Лаззеро вышел из кабинета около полуночи, проведя вечер за консультацией со своей командой дизайнеров в Нью-Йорке, пытаясь придумать толковый дизайн спортивной обуви, который пришелся бы по душе Джанни. Попытки не увенчались особым успехом, но, по крайней мере, он получил возможность отвлечься от мыслей о Кьяре, рядом с которой тут же терял самообладание.

Он тихонько вошел в спальню и увидел пустую кровать со смятыми простынями и приоткрытую дверь, ведущую на террасу. Кьяра лежала, свернувшись клубочком, на диване и смотрела на огни большого города. Лаззеро завороженно разглядывал черты ее лица, освещенные лунным светом. Она казалась такой беззащитной и витала где-то далеко в своих мыслях.

В коротеньких шелковых шортиках и маечке, которая, судя по всему, стала ее любимой, и со спутанными со сна волосами, она выглядела лет на восемнадцать. Только ее тело было слишком роскошным для юной девочки. Тонкая ткань майки облегала каждый сантиметр ее восхитительной груди и подчеркивала плавные изгибы ее талии, а шорты открывали взору Лаззеро длинные загорелые ноги.

Его кровь превратилась в огонь, и он был близок к тому, чтобы позабыть о здравом смысле и поддаться искушению. Похоже, он в самом деле запал на нее.

Кьяра словно почувствовала его присутствие и повернулась в его сторону.

— Разобрался с дизайном? — чуть хрипловато спросила она.

— Мы все еще работаем над ним, — покачал головой Лаззеро и, взяв в руки какой-то блокнот в твердой обложке, лежавший рядом с ней, присел на диван. — Не спится?

— Моя голова слишком забита.

Интересно чем. Он глянул на блокнот и, открыв его, обнаружил набросок платья.

— Что это?

— Ничего. Просто хобби. Я люблю шить себе одежду. — Кьяра потянулась за блокнотом, но Лаз-зеро удержал его и начал перелистывать страницы.

— У тебя здорово получается. Ты где-то училась?

— Закончила пару семестров в Школе дизайна Парсонс.

— Всего пару? Это одна из самых лучших школ в стране. Почему ты бросила учебу?

— Нам нужны были деньги для пекарни. В любом случае из этого ничего бы не получилось.

— Кто тебе сказал? В Парсонс наверняка считали тебя талантливой.

— Программа была построена на безумной конкурентной борьбе. А в карьере дизайнера конкуренции еще больше. Так что у меня все равно не было шансов.

Лаззеро захлопнул блокнот и вернул его Кьяре.

— Самое лучшее в жизни дается самым тяжелым трудом. Почему ты пошла учиться в Парсонс? Чтобы работать на какого-нибудь дизайнера?

— Нет. Я хотела создать собственную линию доступной городской модной одежды.

— Большая мечта. И что тебя вдохновило?

— Моя мама, — грустно ответила Кьяра. — Мы жили небогато. Пекарня приносила какой-то доход, но без излишков. Отец относил моду к роскоши и не считал ее чем-то важным, поэтому мне приходилось ходить в дешевой одежде из универмага или донашивать вещи двоюродной сестры. Что было очень тяжело для подростка, который пытается вписаться в окружение более крутых сверстников. К счастью, моя мама была первоклассной портнихой. После ужина, когда закрывалась пекарня, она заваривала чай, мы раскладывали выкройки на полу и шили одежду, которая мне нравилась. — Ее губы дрогнули в улыбке. — Она была потрясающей и могла пошить что угодно. Для меня то, как куски ткани становились одним целым, было настоящим волшебством. Так что я всегда знала, кем хочу быть.

— А потом она умерла, — тихо сказал Лаззеро.

— Да. Отец, он… — Кьяра запнулась, подыскивая правильные слова. — Он так и не оправился после ее смерти. Стал потерянным, мрачным и обозленным. Отец боготворил землю, по которой она ходила. Я боялась оставлять его одного, чтобы он не сделал чего с собой. Поэтому я осталась дома и взяла на себя заботу о нем. Шила собственную одежду, чтобы как-то выразить себя.

— Он злился не на тебя, на болезнь, — мягко сказал Лаззеро. — За то, что она отняла у него ту, которую он любил. За то, что разрушила его жизнь.

— У тебя была похожая ситуация с отцом.

