воспевать ее имя. Илгра тронула рог отца, висевший на боку. Захотелось подуть в него, но нельзя – исчезло бы преимущество внезапности. А на него возлагалась вся надежда на успех.

Илгра глубоко вздохнула, выскочила из-за плиты и с копьем наперевес помчалась к дракону. Три быстрых шага – и острый наконечник метнулся к узкой багровой щели между веками спящего Вермунда.

Дракон мигнул.

С громким стуком копье ударилось о бронированное драконье веко и разбилось. Обломок вонзился в ладонь, и рука онемела от боли. Илгра застыла, словно налетев на стену. В первый миг от неожиданности она не могла шевельнуться.

Веко приподнялось. На Илгру глянул пылающий глаз в красной кайме. Черная скважина зрачка была огромна – казалось, в нее можно войти. Этот глаз заполнил собой небо, поработил все ее существо, пригвоздил к месту реально ощутимой силой. Потом ее окутал разум дракона, и Илгра сжалась под необъятной, непостижимой силой его рассудка. Она не ощутила в древнем змее ни удивления, ни гнева, ни даже насмешки, лишь самую обидную реакцию – безразличие.

Перед всепожирающей силой Вермунда ее самоощущение дрогнуло и заколебалось. Мир покачнулся, тьма оскалилась в голодной ухмылке, и все, что она знала, и все, кем она была, стало незначительным, как пылинка, плывущая в бескрайней пустоте…

Злость помогла Илгре освободиться из смертельных тисков драконьего разума, она попятилась и ухватилась за отцовский рог. Она могла бы вытерпеть от змея многое, но только не безразличие! Ну уж нет! Даже если это будет последним поступком в ее жизни, она пробудит Вермунда от этой апатии, вынудит ответить как равной, заставит отнестись к ней с уважением. Уж этого-то она и ее племя более чем достойны!

Илгра поднесла рог к губам, готовая озвучить всю свою ярость, как вдруг каменная россыпь подвела ее. Нога подвернулась, и она кубарем покатилась по голому склону с высоты гордого Кулкараса.

Она замахала руками и выронила сломанный Горгот. Не найдя, за что ухватиться, прижала рог к животу и не выпускала, а небо и земля кружились, словно обезумевшее колесо. Сначала под ней раскалывался обледенелый снег, потом трещали кусты и ветки, и наконец – с толчком таким сильным, что мир побелел и из глаз посыпались искры, – Илгра врезалась в скрученный ствол покореженной ветром сосны.

Шкура у Илгры, как и у всех Рогатых, была толстая, как у зимнего кабана. Она защитила от множества ран, но не смогла защитить от самого худшего. Когда судорожное дыхание восстановилось, Илгра осмелилась шевельнуться и вскрикнула от боли: нога, кажется, сломана.

И копья нигде не видно.

Она долго лежала, потеряв надежду, глядя на высокую гору, ожидая, что змей вот-вот спустится по склону Кулкараса и сожрет ее. А Илгра не могла ни дать отпор, ни спрятаться, поэтому сделала самое разумное, что только могла: осталась лежать, сберегая силы.

Но Вермунд так и не появился. Похоже, дракону не было до нее никакого дела. Понимание этого тяготило Илгру не меньше, чем сломанная нога. Как такое может быть, что дракон, который имеет так много власти над жизнью всех скгаро – больше того, над жизнью и смертью, – обращает на них внимания не больше, чем на копошащихся мышей?

Илгра с рычанием привстала, хотя на это ушли почти все силы. Уцепилась за дерево, как утопающий за тоненькую соломинку, и подождала, пока боль в ноге хоть немного утихнет. Проверила, на месте ли отцовский рог, ремешок от которого до сих пор был зажат в кулаке, и обрадовалась: он цел и невредим.

Собравшись в путь, Илгра заметила в кустах яркий голубой блеск. Она встала на четвереньки и подползла ближе, хоть при каждом касании земли ногу пронзала боль. Раздвинула руками кусты и там, среди узловатых стеблей, увидела посох шамана Улкро.

Ее обуяло любопытство. Древесина посоха ничуть не пострадала от сурового климата здешних гор. Тогда Илгра взяла посох и, держа его перед собой, решила: если не получается одолеть Вермунда честной силой мускулов, то она его одолеет бесчестными средствами – магией, заклинаниями и чарами. Эта мысль испугала ее, но Илгра была не из тех, кто позволяет страху брать над собой верх.

Она дала посоху такое же имя, какое носило копье: Горгот, или Отмщение.

Она снова подползла к сосне, подобрала толстую ветку и, оторвав полоску ткани от туники, привязала к сломанной ноге. Опираясь на посох, как на костыль, начала долгий обратный спуск с Кулкараса в долину.

Путешествие было мучительным. Каждый шаг отдавался болью. Очень скоро пересохло в горле, а от голода подвело живот, потому что в падении Илгра потеряла и еду, и воду.

Она часто останавливалась, давая ноге отдохнуть, и только в глубоких сумерках впереди, среди ветвей, забрезжил оранжевый огонек первого жилища. Манящий и приветливый, он обещал тепло, защиту и добрую еду.

Арвог и Моктар нашли ее прежде, чем она добралась до жилища. Они приветствовали ее радостными криками, с удивлением разглядывали посох у нее в руках. Они ждали ее с самого утра. Как объяснил Арвог, когда утром стало известно, что она ушла, им быстро удалось найти ее следы и пройти по ним до подножия Кулкараса. Никто не осмеливался идти дальше, потому что все боялись Вермунда. Однако выставили часовых в надежде, что она вернется.

– Твоя мать сильно беспокоится, – сказал Арвог своим низким раскатистым голосом.

Илгра кивнула. Ничего другого она и не ожидала.

Ее отнесли домой. Там мать и сестра стали хлопотать над ней с такой заботой, перед которой бы не устоял даже Вермунд, как бы зол он ни был. И все-таки, несмотря на вздохи и упреки, Илгра чувствовала, что мать ею гордится: то, что сделала ее старшая дочь, было подвигом, достойным самых храбрых воинов. И хоть ей не удалось убить дракона, она раздобыла великое сокровище – посох Улкро.

Ихана, кажется, тоже гордилась сестрой. Она сказала:

– Когда у меня вырастут рога, я тоже пойду с тобой, Илгра-сестра. Ты сделала то, на что я еще не способна, и я рада за тебя.

Потом заговорила мать:

– Ты ведь закончила? Выполнила свой долг чести. И больше не станешь делать глупостей.

Но Илгра осталась недовольна. Пока Вермунд жив, она не будет знать покоя. Только кровь дракона утолит ее жажду отмщения. Она хотела сказать это, но пришла целительница, положив конец разговору.

Между челюстями Илгре вложили кожаный ремень, она закусила его, и ей выпрямили ногу и вправили сломанную кость. Она не издала ни звука, только смотрела в потолок и думала о посохе и обо всем, чему предстоит научиться. Ибо Илгра была молода и неустрашима.

* * *

Нога срасталась плохо. Илгра еще сильнее повредила ее, пока спускалась с Кулкараса, и кость сместилась вбок. Поэтому одна нога стала короче другой, и с тех пор Илгра прихрамывала. Было очень больно, особенно в сырую холодную погоду и после долгой ходьбы, но она, как обычно, делала все, что хотела, не обращая внимания на хворобу.

И все же было ясно: ее дни как воина сочтены. Илгра нетвердо держалась на ногах, и если враг ударит по больной лодыжке, та, скорее всего, подкосится и может сломаться опять.

