Алим всегда был осторожен. Всегда! До этого момента. Прошлая ночь ни в чем не могла сравниться с другими. Они занимались любовью снова и снова, а потом не спали, а лежали в постели, разговаривали и жадно пили минеральную воду со льдом. Это было… необычно.

Даже ошибки прощались.

— Завтра я организую для тебя врача, — сказал Алим, обсуждая с Габи контрацепцию.

— Я сама разберусь, — ответила Габи. Она не собиралась принимать врача в отеле!

— Извини, — сказал он.

— Не извиняйся. — Она не стала бы ничего менять. Или, может быть, сделала бы все, чтобы быть готовой уже принимать противозачаточные, — но у нее не было никаких причин думать, что этой ночью ее мечты внезапно воплотятся.

Она мечтала об Алиме издалека столько лет.

Теперь он был в ее руках, и все оказалось лучше, чем все ее мечты.

Конечно, у Габи не было опыта; но она достаточно знала об Алиме, чтобы удивиться тому, как легко они разговаривали после секса. Она знала, что он будет великолепным любовником; но буквально ошеломило ее то, что он оказался для нее непредсказуемым — она была в постели с другом. Они болтали — она и не думала, что сможет болтать с Алимом.

Но они еще и обсудили свой необдуманный поступок и то, что днем нужно будет предотвратить возможные последствия.

— Я разберусь, — сказала она. — Поверь, я не собираюсь закончить как… — Она осеклась.

— Как кто?

— Как моя мать. То есть не то что я не хочу быть на нее похожей, я не хочу винить…

Что бы она ни говорила, выходило плохо.

— Расскажи, — попросил Алим, держа ее в кольце своих рук.

— Я родилась случайно, — призналась Габи. — И она по сей день расплачивается за свою неосторожность.

— Уверен, что она так не считает, — сказал Алим. — А твой отец?

— Я не знаю, кто он, — сказала Габи. — Но это не важно, мне не нужно знать…

На самом деле нужно. Часто эта потребность становилась настолько острой, но она не признавалась в ней даже себе, как всегда.

— Мама поступила в университет, но ей пришлось отказаться от учебы, чтобы воспитывать меня.

— Ты не виновата, что она не воплотила свои мечты.

— Но кажется, что виновата. Если бы я не родилась…

— То у нее нашлись бы другие причины не следовать мечтам.

— Ты жестокий, — сказала Габи.

— Может, и так, — признал Алим и улыбнулся навстречу ее взгляду.

— Ты всегда такой прямолинейный?

— Всегда.

Теперь улыбнулась Габи.

— Значит, ты мечтала заниматься организацией свадеб? — спросил Алим.

Габи кивнула. Она рассказывала, как играла в детстве и как рассердила маму историей с мукой и сахаром.

— Я собирала в парке цветы для букетов и целыми днями старалась все сделать идеально. — Она задумалась на секунду. — Я так переживала из-за этой свадьбы, ее делали настолько второпях… Но когда я увидела танец Джеймса и Моны, то поняла, что у них все будет хорошо.

— Откуда ты это знаешь?

— Это видно, — сказала Габи. — Она сложная невеста, но вместе они выглядят такими счастливыми.

Ему было приятно это слышать, потому что Алим желал своему брату счастья.

Для себя он не искал того же. Алим не верил в счастливые браки. Его воспитывали с пониманием, что брак — это деловое решение и долг и что счастье нужно искать в другом месте.

Конечно, в жизни Джеймса все было иначе — ему не нужно было нести бремя роли наследника султана.

Сейчас Алим был готов признать, что порой это бремя было тяжелым.

Ночь шла к концу, но они не думали о сне; они лежали рядом и разговаривали. Габи рисовала кончиками пальцев круги у него на груди.

Все это расслабляло Алима, и немного заводило. Ему нравилось любопытство, с которым она изучала его тело. И он улыбался, когда она жаловалась на Бернадетту и на то, как трудно было организовать эту свадьбу. Но потом Габи переступила черту.

— Платит мама жениха.

— Габи! — укорил он.

— Что?

Алим планировал предложить ей высокую позицию в отеле; но она разбрасывалась конфиденциальной информацией, как конфетти.

— Нельзя обсуждать такие вещи.

— Ой, да ладно, — сказала Габи. — Я не болтаю об этом в баре, я в постели с начальником. И платит она тебе, так что ты уже это знаешь.