Лаззеро кивнул. Да, с той только разницей, что болезнь отца поддавалась лечению. Поэтому смириться с его смертью было еще сложнее.

Кьяра снова отвернулась и посмотрела на мерцающие огни Милана.

— Дизайн одежды стал моей страстью. И способом противостоять злым девчонкам в школе, которые насмехались над тем, как я одевалась. Иногда я могла соорудить вещь буквально из ничего, а иногда покупала что-нибудь в секонд-хенде и переделывала. Я хотела отражать свой взгляд на моду, а не слепо следовать за ней. В конце концов, те самые девочки начали обращаться ко мне, чтобы я пошила что-нибудь и для них.

— И что ты? После того, как они с тобой обходились?

Кьяра молча кивнула.

— Но почему?

— Потому что злость не решает проблем, — тихо ответила она. — Только прощение. Я позволила своей работе говорить за меня.

У него сжалось сердце оттого, что Кьяра оказалась такой необыкновенной, что в таком юном возрасте ее поступки были не по годам зрелыми и мудрыми.

Лаззеро мог сказать то же самое о себе. Когда человек остается брошенным на милость судьбы, ему приходится научиться плыть или утонуть. Только в отличие от Кьяры у него были братья. А она осталась один на один с этим огромным миром.

Впервые в жизни он задумался, каково было его братьям, когда мать бросила их и принялась заново устраивать личную жизнь. Нико в его пятнадцать пришлось бросить школу и взвалить на себя заботу о младших братьях, отказавшись от собственной мечты. Он оказался очень жертвенным. Кьяра в свою очередь оказалась без поддержки со стороны, но смогла выстоять.

Лаззеро взял ее руку и притянул к себе на колено, поражаясь тому, какой она была маленькой и хрупкой. От прикосновения к Кьяре его словно током пронзило, и этот незримый электрический разряд приводил его в смятение.

— Тебе следует вернуться к учебе, — тихо сказал он. — Кьяра, похоже, это твоя миссия — бороться с плохими девочками. Если ты сдашься, они выиграют.

Ее взгляд затуманился.

— Слишком поздно. Мои однокурсники давно нашли себя в этой жизни и занимаются своими карьерами. А я слишком стара, чтобы начинать все заново.

— Тебе всего двадцать шесть лет. У тебя еще много времени.

— И это говорит человек, который к двадцати пяти годам создал собственную компанию.

— Не сравнивай себя с другими. Нам с братом помогал наш крестный, Мартино. Он направлял нас. Наш дорогой Нико тоже не остался в стороне.

— А Мартино — ваш родственник?

— Нет. Они с отцом вместе работали на Уолл-стрит. Были мастерами своего дела. Жестко конкурировали, оставаясь при этом лучшими друзьями.

— Твой отец начал выпивать именно тогда? Я слышала разговоры о давлении… безумном образе жизни.

— Да, тогда. Мой отец всегда отличался уравновешенностью и умом. В точности как Мартино. Они оба поклялись, что выйдут из дела, как только заработают достаточно денег. Мартино сдержал свое слово. А отец слишком привык к богатой жизни. Мать только усугубляла ситуацию, тратя его деньги направо и налево. Когда Мартино наконец убедил отца отойти от дел, тот решил доказать, что может переплюнуть своего друга. Отец пошел ва-банк и вложил все свои сбережения в технологический проект, который разработал вместе с одним из своих клиентов. Но его так и не удалось запустить.

— И он все потерял?

— Да.

— А Мартино пытался помочь твоему отцу?

— Он испробовал все. Так же как и все остальные. Они с братьями выливали содержимое бутылок с алкоголем в раковину. Прятали их. Разбивали их. Нико каждый вечер перед тем, как отправиться на вечерние курсы, провожал отца на собрания анонимных алкоголиков. Но ничего не помогло.

— А когда Мартино взял вас под свое крыло?

— После похорон отца, потому что при жизни тот чувствовал себя слишком униженным и отказался от его помощи. Как ты уже могла понять, у них были непростые отношения.

— А мне иногда кажется, что отец отдалился от меня после смерти матери потому, что я слишком напоминала ее. Мы были зеркальным отражением друг друга, она и я.