Понимание этого было как горькая пилюля. Илгра ловила себя на том, что мысли бродят непривычными путями, темными и запутанными. Временами она вспоминала, каково было в тисках Вермундова разума, и мир становился темным и уплывал далеко-далеко, и приходилось садиться и дожидаться, пока наваждение пройдет.

Несмотря на сломанную ногу, Илгра выросла еще выше. К осени стало ясно, что она Избранная, каким был и отец, и мужчины один за другим начинали за ней ухаживать. Самых настойчивых она била Горготом по голове и плечам, прогоняя прочь. Ибо племя боялось посоха и скрытой в нем магии.

Мать и сестра не одобряли этого, но у Илгры не было желания находить себе спутника. Это только отвлечет от главной цели. Она, правда, никому ничего не рассказала о своих намерениях, заявила лишь, что ни один из мужчин не совершил достаточно подвигов, чтобы завоевать ее расположение. И семья на время успокоилась.

Все свободные часы Илгра тратила на изучение посоха, старалась раскрыть его секреты, но ни одна из попыток не принесла результата. Она не умела колдовать, и таинственные силы, вложенные в посох самим Улкро, так и оставались неразгаданными.

Из-за отсутствия успехов недовольство Илгры разгоралось еще сильнее. По ночам она долго лежала без сна, размышляя о загадке посоха. Наконец, ближе к осени, она решила, что единственная надежда на успех – найти наставника, который научит ее магии.

И удача впервые улыбнулась ей. Как только Илгра решила начать поиски, в деревню пришел еще один шаман. Звали его Карзад Каменный Кулак. Илгра показала ему посох и призналась, что хочет изучить искусство магии, но Карзад лишь презрительно фыркнул и объявил, что посох по праву ремесла будет принадлежать ему.

В ответ Илгра рассмеялась ему в лицо, а с ней и все племя. Никто из чужаков, даже шаман, не смеет указывать скгаро, какую добычу они могут оставить себе, а какую должны отдать. Тогда Карзад сцепился с ней рогами, и хохот сменился угрозами, и только после долгой борьбы и криков они пришли к решению, которое всех оставило недовольными – такими и бывают все самые хорошие решения. Они постановили отдать дело на волю случая и сыграть в магру – полный круг, три игры из трех. Если Илгра победит, Карзад возьмет ее в ученицы и обучит всем своим тайным премудростям. А если победит Карзад, Илгра отдаст ему посох, и делу конец.

Мать хоть и удивилась затее Илгры, но не стала возражать. Шаман – персона важная. Если Илгра станет шаманом, то принесет честь своей семье. Мало того, племя, у которого есть собственный чародей, благополучно переживет самую суровую зиму.

Состязание назначили на вечер. Посмотреть его возле дома Арвога собралась вся деревня. Илгра и Карзад, опустив рога, сели друг напротив друга, положив посередине плашку из полированной кости.

Они сыграли в общей сложности девять игр, ибо девять – священное число. Илгра выиграла начальную партию из трех, а Карзад – вторую. Илгра ничего другого и не ожидала. Началась третья, заключительная игра, и Илгра знала, что перевес на ее стороне. Выиграть эту партию можно было двумя путями: либо атаковать противника, либо броситься бежать и заманить его в заранее выстроенную ловушку. Карзад был слишком горд, чтобы спасаться бегством, а Илгре было не до гордости. Ее вела только одна мысль – победить. Поэтому она поддалась и таким образом выиграла.

Карзад проклинал ее последними словами, но уговор есть уговор, и он сдержал свое слово.

Едва забрезжила заря, Илгра вышла к шаману на луг возле тенистой опушки леса, и обучение началось.

* * *

Долгих шесть месяцев Илгра усердно трудилась под наставничеством Карзада. Он был жесток и не прощал ошибок, но Илгра не возражала. Она хотела учиться и была готова ради этого выйти далеко за пределы своего уютного мирка.

И она узнала много нового. Карзад научил ее правилам колдовства и древнему языку, способному изменять очертания мира согласно воле говорящего. Показал, как управлять собственными мыслями и проникать в чужой разум, как однажды проник в ее разум Вермунд. Оставшись одна, Илгра упорно заучивала имена и слова, которыми делился с ней Карзад, – слова власти, выражавшие истинную природу вещей.

Ее мать и все племя освободили Илгру от любых обязанностей, кроме самых насущных, чтобы она могла целиком посвятить себя учебе. Однако никому, даже своим родным, она не рассказывала о своей великой цели, предпочитала хранить ее в сердце.

Через три луны Карзад Каменный Кулак отправился в путь. В душе он был странником, и к тому же в его помощи нуждались многие другие племена, где не было своих шаманов. Уходя, он оставил Илгре длинный список заданий: навыки, которые нужно освоить, слова, чтобы выучить их, орудия, которые надо сделать. А также длинный список запретов – то, чего она делать не должна. Во-первых, накладывать чары, которые нарушают законы природы, во-вторых, колдовать, используя посох Улкро.

Пока его не было, Илгра усердно практиковалась. Она мечтала достичь совершенства, чтобы удивить Карзада по возвращении и быстрее достичь своей великой цели. Долго, очень долго Илгре казалось, что она бьется головой о камень, так тяжело давалось ей колдовство. Но она была упряма, и подобно тому, как рога растут очень, очень медленно, так, что день ото дня не замечаешь никаких перемен, а через несколько месяцев они становятся очевидны, так и Илгра воспринимала свое продвижение к вершинам мастерства.

Колдовство никак не укладывалось у Илгры в голове. Ей было непривычно использовать слова или мысли, чтобы достичь желаемого. Поначалу это казалось обманом. Но колдовство отнимало силы, и мера этих сил зависела от размаха ее намерений. Такая цена успокаивала Илгру, доказывала, что она по-прежнему одна из Рогатых, а не дух и не бог. Она твердо стоит обеими ногами на земле и накрепко привязана к реальному миру.

Карзад вернулся в конце сбора урожая, и Илгра показала ему, чего достигла. Если шаман и впечатлился, то все равно не сказал ни слова, лишь заставил ее работать еще усерднее, давал все больше заданий – таких, которые уводили Илгру далеко за пределы ее способностей.

И опять Карзад остался на несколько лун, а потом снова отправился в странствие. Так и проходило ученичество Илгры.

Луны складывались в сезоны, а сезоны – в года. Илгра научилась многому: узнала истинные имена оленей, и кабанов, и всех птиц и зверей в горах. И растений тоже, и больших и маленьких. Научилась разговаривать с ветром, с землей, с пламенем костра, знала, как уговорить их исполнить ее желание. Ей стали подвластны секреты железа, тайны оберегов, единения и творчества.

Когда пришло время, Карзад рассказал ей всю правду о посохе – тот уже не был посохом Улкро, а стал ее собственным. Сапфир, венчавший его, хранил в себе огромный запас силы, и сила эта билась и плескалась об острые грани своей темницы, как бурное море о берега. И если темница разрушится, море выплеснется бушующим потоком, захлестнет и уничтожит все вокруг. Но если шаман, владеющий посохом, будет мудр, он сумеет подчинить эту силу своей воле и совершит с ее помощью величайшие подвиги – такие, каких не сможет в одиночку совершить никто из простых смертных. Однако силу эту нельзя расплескивать попусту. Она – сокровище куда более ценное, чем хранящий ее камень. Эту сверкающую мощь по крупицам собирали Улкро и те, кто владели посохом прежде него, и они положили на это всю свою жизнь. Силу надо сберегать для тех редких мгновений, когда она воистину нужна, а пока они не наступят, Илгра должна вносить в эту копилку свой собственный вклад, холить и лелеять, питать мощью своего тела, взращивая запас, чтобы в свой черед передать следующему владельцу.