А потом она улыбнулась, словно засияла радуга, и Алим не мог не улыбнуться в ответ.

— Хорошо, — сдался он и притянул ее так, чтобы она уложила голову ему на грудь.

— Но это странно, — сказала Габи, скорее размышляя вслух — это было так естественно, когда Алим перебирал ее волосы. — Обычно платят родители невесты, или обе стороны пополам…

Алим пожал плечами.

— Может быть, родители Моны не настолько богаты.

— Может быть. — Габи зевнула. — Но Флер явно богата. Она меня заинтриговала.

— Кто?

— Флер, — повторила Габи. — Мать жениха.

Алим промолчал.

— Я не могу понять, вдова она, или разведена, или мать-одиночка, как моя…

— Это имеет значение? — спросил Алим.

— Наверное, нет.

Конечно, это имело значение. Или скоро будет иметь. Алим знал, как сплетничает персонал в гостинице, и очень скоро Габи узнает про его титул, и ей станет понятно, что гости королевской крови, остановившиеся сегодня в отеле, — его родственники.

А может, его выдадут фотографии со свадьбы, особенно теперь, когда они занимались любовью и смотрели друг другу в глаза. Алим знал, что он копия Джеймса, только в темных цветах. Габи тоже может это увидеть.

Она достаточно умна, чтобы сложить два и два.

Однако пока что Алим не хотел ее просвещать. Для этого будет время завтра.

Он хотел больше, чем одна ночь вместе; но сначала ему нужно было все тщательно продумать. А пока Габи все равно спала.

Чем больше Алим пытался отговорить себя от новых планов, тем более разумными они казались.

Из-за болезни отца грядущие месяцы будут тяжелыми, в этом он был уверен. И брак нельзя было откладывать надолго. Но оттянуть время можно.

А какой способ оттянуть его может быть приятнее, чем этот?

Алим не ждал, что Габи будет ждать его, пока он ведет себя как обычно, меняет женщин как перчатки; он собирался быть ей верен. Около года.

Им обоим это пойдет на пользу.

Алим рассуждал практично. Вдали от Бернадетты карьера Габи расцветет, в этом он был уверен. И в течение этого трудного года он сможет возвращаться в Рим, к Габи. Дворцу не придется разбираться со скандалом, особенно когда он станет играть более заметную роль как заместитель своего отца.

В своем высокомерии Алим не сомневался, что Габи не будет возражать против его предложения; в конце концов, женщины никогда не говорили ему «нет», а он предлагал Габи больше, чем любой другой женщине в своей жизни.

Это было самое серьезное решение, которое дал себе Алим после клятвы верности своей стране; и он принял его на рассвете, пока Габи спала. Небо было серебристо-серым; солнце поднималось над очень холодным Римом. Алим думал о серебристом платье на полу в соседней комнате и о мягком теплом теле в его руках.

Просыпаясь, Габи почувствовала, как руки скользят по ее телу; она повернула голову, надеясь увидеть Алима спящим, но потерпела неудачу — он уже проснулся и смотрел на нее.

Он наблюдал, как открылись ее глаза, как она повернулась навстречу. Он опасался увидеть гримасу или панику от воспоминания о прошлой ночи, но вместо этого ее губы растянулись в улыбке, сонные глаза встретили его взгляд.

— Лучшая ночь в моей жизни, — сказала она. Это было чистой правдой.

Именно это он и хотел услышать; в ее улыбке не было ни тени сожалений, в ее глазах — неуверенности.

Только желание.

Чувства Алима за ночь не изменились. Пока Габи спала, Алим думал — и он по-прежнему хотел получить еще одну ночь.

— Не Флер заплатила за свадьбу, — сказал он.

Габи нахмурилась от странного выбора темы в момент, когда они лежали сплетенными в объятиях, готовые прильнуть друг к другу в утреннем глубоком поцелуе.

Она еще не знала, что это самый интимный разговор в жизни Алима.

— Это был мой подарок Моне и Джеймсу.

— Почему?

— Потому что Джеймс мой единокровный брат.

Она нахмурилась сильнее, провела языком по губам, пытаясь разобраться; теперь, когда он это сказал, ей стало очевидно, что Джеймс и Алим похожи как родственники. Она стала замечать это прошлой ночью, когда наблюдала за танцующими молодоженами — в Джеймсе было что-то, что притягивало ее.

Теперь, когда она знала правду, казалось глупым, что она не заметила этого раньше.

— Флер — любовница моего отца, — пояснил Алим.