— Ты не должна принимать его поведение на свой счет, — решительно возразил Лаззеро, сжав ее пальчики. — Люди вязнут в собственной скорби. Создается впечатление, что они погружаются в нее настолько глубоко, что не могут выбраться. Они пытаются, их голова появляется на поверхности, но им не хватает сил сделать последние несколько шагов.

— Твой отец не смог выбраться?

Лаззеро молча кивнул. И впервые в жизни он понял, как злится на отца за то, что он, который всегда был супергероем в его глазах, не смог найти в себе силы справиться с недугом, разрушившим жизнь его детей. Отец оказался настолько эгоистичным, что возложил свою скорбь на их хрупкие плечи. А еще он злился на тех, кто создавал культуру безрассудной жажды наживы, перед искушением которой не устоял его отец.

— Ты не должна винить себя. Это твоему отцу следовало заботиться о тебе и поставить твои нужды на первое место.

— В том, что касалось денег, он так и делал.

— Но ты нуждалась также в моральной поддержке, такой необходимой для пятнадцатилетнего ребенка. А он не справился со своими обязанностями.

— Может, от меня он тоже не получал того, в чем нуждался. Он был таким потерянным. Я не знала, что делать, и думала, что, если я хоть как-то помогу ему, он изменится. Перестанет быть наполовину живым. Словно его здесь нет.

На ее глазах заблестели слезы, окончательно лишив его самообладания.

— Кьяра, — прошептал Лаззеро, притягивая ее к себе и уткнувшись подбородком в ее макушку. — Дело не в тебе. Ты не можешь силой сделать его счастливым. Он сам должен найти свое счастье.

— А если у него не получится?

— Значит, ты сделала все, что могла.

Он думал, что Кьяра высвободится из его объятий, что было бы разумным поступком, если учесть влечение, которое они испытывали друг к другу. Но она лишь вздохнула и прижалась к нему еще крепче. Лаззеро ощущал кожей ее мягкие шелковистые волосы, пахнущие жасмином, и ему было так хорошо в окутавшей их темноте, что он впервые в жизни даже не пытался подобрать слова, чтобы выразить свои чувства.

Он нашептывал ей слова утешения, слегка касаясь губами нежной линии ее подбородка. От трения его отросшей щетины о ее шелковистую кожу Кьяру охватила дрожь. Она охватила его самого.

Кьяра застыла, словно не могла пошевелиться и забыла, как дышать. Он держал в объятиях ее мягкое податливое тело и мысленно возвращался к их неспешному чувственному поцелую, которым они обменялись утром. Он мог бы воспользоваться моментом, если бы близость с Кьярой была его целью.

Кровь забурлила в его венах — несколько месяцев воздержания давали знать о себе. Лаззеро взял Кьяру за подбородок и развернул ее лицо к себе. На ее ресницах поблескивали непролитые слезы, а глаза потемнели от страсти, зовущей мужчину броситься с головой в омут.

Но сейчас она казалась такой беззащитной. Даже слишком.

— Лаззеро, — едва слышно выдохнула Кьяра.

Нет, ничего такого не случится.

Он поднял ее на руки и отнес внутрь. Потом Лаззеро поставил ее на ноги, и его бросило в жар, когда тело Кьяры скользнуло вдоль его возбужденной плоти.

— Уже поздно, — через силу выдавил он. — Иди спать.

Затем Лаззеро круто развернулся и решительно вышел из спальни, боясь передумать и поддаться искушению.

Кьяра проснулась поздно, все еще не привыкнув к разнице во времени. Она глянула на противоположную сторону кровати, остававшуюся нетронутой, и вспомнила вчерашний разговор с Лаззеро.

Отец считал, что она мечтает о всяких глупостях, и указывал на мать, которая едва сводила концы с концами, работая портнихой, до встречи с ним. Антонио тоже остудил ее пыл, сказав, что она не сможет конкурировать с другими. И только Лаззеро оценил и поддержал ее устремления.

Она ошибалась насчет него и посчитала одного поля ягодой с Антонио. Только ее бывший кавалер родился с серебряной ложкой во рту, а Лаззеро пришлось добиваться всего самому. Что делало последнего еще более привлекательным. Теперь Кьяра понимала, откуда такая одержимость доказать себе и другим, что он чего-то стоит. Лаззеро никогда бы не повторил ошибок своего отца и не допустил бы, чтобы земля еще раз ушла у него из-под ног. Отсюда и его участие в нью-йоркской организации, занимающейся финансированием частных предпринимателей. Лаззеро таким образом помогал другим, потому что в свое время не смог помочь своему отцу.