И Илгра поняла: сила – это наследие. Но она не намеревалась хранить ее и поэтому мучилась угрызениями совести.

Дважды она сопровождала Карзада в его путешествиях. Никогда прежде она не покидала долины скгаро, и виды незнакомых гор волновали ее, но также вселяли и тревогу. Там обитали племена, чьи обычаи были ей незнакомы, и она не раз чувствовала, что ей здесь совсем не рады. И все-таки странствия пошли на пользу – они открыли перед Илгрой истинные размеры окружающего мира. И кроме того, стократно укрепили любовь и привязанность к дому. В их долине было все, в чем нуждается племя: чистая вода, изобилие дичи, дерево и камень для строительства. Единственной бедой был Вермунд; убрать его – и в дом снова вернется счастье.

Все эти годы Вермунд то дремал, то просыпался, и невозможно было предугадать, долго ли он проспит и когда пробудится в следующий раз. Но племя постепенно свыклось с его нападениями, и они редко случались неожиданно. Надо было лишь держаться подальше и не злить дракона, и тогда была надежда остаться в живых. Бывало, кто-нибудь погибал – либо по нелепой случайности, либо попавшись злобному дракону по дороге, но это были скорее исключения, и с ними смирялись.

А вот Илгра не желала мириться, и само присутствие Вермунда было для нее как кость в горле.

В один трагический день на скгаро напали соседи – племя инвек.

Это случилось в конце лета, когда поля были изобильны, а скот нагулял жир. Инвеки напали неожиданно, в разгар солнечного дня. С криками и воем чужие воины выскочили из леса, потрясая копьями, молотами и шестами, на которых развевались знамена с семейными гербами.

Такие набеги были делом обычным. В них юноши старались показать себя и завоевать себе имя, способное привлечь подругу. По большей части набеги бывали нельзя сказать чтобы дружескими, но и не совсем уж жестокими. Кровь, конечно, лилась, но редко кто-нибудь из Рогатых расставался с жизнью.

Для инвеков набег на скгаро представлялся удачной возможностью стяжать себе львиную долю славы – племя, живущее под сенью дракона, давно завоевало себе репутацию отчаянных храбрецов.

Поэтому, услышав воинственные крики, Илгра ожидала скорее веселое развлечение, чем серьезную угрозу. Она выскочила из вновь отстроенного семейного жилища и вместе с соплеменниками принялась отбиваться от непрошеных гостей. Как обычно, верховодили мужчины, но от них не отставало и все племя. Для всех, кроме самых мелких детишек, участие в бою было делом чести. Даже самые дряхлые из херндал брались за оружие – чаще всего палки и камышовые метлы, жалившие как осы.

Замахнувшись посохом на растерявшегося инвека, Илгра с восхищением посмотрела на Арвога, который схватил самого крупного из нападавших и швырнул оземь. Потом на нее налетел еще один инвек – она ведь была Избранной, а значит, особо ценилась как добыча. Илгра стукнула его Горготом, произнесла чародейское слово – и на кончиках рогов у противника вспыхнули болотные огни. Зеленоватое пламя не обжигало, но инвек все равно заорал благим матом и в панике бросился к ручью затушить горящие рога.

Илгре стало очень весело.

В полуденном воздухе далеко разносились звуки битвы – стук дерева и лязг железа, рев и крики мужчин, ругань и возгласы женщин, ошалелое блеянье скота.

Видимо, шум был так силен, что долетел даже до далекой вершины Кулкараса. Ибо в разгар битвы Илгра услышала тревожный крик, обернулась и увидела, как Вермунд Лютый поднял голову со своей каменной подушки.

Дракон окинул взглядом долину и издал низкий, раскатистый, грозный рык, от которого с гор сошли лавины. Битва вмиг прекратилась. Рык был такой могучий, что пронизал Илгру до костей. Земля под ногами вздрогнула и заколыхалась. Звери попрятались, ручьи подернулись рябью, в воздухе стало черно от птичьих стай, выпорхнувших из леса. На вершине Кулкараса от гранитного пика откололись целые пласты снега и льда и с мягким гулом обрушились на деревья далеко внизу, ломая могучие стволы, как сухие соломинки.

Змей не мог бы выразить свою волю яснее.

Потом Вермунд опустил голову, закрыл глаза и, казалось, снова погрузился в глубокий сон.

Инвеки побледнели и сложили оружие. Без единого слова они бросились бежать туда, откуда пришли, не забрав с собой ни пленных, ни скота, ни трофеев, ни славы.

А Илгра скрестила руки на груди и впилась свирепым взглядом в далекого дракона. Он защищал не ее соплеменников, а свой личный запас продовольствия, и от этого ее ненависть не стала меньше.

* * *

Через четыре года обучения Карзад Каменный Кулак объявил: больше он ничему не может научить ее. Мало того, Илгра уже далеко превзошла его в искусстве чародейства. Но предупредил еще раз: мастерство не всегда равнозначно мудрости.

Илгра поблагодарила его. Она была признательна шаману за учебу и за долгие годы даже привязалась к ворчливому старику.

Потом Карзад взял ее за рога и сказал:

– Я знаю тайное желание твоего сердца, Илгра Хромоножка. И понимаю его. Когда-то у меня была подруга, сильная неукротимая Рогатая, чем-то похожая на тебя. Но однажды весной она набрела на медведя, проснувшегося после зимней спячки. Он был зол и голоден и напал на нее. Я нашел ее еще живой, но все мои годы учебы, все знания и умения не смогли исцелить ее.

– Поэтому ты и пустился в странствия? – спросила Илгра.

Карзад кивнул, все еще не выпуская ее рогов.

– Тот медведь был одиноким самцом без собственной территории. Я пошел по его следам, чтобы найти и уничтожить, но так и не сумел отыскать. А с тех пор прошло больше двадцати лет.

– Тогда почему ты не вернулся домой?

Шаман улыбнулся. Она впервые увидела его искреннюю улыбку.

– Потому что на свете есть множество тех, кому нужна помощь, а помогать другим – это величайшее добро и лучшее применение моей жизни. Мало кто в нашем племени идет таким путем, Илгра, но мой тебе совет таков: оставь свои мечты о мести, пока они не погубили тебя. Дракон превосходит нас всех. Ты сильна и умна и заботишься о нашем народе. Грустно будет потерять тебя в безумном приключении, сгубившем уже многих наших молодых воинов.

Илгра молчала, обдумывая его слова. Потом сказала:

– Твой совет, Карзад, очень много значит для меня, и я благодарю тебя за него, но я не могу забыть отца и не могу отречься от своей мечты.

– А разве я сказал, что ты должна забыть его? Я не стану спорить с тобой, Илгра. Только подумай хорошенько еще раз. Ты была хорошей ученицей. И какой бы путь ты ни выбрала, я благословляю тебя. Пусть боги даруют тебе удачу и пусть твой ум всегда останется острым, а рассудок ясным.

После этого Карзад отпустил ее рога и снова тронулся в путь. И Илгра знала: он не скоро вернется.

Обретя уверенность в своих способностях, Илгра с удвоенным рвением взялась за дело. У нее созрел план: дракон – порождение огня, и если погасить этот огонь, то, может быть, Вермунд погибнет. А чем еще потушить пламя, если не очистительной силой воды?

Она три дня шла по краю долины, отыскивая место, подходящее для ее замысла. И наконец вспомнила о небольшом озере, куда часто ходила купаться, том самом, на берегу которого еще девочкой наблюдала смертоносное появление Вермунда.