— Я не понимаю… — сказала Габи.

— Я объясню. — Взгляд и тон Алима говорили, что он рассказывает нечто очень важное. — Флер была любовницей моего отца, но его отец, мой дед, не считал ее подходящей невестой. Когда она забеременела, дед вызвал отца домой и организовал его брак с моей матерью, несмотря на его любовь к Флер.

— Почему он согласился на брак, если любил другую женщину?

— Потому что у него не было выбора. Его отец был тогда султаном султанов, и его слово — закон; теперь этот титул носит мой отец.

Он буквально почувствовал мурашки, проступившие у нее на руке.

— А кто тогда ты?

— Султан, и однажды я стану править страной.

— Почему ты мне это рассказываешь?

— Потому что мой отец сейчас в отеле; и уже скоро персонал свяжет одно с другим. И ты тоже.

— Но зачем рассказывать сейчас? — настаивала она.

— Потому что ситуация дома меняется. Мой отец нездоров, поэтому в ближайшие месяцы я часто буду туда ездить… — Габи все еще смотрела на него с недоумением, поэтому Алим пояснил: — Я хочу проводить с тобой больше времени, когда буду оказываться в Риме. Прошлой ночью я хотел предложить тебе работу координатора мероприятий в «Гранде Лючии».

Это было потрясающее предложение. Как выигрыш в лотерею. Оно открывало путь в светлое будущее… но теперь, как Габи понимала, она могла лишиться этого выигрыша из-за одной ночи в постели.

Однако она все равно не променяла бы эту ночь ни на что.

— Ты отзываешь свое предложение в свете последних событий? — спросила она.

Алим улыбнулся.

— Я его меняю. — И серьезно: — Как ты смотришь на контракт на один год?

— Один?

— Ты освободишься от Бернадетты, и за время работы здесь сможешь установить новые связи.

— Секс с тобой — это часть контракта.

— Габи! — Алим слышал возмущение в ее голосе, но отвечал спокойно: — Думаю, что прошлая ночь прекрасно продемонстрировала, что мы не сможем работать вместе в строго деловых отношениях. Конечно, нам нужно будет скрывать их от персонала, но…

— Ты уже все распланировал, да?

— Я обдумал все аспекты.

Габи вошла в его спальню прошлой ночью в полной уверенности, что утром все закончится. Без тени сомнения. Это ее даже успокаивало. Потому что Алим был честным развратником и не стал бы играть с ее сердцем. Ей не пришлось бы ждать, когда он позовет ее в постель, а когда прогонит.

Теперь она была, конечно, потрясена.

— Что будет, когда появится новая женщина?

Она задавала прямые вопросы; Алиму это нравилось.

— Алим, я серьезно отношусь к своей карьере…

— И я восхищаюсь тобой за это, — ответил он. — Я не стану ей мешать. И других женщин не будет. — Для Алима это было серьезной уступкой.

— Почему год?

— Потому что через год меня вызовут домой, чтобы жениться.

Как жестоко, что он говорил это, держа ее в объятиях.

— Габи… — Он почувствовал, как она напряглась. — Пожалуйста, выслушай меня. Когда Флер забеременела, мой дед применил к моему отцу добрачный диктат. Это строгий закон, который должен заставить сомневающегося жениха согласиться на брак. Когда диктат применен, любовниц у него быть не может иначе как в пустыне.

— В пустыне? — переспросила Габи. — Ты имеешь в виду гарем?

— Тогда имелось в виду именно это. Диктат можно было бы обойти, но Флер отказалась быть пустынной любовницей.

— Я ее за это не виню.

— К тому времени, как Джеймс должен был появиться на свет, моя мать уже носила меня. Флер родила его в Лондоне; отец не смог приехать к ней. Но позже, когда появились наследники трона, все стало проще, и отец смог путешествовать…

Габи не хотела слушать дальше. Она села и обернулась простыней.

— Это совершенно средневековый разговор. — Ей это совсем не нравилось, и нервировало. Но Алим спокойно продолжил:

— Возможно, когда ты сегодня встретишься с врачом, вам стоит обсудить противозачаточные. Я могу позвонить и вызвать доктора сюда…

— Я назначу встречу сама, Алим, и мне не нужны указания о том, что обсуждать с врачом. — Она сердито посмотрела на него. — Мне не понадобятся противозачаточные, потому что я не буду твоей любовницей на тот год, пока тебя не позовут домой жениться.