И потом, вчера вечером он мог воспользоваться ситуацией, когда между ними возникло взаимное влечение, и соблазнить ее, но он ушел. В то время как Антонио на его месте затащил ее в постель, напоив шампанским и наговорив ей красивых слов.

Лаззеро никогда не давал пустых обещаний и всегда прямо говорил, что от него можно ожидать. Что он может дать. Кьяра густо покраснела, подумав, что это было бы самым потрясающим опытом в ее жизни.

Черт! Нужно срочно выпить кофе.

Она поспешила на кухню и заварила чашку крепкого эспрессо. Кьяра прислонилась к столешнице и вдыхала аромат свежезаваренного кофе, когда в кухню влетел Лаззеро и окинул ее взглядом с головы до ног.

— Сделай и мне чашечку.

— Ты мог бы сказать что-то вроде: «Кьяра, пожалуйста, сделай мне чашечку своего изумительного эспрессо. Умираю, так хочу кофе».

— Ага, все вот это, — буркнул он.

Кьяра занялась приготовлением кофе, обрадовавшись возможности чем-то себя занять. Потому что она не знала, какими стали ее отношения с Лаззеро после вчерашнего разговора. Ей казалось, что в них произошли глобальные перемены. Но, с другой стороны, может, она просто навоображала себе невесть что?

— Ты так и не ложился?

— Мне не нравится дизайн обуви, который мы придумали.

— А когда ты встречаешься с Джанни?

— Во вторник.

— У меня идея.

— Насчет чего? — рассеянно спросил он.

— Вчера в витрине магазина я увидела кроссовки фирмы «Фиаммата». Мне понравилось то, как они преподносят их. Они продают мечту, а не обувь. Стиль жизни. Способность летать, несмотря на то что ты собой представляешь. Ваш дизайн должен отражать эту подачу. Он должен вдохновлять.

— Похоже, ты права. Мне не нравится, что наш дизайн обуви подчеркивает ее функциональность. Джанни подходит к делу очень по-европейски. Он делает акцент на качестве жизни. Что в условиях сегодняшнего рынка может оказаться очень привлекательным для американского потребителя. А что бы ты предложила?

Кьяра принесла из спальни свой блокнот, уселась за стол и начала рисовать беговые кроссовки, выглядевшие более привлекательными, чем предложенные командой дизайнеров Лаззеро. Какие бы ей самой хотелось носить.

— Что-то в этом роде, — сказала она, закончив рисунок.

— Мне нравится, — задумчиво потер небритый подбородок Лаззеро. — Но я думаю, мы могли бы пойти еще дальше. Ты можешь сделать так, чтобы создавалось ощущение, что у этой обуви есть крылья?

Кьяра немного изменила набросок, сделав кроссовок еще более обтекаемым.

— Вот так?

— Теперь слишком воздушные.

— Ты всегда такой перфекционист?

— Ага, — протянул он, и его глаза блеснули, когда он посмотрел на Кьяру. — Во всем, что я делаю. За качество можешь не беспокоиться, обещаю.

Она зарделась и, склонив голову, продолжила рисовать. Они вносили изменения, по нескольку раз переделывали все, и Лаззеро неустанно подталкивал ее делать работу еще лучше, вытягивая из нее вещи, о которых она даже не подозревала. Когда работа наконец была закончена, Кьяра помассировала ладонь и окинула рисунок критичным взглядом. Если Лаззеро не понравится эта версия, пусть садится и рисует сам.

— Я в восторге, — медленно протянул он. — Кьяра, ты просто невероятная.

У нее стало тепло на душе от его похвалы.

— Эскиз сыроватый.

— Он фантастический. Ты не против, если я покажу его своей команде, чтобы они поиграли с этой идеей?

— Дерзай, — кивнула Кьяра.

Он потянулся к ней и поцеловал в щеку, отчего у нее слегка закружилась голова.

— Спасибо.

Кьяра прислонилась обратно к столешнице, глядя, как он выходит из кухни.

— И, Кьяра?

— М-м-м… — разволновалась она, когда он развернулся на пороге и лукаво улыбнулся.

— Ты делаешь потрясающий эспрессо.