Само озеро было слишком мало для ее целей, но излишек воды из него вытекал в глубокое извилистое ущелье с отвесными каменными стенами, почерневшими от сырости; там среди зеленых пятен мха и лишайников извивались длинные плети стеблей, на которых по весне распускались бледные цветы. Если перегородить ущелье в самом узком месте, то за плотиной скопится огромная масса воды, а когда она прорвется, горе тому, кто очутится на пути. Могучий поток будет швырять его, колотить о каменные стены, и от несчастного останется только воспоминание.

Какая приятная мысль.

Но Илгра не спешила ни с кем делиться своими планами. Она не была уверена в успехе, но все же не видела никаких выгод от споров и обсуждений. Ничто не свернет ее с избранного пути. Кроме того, поток воды не несет никаких опасностей для скгаро: ручей бежал к югу от деревни и, подобно многим ручьям в горных складках, впадал в полноводную реку Храллок, протекавшую по долине с севера на юг, от завоеванного Кулкараса до далекого зубчатого Улварвека, отмечавшего границу племенных земель.

Но задача предстояла нелегкая. Для начала – построить плотину. А когда она будет возведена, заманить Вермунда Лютого в ущелье. По осени ее соплеменники обычно ловили гусей – копали узкие канавы с покатым дном и укладывали приманку – нутряное сало. Гуси ныряли за добычей и застревали в глубоком конце канавы, где не могли расправить крылья и взлететь. Что гуси, что дракон – ловушка будет действовать одинаково.

Не теряя времени, Илгра принялась воплощать свой план в жизнь.

Первым делом она ушла из семейного жилища и соорудила себе хижину над ущельем. Мать была с этим категорически не согласна: она считала, что Илгра не должна отдаляться от повседневных деревенских дел.

– Нехорошо это, – твердила она. – Ни для тебя, ни для нас.

Но Илгра упорствовала, и расставание проложило между ними болезненную трещину. Что касается остальных скгаро, они восприняли уход Илгры без вопросов. У Рогатых плетельщики чар всегда считались стоящими поодаль от обыденного хода жизни, и странность в их поведении была ожидаемой.

Поселившись в хижине, наедине с шумом ветра и воем волков, Илгра принялась за работу. Произнося слова силы, она проложила по земле новое русло и повернула излишек воды из родникового озера в канал, бегущий вдоль края ущелья. Когда ручей отыскал новый путь, она легко смогла спуститься в каменную чашу, не вступая в борьбу с потоком воды.

Все лето и всю осень Илгра строила плотину, перекрывавшую овраг там, где каменные стены сходились ближе всего, – просвет между ними был не больше чем два размаха ее рук. И хотя ее нога легко могла подвести в бою, все же Илгра оставалась Избранной, а значит, была очень сильна. Она трудилась не покладая рук, заполняла просвет валунами, принесенными с горных склонов.

И как только очередной валун опускался на место, Илгра колдовством соединяла его с камнями, лежащими ниже, накрепко сцепляла в единый монолит. И когда на место лег последний осколок породы, она вернула ручей в его обычное русло, и вода стала постепенно скапливаться позади каменной преграды.

Однако поток воды был очень слаб. Пройдет много месяцев, прежде чем она заполнит перегороженное ущелье. А тем временем русло ручья ниже плотины совсем высохло, стало серым и мертвым.

Когда скгаро заметили ее труды, то стали приставать с расспросами. Илгра лишь сообщила, что хочет сделать озеро для купания побольше, и соплеменники не посмели ставить ее слова под сомнение. По их понятиям, шаман имеет право на диковинные выходки.

Объяснения Илгры удовлетворили всех ее соплеменников, но только не мать. Она заявила:

– Ты никогда ничего не делаешь без цели, Илгра-дочка. Скажи правду, что ты затеяла!

И тогда долгое одиночество сыграло с Илгрой злую шутку. Ее охватила минутная слабость, мечта о такой долгожданной близости со своими любимыми, и в эту минуту слабости она открыла матери свое тайное желание.

Мать, однако, сильно рассердилась:

– Так вот почему ты держишься особняком от нас, Илгра-дочка! Да ты на голову заболела. Тебя покусала бешеная собака. Дракона невозможно убить. Если он и уйдет, то только по собственной воле, а не в ответ на наши поступки.

Илгра на это ответила:

– Я не могу согласиться. Либо я убью Вермунда, либо он убьет меня. Другого исхода быть не может.

Мать скрипнула зубами:

– Ну почему от тебя столько хлопот? Есть на свете вещи, которых мы не можем изменить. Нет славы в том, чтобы бороться с неизбежным. Разве не понимаешь?

– Я понимаю только одно: змей погубил моего отца, твоего кровного супруга! А ты хочешь оставить его и других наших погибших неотмщенными. Ну уж нет!

Тогда мать сцепилась с Илгрой рогами, хотя разница в росте между ними была очень велика, и Илгре пришлось согнуться чуть ли не пополам.

– Я чтила своего супруга и заботилась о наших детях! – рычала мать. – И не было никакой славы в том, чтобы погибнуть вместе с ним и оставить тебя на свете одну-одинешеньку.

При этих словах гнев Илгры уступил пониманию, и она обнажила горло.

– Верно говоришь. Я не хотела проявить непочтительность.

Мать тоже убрала рога.

– Ты для меня хорошая дочь, Илгра, и хорошая сестра для Иханы. Но, пожалуйста, оставь эту пустую затею. Она не принесет тебе ничего, кроме горя.

– Не могу.

– Ты полна решимости? И проведешь так всю свою жизнь, вопреки моим советам?

– Да.

Мать вздохнула:

– Тогда придется дать тебе мое благословение в надежде, что оно защитит тебя от невзгод…

Она благословила дочь, и они обнялись, и глаза Илгры наполнились слезами.

Наутро Илгра спозаранку вышла из хижины и увидела Ихану. Та стояла на краю ущелья и смотрела на труды своей сестры.

И молвила Ихана:

– Ты до сих пор мечтаешь отомстить за отца. – И это был не вопрос.

Илгра ответила на это:

– Да.

Тогда Ихана взглянула на нее пылающими глазами:

– Это хорошо. Будь я такая же сильная, как ты, то поступила бы так же. Ты Избранная, а я нет. Ты умеешь колдовать, а я нет. И в тебе нет страха, Илгра-сестра. Хотела бы я сказать то же самое о себе.

– Во мне есть страх, – ответила Илгра. – Но он меня не остановит.

Она обняла Ихану, и на душе стало спокойнее от того, что сестра поддерживает ее и разделяет желание остановить Вермунда.

Семья ничего не рассказала другим скгаро о намерениях Илгры, и за это Илгра была им благодарна. Но после их ухода ей стало еще более одиноко, ибо к ее собственному бремени добавились ожидания Иханы, и тогда ей показалось, что в свисте ветра звучит насмешливая нотка.

В ожидании, пока ущелье наполнится, Илгра сосредоточилась на повседневной работе шамана. По большей части приходилось помогать при родах, лечить ушибы и раны, заговаривать орудия от поломки. Обязанности шамана были более приземленного свойства, чем у херндал, – те, помимо руководства племенем, занимались пророчеством и толкованием знаков, а также всеми делами, где требовалось вмешательство богов. И это было к лучшему. Хоть Илгра и прибегала к колдовству, но все же предпочитала иметь дело с осязаемыми материями. С настоящим. С тем, что можно потрогать руками.

Рогатые, которым она помогла, часто благодарили ее подарками. Ведь, что ни говори, спасение жизни – дело серьезное. Мало-помалу у Илгры набралось небольшое стадо овец и коз, а также завелся вечно недовольный щетинистый кабан. Она держала скотину в ущелье и каждый день кормила зерном, сохранявшимся сухим под крышей из переплетенных веток. А еще развесила вокруг загона амулеты, отгонявшие волков и других горных зверей.