— Но я все обдумал…

— Вот как!

— … И не вижу проблем.

— Можно начать с того, что ты решил, что я соглашусь.

Она выбралась из постели и отправилась в душ.

После бурной ночи у нее все ныло, а голова шла кругом от услышанного.

«Он ошибается, если думает, что это не помешает ничьей карьере», — думала она в душе. Обернувшись полотенцем, она вышла и сообщила свое мнение Алиму:

— И что будет с Марианной? Она посвятила «Гранде Лючии» годы своей жизни, а ты просто выгонишь ее, вот так? — Она попыталась прищелкнуть мокрыми пальцами, но не получилось.

— Она хочет работать меньше часов, — ответил Алим. — Я предложу ей роль консультанта.

Габи смотрела на него: секунду он казался не слишком безжалостным, но потом протянул руку и сдернул с нее полотенце, оставив ее обнаженной. К ее сердцу он будет безжалостным.

Но ее тело жаждало его.

Будет безрассудством не начать принимать контрацептивы, потому что прямо сейчас она хотела только вернуться в постель с Алимом.

— Я понимаю, что это большие перемены, — сказал он. — Но, по крайней мере, подумай о моем предложении.

Ее гнев был ему непонятен; большинство женщин молили о его любви.

— Разве ты бы предпочла, чтобы все закончилось одной ночью?

— Да! — Она засмеялась, словно сама не вполне могла поверить, что говорит это. — Да, — повторила она, качая головой.

— Обманщица.

Габи поймала его взгляд, и смех утих. Она сглотнула. Алим делал ей это предложение совершено искренне. До нее только сейчас это начало доходить.

— Год в твоей власти? — насмешливо спросила она.

— Во власти друг друга, — ответил Алим. — Я тоже буду в твоей власти.

Румянец разошелся по ее щекам и груди; она попыталась изобразить возмущение. Алим наблюдал, как она надевает трусики и садится на кровать, прежде чем застегнуть бюстгальтер. Он потянулся помочь ей, а потом поцеловал ее в шею сзади. Обнаженный, он придвинулся ближе и стал покрывать шею Габи поцелуями все крепче, обхватив ее и дотянувшись руками до груди.

— Алим. — У нее горело лицо, она не могла встать, и он это знал. Теперь одна его рука опустилась и скользнула ей в трусики. Она была чувствительной и припухшей после прошлой ночи; и его пальцы не собирались ее успокаивать.

От этой любви будет больно.

А между ними будет именно любовь — возможно, уже была, но год во власти друг друга лишь закрепит ее.

— Алим… — Она хотела повернуться в его руках, обвиться вокруг него; но Алим только ласкал ее сильнее и продолжал оставлять засосы у нее на шее, пока она не кончила.

Тогда он ее выпустил. Габи как-то удалось встать.

— Предложение все еще в силе.

И хотя он доставил удовольствие ей, но его сдержанность окупалась с лихвой, потому что теперь они жаждали друг друга.

Заставить себя одеться и уйти было величайшим подвигом в жизни Габи, но ей было необходимо морозное зимнее утро, чтобы заново научиться дышать и думать.

Однако он не закончил смущать ее ум. Алим открыл ящик тумбочки со своей стороны кровати.

Слухи были правдивыми: внутри в маленькой чаше, в которой другой хранил бы леденцы, лежала коллекция бриллиантов. Они сверкали в зимнем свете, зачаровывали и манили, и даже один из них сделал бы грядущие месяцы намного легче для Габи.

— Выбери один, — сказал Алим. — А завтра…

— Я не буду твоей шлюхой.

— По традициям моей страны…

— Мы в Риме, Алим, — перебила она, поджав губы в гневе. С сердитым взглядом Габи вышла в гостиную, направляясь прямиком к своей сумочке.

С Алимом она чувствовала себя увереннее. Смелее. Как будто он дал ей разрешение стать собой в полной мере. И Габи была в полной мере рассержена!

— Вот, — она раскрыла сумочку и высыпала все содержимое кошелька на постель. Там было немного — горсть мелочи и несколько банкнот, — но все это делало теперь шлюхой Алима. — Побалуй себя, детка, — сказала Габи.

Провожая ее взглядом, Алим рассмеялся, к удивлению обоих.

Он никогда не смеялся, тем более по утрам, но сейчас именно смех рвался у него из груди.

И когда дверь захлопнулась, Алим знал одно: он хотел, чтобы Габи вернулась в его постель.