Последние слова растаяли в тишине главного зала крепости, возведенной высоко на горе Арнгор.

Завершив рассказ, Ирск коротко ударил по барабану, и гулкая раскатистая нота загудела меж каменных стен.

Эрагон зажмурился и протер глаза. Ему казалось, что он тоже пробуждается после долгого сна. Вокруг очага точно так же зашевелились остальные ургалы, будто оживающие статуи.

Скаргаз рыкнул, поднялся на ноги и подошел к Ирску. Схватил меньшего ургала за рога и с размаху боднул его в голову.

Ургалы покатились со смеху, и Скаргаз произнес:

– Молодец, Ирск! Хорошо сказано. Твое племя может гордиться тобой.

От удара Ирск пошатнулся, но лишь оскалил зубы в свирепой ухмылке и с неменьшей силой боднул Скаргаза в ответ.

– Это честь для племени, Нар Скаргаз.

Пока Ирск рассказывал, огонь в очаге догорел и воздух постепенно напитывался прохладой. Эрагон выглянул в окно. Интересно, который час? Небо было черным, без единого проблеска серебристой луны, и даже круглоглазые совы затихли в своих гнездах на верхушках темных сосен. Время было позднее – обычно в крепости ложились спать гораздо раньше. Но Эрагон ничего не имел против.

– Великолепный рассказ, Ирск, – сказал он и поклонился, насколько это возможно сидя. – Спасибо. – Теперь он понял, почему кулл велел рассказать именно эту историю, и радовался. Видимо, даже у ургалов можно чему-то научиться.

«О чем ты думаешь?» – спросила Сапфира. Она лучилась одобрением.

«Мне понравилась Илгра. И еще больше понравился Вермунд. Правильно, что дракон победил».

Эрагон едва заметно улыбнулся и вслух спросил:

– Это правдивая история?

– Конечно, правдивая! – топнул ногой Скаргаз, не вставая с кресла. – Неужели ты думаешь, Всадник, что мы стали бы рассказывать истории, в которых мир изображен неправильно?

– Нет, я не о том. Это и вправду было так, как рассказывается? Илгра существовала на самом деле? И Вермунд, и гора Кулкарас?

Скаргаз поскреб подбородок, и его желтые глаза стали задумчивыми.

– Это древняя история, Всадник. Возможно, из тех времен, когда наш народ еще не пересек море. Но я думаю, все было именно так. До сих пор Ургалгра часто нарекают своих дочерей именем Илгра, и благодаря ей каждый из нас знает, что где-то прячется некий Вермунд, которого мы не сможем одолеть. По-моему, это хороший урок.

– Конечно, хороший, – подтвердил Эрагон.

Он подумал, что в некотором смысле победил своего Вермунда, – им стал Гальбаторикс. Но в его жизни все равно оставались преграды, которых не преодолеть. Никто их не преодолеет. Эта мысль отрезвляла. Будь Эрагон моложе, понимание этого тревожило бы его до глубины души. А сейчас он понял мудрость смирения. И хоть это не приносило счастья, зато наполняло душу покоем, а это уже очень немало.

Счастье, понял Эрагон, чувство преходящее, и гоняться за ним не стоит трудов. Удовлетворенность – куда более достойная цель.

– Избранные, – сказал он, – это те…

– Кого мы на своем языке называем куллами, – подтвердил Ирск.

Эрагон задумался:

– А нреки – это летхрблака?

При упоминании этих существ по залу словно пронеслась тень.

Скаргаз кашлянул.

– Га! Да, если уж тебе приспичило говорить об этих тварях, то да. К счастью для нас, ты, Всадник, уничтожил последнего из них. И ты тоже, дракон. – Он поклонился Сапфире, и та мигнула в ответ.

– Будем надеяться, – вполголоса добавил Эрагон.

Много ночей он размышлял над словами Гальбаторикса о том, что по всей Алагейзии спрятано множество яиц раззаков. Потому что раззак, повзрослев, превращается в летхрблаку, как куколка – в бабочку. И даже при всех познаниях Эрагона о магии мысль о том, что придется снова повстречаться с этими тварями – что раззаками, что летхрблаками, – не приносила радости.

В глубине зала вспыхнула какая-то суматоха, и в тот же миг он почувствовал, что Элдунари в Зале Тысячи Красок вдруг забеспокоились.

Эрагон в тревоге поднялся на ноги. Сапфира, зашипев, побрела за ним, царапая когтями по полу.

К ним через весь зал поспешили Блёдхгарм, Астрит, Рилвен и остальные эльфы. Эльфы улыбались – красиво, широко, белозубо, – и это так не вязалось с их обычной благопристойностью, что Эрагон не знал, что и думать. Его бы куда меньше раздражал их привычный хмурый вид и бесстрастно сжатые губы.

– Эбритхиль, – сказал Блёдхгарм, и полуночно-синие меха у него на плечах взволнованно заколебались.

– Что случилось? – спросил Эрагон.

За спиной послышался топот и лязг – это ургалы строились в шеренги, словно ждали от эльфов атаки. В то же время в разумах Элдунари кружилась сумятица самых разных слов, мыслей, образов, чувств. Эрагон зажмурился и оставил попытки расшифровать эту бурю эмоций.

Сапфира встряхнулась и зарычала, оскалив длинные белые клыки.

Улыбка Блёдхгарма стала еще шире, он восторженно рассмеялся:

– Ничего плохого не случилось, Эрагон. Напротив, в этом мире все в полном порядке.

И Астрит добавила:

– Одно из яиц треснуло.

– Что? – удивленно заморгал Эрагон.

– Из него вылупился дракон! – пояснил Блёдхгарм. – На свет появился еще один дракон!

Сапфира вскинула голову к темному потолку и испустила радостный крик. Ургалы затопали, завопили, и весь зал наполнился радостным гамом.

Эрагон улыбнулся, схватил кубок, высоко поднял его и испустил лихой вопль, совершенно не подобающий его достоинству. Значит, все это: тяжелый труд с раннего утра до позднего вечера, чародейство, выжимавшее его до последней капли, бесконечные заботы о людях, о провизии, о политике, – все это было не напрасно!