Этот скот станет приманкой в ее ловушке.

Ущелье наполнялось гораздо медленнее, чем она ожидала. Это тревожило Илгру, потому что близилась зима, а каждую зиму Вермунд непременно хотя бы раз спускался, чтобы подкрепиться скотиной, какую сможет поймать. Если ко времени его трапезы ущелье наполнится лишь отчасти, поток воды будет слишком слаб, чтобы утопить могучего змея, и придется ждать всю зиму до его следующей кормежки.

Как следует обдумав эту неутешительную мысль, Илгра решилась на крайние меры. Она пошла к родниковому озеру над ущельем и выкопала канал во всю высоту берега, чтобы вода стекала в ущелье без помех. Теперь появилась надежда, что запруда наполнится вовремя.

Илгра понимала: если Вермунд Лютый заметит ее работу, то ни за что не спустится в ущелье. Этот хитрый старый червь легко распознает западню. К счастью, крутые склоны Кулкараса скрывали озеро от пылающих глаз дракона, и Илгра была уверена, что застанет его врасплох.

Иначе ее планам придет жестокий конец.

* * *

Лишь через три долгих месяца ручей наконец заполнил водоем, перелился через щербатый край дамбы и продолжил путь по своему исконному руслу. В долине воцарилась зима. На исходе третьей луны поверхность свежего озера, темного от таящихся в глубинах теней, подернулась острыми лучиками льда. Лед порадовал Илгру: он делал ловушку еще опаснее. А чтобы высвобожденная из плена вода натворила как можно больше бед, она натаскала из леса поваленных деревьев и сложила грудой на льду. Замерзшую поверхность усеяли обломки колючих ветвей.

Теперь оставалось только ждать, когда покажется Вермунд. Скоро, подумала Илгра, совсем скоро голод пробудит змея от глубокой спячки.

В эти дни она редко покидала свою хижину, требуя, чтобы скгаро при необходимости сами приходили к ней. Она боялась оказаться слишком далеко, когда Вермунд наконец низринется вниз. Требования казались ребяческими, и мать не одобряла их, но остальные соплеменники не роптали, считая их очередным капризом шамана. Ей было стыдно за это. Но даже стыд не мог отвернуть ее от намеченной цели.

Долгие часы Илгра проводила в одиночестве, сидя и размышляя над изменчивой природой слов. С каждым днем, с каждой прошедшей ночью она все глубже погружалась в себя, удаляясь от мира, становясь призраком, бродящим по темному сосновому лесу.

В эти дни она много думала об отце. О том, как долгими зимами он сидел у очага и плел тхулкна – узорчатые полоски, в которых Рогатые изображают герб своего племени, рассказывают об истории своих семей и славных деяниях предков. О том, как он вырезал фигурки оленей, коз и лисиц, а они с Иханой играли с ними. О том, как уютно и надежно было рядом с ним, какой он был большой и сильный.

Потом Илгре вспомнился вечер, когда она была еще совсем маленькой. Отец вернулся с охоты и принес на плече олениху. Глаза у нее были круглые и мягкие, они глубоко запали Илгре в душу, и ей стало тревожно и грустно. Отец присел рядом и сказал:

– Не огорчайся, Илгра-дочка. Не надо бояться. Так устроен мир. Сегодня мы будем кормиться оленем, чтобы жить. А придет время, наши тела лягут в землю и превратятся в траву и деревья, которыми будут кормиться другие олени, чтобы жить. Так всегда было и всегда будет.

Тогда эта мысль успокоила Илгру. Тогда, но не сейчас. Ее разум восставал против истины, которую открыл ей отец. Разум утверждал: непременно найдется какой-то другой путь, лучше этого!

Ведь если все идет своим чередом, это не значит, что оно должно так идти всегда.

* * *

Зимнее солнцестояние знаменовало краткий перерыв в ее добровольном изгнании. В эти дни скгаро веселыми празднествами отмечали долгожданное окончание самых долгих ночей года. В деревне звучала музыка, готовились угощения. Рогатые мерились силами, и все племя радостными криками приветствовало победителя.

Всю первую половину праздников Илгра провела в своей хижине. Дождалась, когда дневной свет стал меркнуть, и убедилась, что Вермунд не собирается слетать с вершины. До сих пор он никогда не нападал по ночам и вряд ли изменит свои привычки. И все равно она не сразу решилась оставить свой пост. Ей страстно хотелось общения; звуки песен, долетавшие из долины, отзывались в сердце острой болью.

Над долиной нависли тяжелые тучи, из них медленно падали хлопья снега, большие и мягкие. В приглушенном одиночестве Илгра побрела из хижины в деревню, в свое семейное жилище. И всю дорогу из леса доносился вой голодных волков. Если бы не посох, Илгра всерьез опасалась бы за свою жизнь.

Она провела весь вечер с матерью и Иханой. Они болтали, и им было очень хорошо вместе. Потом они допоздна играли в игры, жаловались на долгую зиму, а за окном белые снежные хлопья слились в непроглядную пелену, гонимую неуемным леденящим ветром.

Вдруг из бушующей ночи донесся пронзительный крик, каких Илгра никогда прежде не слышала. От этого звука замерло сердце, похолодели кости и волосы встали дыбом. В первый миг она застыла, не в силах шелохнуться, и только потом, когда сердце вернулось к жизни, пришла в себя.

– Что это? – прошептала мать.

Илгра не знала. За все время учебы Карзад ничего об этом не рассказывал. Сквозь завывания ветра прорезался еще один крик, громче первого, и Илгра содрогнулась с головы до пят. Она схватила Горгот и вскочила на ноги.

Но не успела ступить ни шагу: крышу проломил огромный черный клюв. Он ударил по очагу, рассыпав веером искры и угли. Клюв бил снова и снова, щелкал и метался, время от времени выпуская яростно бьющийся длинный пурпурный язык.

Илгра вскрикнула, ударила по клюву сбоку и произнесла колдовское слово «гаржзла», то есть свет.

Ее ослепила багровая вспышка, оглушил истошный визг, и клюв исчез в дыре. Потом жилище гулко вздрогнуло, и две лапы с огромными крючковатыми когтями принялись раздирать крышу, растаскивая бревна. Сквозь пробоины хлынул густой снегопад.

– Бегите! – крикнула Илгра матери и сестре и вместе с ними выскочила из жилища.

Снаружи, во мраке и холоде, слышались все новые и новые крики, и у Илгры кровь застыла в жилах: на крыше их жилища, озаренное пламенем, восседало чудовище. Тварь была серая, безволосая, тощая, как скелет, с крыльями летучей мыши. Тонкую, как плеть, шею венчал узкий череп с огромными выпученными глазами – черными, без малейшей белизны – и острым, словно кинжал, клювом. Сквозь рваную пелену снега на миг показался еще один монстр: он рыскал среди деревенских домов, догоняя разбегавшихся Рогатых, и клюв его был измазан кровью.

Илгра узнала этих тварей. Они не были порождениями земли или неба, а пришли из древних легенд. Нреки. Те, что убили маленьких сыновей Сварвока. Те, что поедали Рогатых. Гнусные тени, населявшие страну мертвых, обгладывали кости воинов, лишенных чести.

Илгру обуял ужас.

И, словно в ответ на ее страх, одна из тварей повернула голову и по-змеиному плавно метнулась к Илгре и ее родным. Они бросились бежать, и на миг их укрыла пелена бурана. Илгра услышала крики – это Арвог, Моктар, Ражаг и другие воины смело кинулись в бой с нреками. Сквозь просветы в непроглядной пурге она видела защитников племени – они собрались вокруг факелов, целились копьями в наседавших чудовищ. Но твари были слишком велики и слишком проворны; они, как горы, возвышались даже над Избранными, а клювы у них были как у аистов – быстрые и смертоносные. Они мелькали в белесом воздухе, без промаха нанося удары.

Илгра воздела посох и принялась творить все чары, какие знала. Но ее колдовство не имело власти над нреками, они были неуязвимы для ее заклинаний, и магические атаки не достигали цели. Не удалось ей также ни ослепить их, ни связать, ни замедлить.

Вдалеке она увидела Эльгу – голодный нрек пронзил ее клювом, как копьем, и сожрал, проглотил старейшину-херндал в два судорожных глотка. На помощь старухе подбежал Ражаг, но тварь отшвырнула его, и на руках воина разверзлись две кровавые раны.

На сердце Илгре легла знакомая тяжесть отчаяния. Нреков ничем не одолеть. Она подняла глаза на Кулкарас, скрытый в метельной мгле, и в первый и единственный раз мысленно воззвала к Вермунду о помощи. Почему гадкий старый червь не встал на их защиту, как это уже случалось раньше?

Ветер стал еще сильнее, он свирепо завывал над ее рогами, и Илгра поняла: буря заглушает шум атаки, прячет, скрывает ужас и смерть. Дракон на своем поднебесном насесте просто ничего не слышит.

И тогда Илгра поняла, что надо делать, хотя от этого ее отчаяние сменилось леденящим ужасом.

Обеими руками Илгра с силой воткнула Горгот в сугроб и шепнула ветру слово колдовства. На миг воздух прояснился и затих. Тогда Илгра сняла с узловатого пояса отцовский рог и с надеждой дунула в него во всю мочь. Гулкий зов прокатился из конца в конец над долиной.

Еще два раза Илгра трубила в рог. Потом к ней подкрался один из нреков, и она позволила снегу снова сомкнуться вокруг себя.

Но с вершины Кулкараса не донеслось ни малейшего отклика. Вермунд не шелохнулся. Его безразличие погубило последнюю надежду на спасение. На этот раз равнодушие дракона сулило смерть всему племени.

Уверившись, что ее замысел окончился неудачей, Илгра отыскала своих родных и повела их к расселине, где, может быть, удастся спрятаться.

А потом… Она услышала приближение их давнего губителя и впервые обрадовалась этому. До нее долетел гулкий рокот Вермундова гнева, и земля содрогнулась под его тяжелой поступью, и порывы ветра от драконьих крыльев размели падающий снег.

В наступившей тьме нреки припали к земле и злобно заверещали. Потом взмыли в воздух и с пугающей быстротой устремились навстречу Вермунду, чья огромная туша, озаренная пламенем, надвигалась на них с высоты.

– Идите! – Илгра подтолкнула мать и сестру к расселине. Но сама осталась на месте: даже грозящая смерть не могла оторвать ее от этого поразительного зрелища.

Вермунд взревел и опалил ночное небо пламенем. Нреки, проворные, как воробьи, ловко увернулись, зашли дракону с боков и принялись клювами и когтями рвать ему спину. Змей взревел от боли, сложил крылья и спикировал к земле. Приземлился он на лугу недалеко от деревни. Твари не отставали, летели за ним по пятам, клевали, щипали и рвали ему крылья.

Илгра встала из укрытия и помчалась к своей хижине у плотины. Деревенские жители давно разбежались, и Арвог, укрывшийся в лесу, замахал руками, зовя Илгру к себе.

Но она опустила голову, словно хотела забодать своих врагов, и понеслась еще быстрее.

У нее за спиной Вермунд все так же ревел от боли и гнева – Илгра давно мечтала услышать эти крики, но сейчас они лишь наполняли ее ужасом. Она оглянулась, пытаясь сквозь мглу понять, далеко ли находятся дерущиеся чудища.

Нреки были проворнее, чем старый змей, и, видимо, давно привыкли иметь дело с драконами: они ловко увертывались от огня, умели уклоняться от зубов, когтей, хвоста. Вермунд рычал и лязгал челюстями, пытаясь подманить их в пределы досягаемости своих когтистых лап, но серые твари были хитры и держались на безопасном расстоянии, двигаясь, лишь когда дракон поворачивался спиной.

Три великана метались в бою среди крутых склонов, и от кошмарного шума битвы содрогались горы. По полям растекались потоки жидкого пламени, и ветви деревьев на опушке леса вспыхнули. Под тяжестью снега огонь мигал и потрескивал, и свет этих нерукотворных факелов озарял долину от края до края.

Вермунд хлопнул хвостом по земле, и от этого могучего удара Илгра не удержалась на ногах и упала ничком, вскрикнув от боли. Она расцарапала лоб о твердую корку наста, и кровь хлынула в глаза, застилая взор. Илгра встряхнула головой, вскочила на ноги и побежала дальше.

Нреки вырывали из чешуйчатого тела Вермунда кровавые куски мяса. Его естественная броня плохо защищала от их острых клювов. В драконьем реве послышались нотки отчаяния. Он напоминал раненого быка, схватившегося с парой краснозубых горных кошек, свирепых и безжалостных.

А Илгра все бежала. Покалеченной ноге недоставало сил. В горле горело, как от огня. Она едва различала тропу перед собой, а сбоку – темную пропасть ущелья.

Мимо просвистел огненный шар, и она инстинктивно пригнулась. Огонь ударился о соседний камень и на миг озарил светом искристые сугробы.

Внизу, в глубоком ущелье, испуганно металось ее небольшое стадо. Она слышала, как животные в панике повалили ограду загона и разбежались по темным закоулкам ущелья, беспрерывно блея. Ну и ладно. Приманка приманкой, но сейчас пусть останутся в живых.

Наконец впереди показалось место, куда бежала Илгра. Плотина, подернутая паутиной серебристого инея. На подкашивающихся ногах Илгра вскарабкалась по берегу и остановилась у края затянутой льдом воды.

Она стояла, задыхаясь и кашляя, утирая кровь, струившуюся из раны на лбу, и смотрела на вытоптанную долину, где в просвете бурана все еще вели смертельный бой Вермунд и нреки. Чудовища оттеснили Вермунда к опушке леса, где земля уходила вверх к горному склону, мешая ему двигаться. На глазах у Илгры одна из тварей ударила Вермунда в левое крыло и сбила наземь, а другая вцепилась когтями в ребра, подбираясь к шее.

Вермунд корчился, отчаянно пытаясь стряхнуть врагов, но чудовища держали его мертвой хваткой. Тот, который подбирался к шее, клюнул что было сил, и древний червь свернулся кольцом, пряча голову под брюхо.

Нреки победно каркнули и, высоко подняв крылья, нацелились на незащищенный бок дракона.

Илгра вскрикнула, боясь, что упустила нужный момент. Взломать плотину можно и сейчас, но твари были слишком далеко, чтобы погибнуть наверняка (да и Вермунд тоже). Ей хотелось как-то приманить их поближе, туда, где поток воды легко проделает свою работу.

В отчаянии Илгра потянулась разумом к Вермунду. Отыскала его, но так и не смогла достучаться: дракон, раздираемый болью, не уловил ее слабого мысленного зова. В сравнении с его сознанием Илгра была не более чем искоркой света на фоне бушующего сияния, составлявшего внутренний мир дракона.

Илгра в испуге вернулась в свой собственный разум. Сердце сжалось от страха. Время было на исходе; если ничего не предпринять, все будет потеряно. Рано или поздно Рогатые, возможно, избавятся от Вермунда, но на его место придут нреки, а им не свойственна холодная сдержанность дракона. Они перебьют всех скгаро до единого и построят из их костей гнездо на вершине Кулкараса. Об этом она знала из легенд.

На изрытом когтями поле Вермунд судорожно бился под ударами чудовищных клювов.

И тогда Илгре пришла в голову блестящая мысль. Однажды рог уже пробудил старого дракона от спячки и поднял в небо. Если змей услышит его еще раз, то, может быть, поймет, может быть…

Она шагнула вперед, подняла отцовский рог и затрубила с такой силой, что эхо этого звука многократно перекатилось по долине от одного склона до другого. Возле деревни она увидела своих соплеменников, которые выбирались из трепещущих теней и испуганно смотрели в сторону ее хижины, недоумевая: что это было? Призыв?

Да, призыв, но не для них. Илгра помахала им, чтобы прятались обратно, хотя сомневалась, видят ли они ее. Надеялась, что они будут держаться подальше от ущелья, иначе их всех сметет потоком.

Она уже собиралась протрубить в рог еще раз, как вдруг Вермунд испустил хриплый рев и взвился на дыбы, стряхнув противников. Избитый и покалеченный, с кровавыми ранами на боках, дракон все равно был во много раз сильнее любого из нреков.

Он заковылял вперед, и под его тяжелыми шагами земля вздрагивала так, что Илгра едва удерживалась на ногах, а с безмолвных деревьев зыбкой пеленой осыпался снег. Нреки хором взвизгнули и кинулись вслед за Вермундом, целясь ему в шею и плечи. Дракон взревел и соскочил в устье ущелья, наполовину раскрыв крылья, так что его прыжок превратился в плавный полет.

Вермунд приземлился среди сугробов на узком дне ущелья, взметнув вихрь сверкающих брызг.

И Илгра поняла: миг настал.

Она подняла посох и ударила им по верхнему краю плотины. Грозным, страшным голосом произнесла одно-единственное колдовское слово: джиерда! Сломись! Это слово было ключом, которым она выпустила на свободу всю исполинскую мощь, скрытую в Горготе. Камни, из которых была сложена плотина, всколыхнулись и заходили ходуном.

Плотина треснула и содрогнулась, берег, на котором стояла Илгра, угрожающе просел. Она перебралась на более твердое место.

Гранит раскололся, и вместе с ним треснула ледяная корка на поверхности озера, взорвалась веером острых, как иглы, осколков. Потом, с грохотом громче, чем самый свирепый рык Вермунда, плотина рухнула, и целая стена воды вперемешку со льдом и поваленными деревьями хлынула в овраг, захлестнув Вермунда и нреков. Бурный водоворот смыл всех троих, окутав вихрем пены. До Илгры доносились треск и скрежет сталкивающихся льдин, протяжный стон покореженного дерева.

Под водой ворочались и бились огромные силуэты. Потом они затихли. Затем на поверхность вынырнули огромные шипы на спине Вермунда – он был слишком велик и не мог долго удержаться в глубине. Но они остались неподвижно выситься там же, где появились; поток прибивал к ним бревна и сучья, и вскоре драконья спина превратилась в хаотичное нагромождение мокрого бурелома.

Камни у Илгры под ногами ходили ходуном, она цеплялась за землю и возносила молитвы Рахне, Сварвоку и всем остальным богам.

Вода быстро убывала, утекала через поля на юг, унося с собой пару блеющих коз. Илгра оперлась на Горгот и медленно встала на ноги.

Она обозрела дело рук своих. Внизу, в опустевшем ущелье, лежал поверженным могучий Вермунд, а рядом с ним два чудовищных монстра – один под изогнутыми клыками дракона, со свернутой шеей, другой чуть поодаль, к востоку, спутанной грудой серых кожистых конечностей.

Широкие ребра на необъятных боках Вермунда еще вздымались, как кузнечные мехи, но уже очень слабо, а других признаков жизни старый змей не подавал. Ни единого облачка дыма не вырывалось из его ноздрей. Не вспыхивали отблески огня между распахнутыми челюстями. И ни тени движения не виднелось под приоткрытыми веками.

* * *

В груди у Илгры вспыхнул жаркий факел торжества. Вот он, тот случай, какого она давно ждала! Один быстрый, верный удар – и она избавит мир от жестокой напасти, отомстит за смерть отца. Вырежет из груди почерневшее сердце дракона, а потом сожжет его перед богами в благодарность за их милосердие.

Она торопливо, насколько позволяла нога, заковыляла по тропе вдоль ущелья. Дыхание дракона становилось все громче; еще немного – и он придет в себя. Действовать надо быстро.

Но едва она спустилась к подножию холма, раздался звонкий голос:

– Илгра!

От опушки леса к Вермунду бежала ее сестра – в руке нож, зубы оскалены, глаза воинственно горят.

– Назад! – закричала Илгра, но Ихана не послушалась. Она, кажется, вознамерилась своими руками перерезать дракону горло, и Илгра впервые поняла, что сестра уже не маленькая. Она стала взрослой и жаждет битвы, как любой из скгаро.

В душе у Илгры бурлили противоречивые чувства. Уязвленное самолюбие, забота, удивление. Потом она приняла решение, и с ним пришло чувство солидарности: они убьют дракона вместе.

Илгра хотела еще раз окликнуть Ихану, но не успела. Дальний нрек шевельнулся. Илгра застыла от ужаса. Он привстал на переломанные конечности, повел головой взад-вперед, вслепую вынюхивая жертву. Из горла чудовища вырвался хриплый вскрик, и он заковылял за Иханой, волоча по мерзлому изрытому полю беспомощные крылья.

При этом звуке по всей исполинской длине Вермунда пробежала дрожь. Илгра поняла: если она поможет Ихане, то навсегда упустит шанс разделаться с драконом. Он встанет на ноги и, даже израненный и ослабленный, снова будет намного сильней их обеих. В Горготе не осталось ни капли магической энергии, Илгра могла полагаться только на собственные силы, и куда ей было тягаться с могучим драконом?

Сердце Илгры защемило от боли, и она сделала единственное, что считала правильным. Взвыв от страха и ярости, она промчалась мимо еле шевелящегося дракона и подбежала к сестре.

Нрек ринулся на них, лязгая клювом, и Илгра подняла Горгот, собрала последние силы, скрытые в ее плоти, и крикнула:

– Брисингр!

Из посоха вырвался фонтан огня, и голова чудовища исчезла в языках пламени.

Нрек отпрянул и снова закричал, так громко, что воля Илгры ослабла и огонь погас. В этот миг она отчетливо поняла, что сейчас погибнет, закончит свой путь в пасти кошмарного чудовища из древних веков. И Ихана погибнет тоже, падет жертвой несбывшихся устремлений Илгры.

Острый клюв нрека ринулся к ним, и земля содрогнулась с неожиданной силой. Над головами сестер промелькнула лента черной чешуи, по полю прокатился зловонный ветер, и раздался громкий хруст, страшный в своей смертельной неизбежности.

Илгра припала к земле, закрывая руками Ихану. А когда осмелилась снова поднять глаза, увидела над собой, в снежном вихре, огромную черную тушу Вермунда. А в исполинских челюстях змея беспомощно болталось обмякшее тело чудовища, пронзенное многими рядами сверкающих зубов.

Кровопийцам пришел конец.

В первый миг Илгра обрадовалась. И даже была благодарна. Но оба эти чувства поблекли перед горькой обреченностью. Она была так близка к своей цели. Так близка – но та опять ускользнула. А теперь они с Иханой остались лицом к лицу с кровожадным драконом.

Вермунд фыркнул и отшвырнул серый труп, бесформенный и отвратительный. Потом по-собачьи встряхнул головой, и на мокрую землю дождем хлынули капли крови. Одна капля, темно-мерцающая, растеклась по руке Илгры и обожгла, будто расплавленный свинец.

Вермунд заметил их. Присмотрелся, опустил голову, и его глаз, грозный и пылающий, как жерло вулкана, очутился прямо перед сестрами.

Илгре захотелось пуститься бежать, но она усилием воли удержалась от этого. Разве от дракона убежишь? Его нельзя победить ни клинком, ни колдовством. Храня достоинство до конца, она выпрямилась во весь рост, и Ихана приникла к ее руке.

Потом Илгра ощутила, что ею овладевает разум дракона – огромный, тусклый, призрачный. В нем не было ни благодарности, ни поощрения, ни заботы или участия. Илгра получила от змея только одну мысль, одно впечатление: он их узнал.

Вермунд уже не хранил безразличие. Он признал, что она существует, и даже ощутил интерес, правда, отрешенный и обезличенный. И пусть он, возможно, по-прежнему видел в ней лишь добычу, но все же Илгра своими поступками удостоилась от израненного дряхлого червя хоть капли уважения.

А это уже немало.

Семь ударов сердца они стояли так, сплетясь в мысленных объятиях. Всего семь ударов сердца, и потом исполинская громада драконьего разума отстранилась. Вермунд фыркнул, окатив Илгру жаркой волной сернистого дыхания.

В глазах у Илгры помутилось, она упала на одно колено. И тогда Вермунд просто перешагнул через сестер. В белых чешуйках на брюхе сверкнуло отраженное пламя горящего леса, и холодная тень его сползла с их застывших плеч.

Илгра крепко зажмурилась и распласталась на земле и лежала так до тех пор, пока тяжелая поступь Вермунда не сменилась далеким трепетом.

Ее пробудило прикосновение сестриной руки.

– Илгра! Он ушел! Мы спасены!

И только тогда она встала и осмотрелась.

У змея было ранено крыло, он не мог взлететь. Вместо этого он ползком поднимался по крутому склону Кулкараса, медленно и устало, оставляя за собой кровавый след и сломанные деревья. Казалось, дракон вот-вот упадет и уже больше не встанет, и Илгре подумалось: может быть, они в конце концов все-таки избавятся от него.

Ей хотелось узнать это.

Вермунд давно уже скрылся за снежной пеленой. Ихана потянула Илгру за подол и сказала:

– Пойдем. Ты сделала все, что было в твоих силах. Смерть нашего отца не отмщена, но мы почтили его память. Больше ничего не поделаешь. Пора уйти.

Но порядок вещей еще не был восстановлен.

В долине остальные скгаро стали постепенно выходить из укрытий. Арвог и еще несколько воинов с оружием в руках подбежали к Илгре и Ихане.

Они проверили, живы ли нреки, и убедились, что чудовища больше не будут терзать их племя. Потом заговорили с Илгрой. Они благодарили ее, восхваляли, упрашивали, упрекали. Но она все равно так и не сдвинулась с места.

Наконец они ушли, и Ихана тоже. Оставили ее, чтобы заняться своими ранеными и забрать уцелевшие вещи из разрушенных жилищ.

А Илгра все стояла и стояла, пока не услышала вдалеке скрежет когтей по камням. А потом на вершине Кулкараса Вермунд испустил могучий рев, и изнанка облаков окрасилась огнем, озарившим ночную тьму.

Потом он затих, и Илгра поняла: дракон не погибнет, и они, несчастные страдальцы, никогда не избавятся от этого старого живучего червя.

Илгра стиснула посох обеими руками и оперлась на него. Сердце было слишком мало и не могло вместить все ее чувства. Она кричала на Вермунда, хоть дракон и не мог ее услышать, и каждая частичка ее существа корчилась в смятении.

Буран начал стихать. В снежной пелене появились рваные черные просветы, и в них она увидела вершину Кулкараса, а на ней – угнездившийся исполинский силуэт Вермунда Лютого.

Илгра в молчании долго смотрела на него. Потом набрала полную грудь морозного воздуха и, выдохнув его, освободилась от своих мук. Вот так. Стало ясно: где-то неподалеку всегда будет поджидать хищник, мечтающий их сожрать. Не Вермунд, так чудовища. Не чудовища, так еще какая-нибудь не менее ужасная тварь. Так уж устроена жизнь и для Рогатых, и для всех остальных живых существ. И никто не избавлен от этой участи – ни медведь, ни волк, ни кошка, ни самый грозный из охотников. Все рано или поздно станут чьей-то жертвой. Непременно станут, вопрос только – когда.

Вермунд спас их от чудовищ. Если бы не он, нреки перебили бы всю деревню. Но Илгра понимала: вряд ли Рогатые когда-нибудь еще могут рассчитывать на милосердие змея. Это не в его натуре. Он и впредь будет спускаться в долину, пожирать их скот, вытаптывать поля, убивать тех, кому хватило глупости напасть на него. Так всегда было и всегда будет.

Когда-нибудь Илгра снова столкнется с драконом лицом к лицу. Когда-нибудь он низринется на нее, как ворон, или же она еще раз поднимется на вершину Кулкараса и сразится с ним один на один. В этом нет сомнения. Когда бы они ни встретились – будь то следующей весной или через много лет, когда ее волосы станут седыми, – Илгра была уверена: дракон узнает ее и вспомнит и, хоть не даст ей ни малейшего спуску, все же окажет честь, выразив признание.

Но сейчас ее труды подошли к концу. Плотина разрушена, вода вытекла. Как и сила из Горгота. И хоть Вермунд был жестоко изранен, у Илгры больше не было ни сил, ни намерений противостоять ему. И она не верила, что от этого была бы польза. Дракон, пусть даже настолько измученный, все равно во много раз сильней и ее, и любого из скгаро, и даже существ, порожденных темными легендами, таких, как нреки.

От деревни к ней кто-то приближался. Мать. Она принесла одеяло и снадобье для ран. Укутала одеялом плечи Илгры, смазала снадобьем руку в том месте, где ее обожгла горячая кровь Вермунда.

И сказала:

– Пойдем, Илгра-дочка, оставь это печальное место. Возвращайся со мной туда, где тебя ждут.

И Илгра словно пробудилась от дурного сна.

И тогда она повернулась спиной. Повернулась спиной к дракону, дремлющему в своем кровавом покое, повернулась спиной к высокому заснеженному Кулкарасу, повернулась спиной к развалинам плотины и к своей хижине возле них. Повернулась спиной ко всему этому и начала вместе с матерью медленно спускаться в деревню, при каждом шаге опираясь на свой посох.

Илгра больше не будет держаться поодаль. То время миновало. Она снова займется повседневными делами племени. Найдет себе супруга – пожалуй, Арвога – и родит ему детей. И будет во всем, где только можно, испивать каждый день до последней капли и не тревожиться о том, какие невзгоды уготовит судьба.

Илгра посмотрела на посох. Теперь он будет называться не Горгот, решила она, а Варунг – Смирение. И опустевший сапфир будет долго ждать своей судьбы. Возможно, когда-нибудь она, потратив много времени и усилий, снова наполнит его мощью, возродит былую славу.

Она выпрямила спину и оскалила зубы, ощутив перед собой новую цель. Ибо отныне ее имя – Илгра Истребительница Нреков, и она не боится никакого зла на свете.