Мелкий мусор! Ольга с веником в руках заметает из углов. Дряни всегда наберется!.. Движения Ольги несколько вялы.
Инна скоро вошла — скоро огляделась:
— Да, да, моя старшая сестренка, мети, мети! Жизнь — дело творческое… Без Максима и его развеселой «Квинты». Нормальная, в общем, жизнь, да?.. Я ведь только проведать. Я очень люблю тебя, Оль… Ну?.. Что у нас впереди?
— Заметать пыль.
Инна, стараясь весело и в отклик:
— Время подымать пыль и время заметать!
Она прошла, проскочила дальше, с уличным разбегом!.. остановилась возле Коли Угрюмцева. Заикающийся юнец уже привычно водил туда-сюда кистью.
Инна смотрит из-за его спины: — Зачем ты так бессмысленно малюешь?! Ну, я могу понять, когда так копеечно учатся. Переносят черточку за черточкой… А что ты переносишь?
— М-мне так лучше.
— Кандинский рисовал свободно, легко, он с кистью в руках иногда пел. Напевал! Свистел! Улюлюкал! — так легко подбирались, подсказывались ему краски. Сами собой!.. возникал цвет!.. А ты какой-то мученик. Дай-ка кисть, я хоть покажу тебе правильное движение руки… Мученик-абстракционист! Криворукий!
— Уйдите, п-п-пожалуйста.
Инна возвращается к Ольге.
— Оля. Отвлекись.
— А ты оставь мальчишку в покое. Пусть криворукий… Все мы по-своему криворукие.
Инна не унимается:
— Ну-ну, сестренка. Перестань!.. Не верю, что ты убита горем. Что потрясена расставанием… Знаешь, что мне сказал Максим на прощанье? Этот твой великолепный Квинта. Уже уезжая сказал. Уже с билетом в руках… Ах, если бы ты, Инес, была хотя бы флейтисткой.
Ольга молчит.
— Оль. Ну засмейся. Смешно же… Хотя бы флейтисткой.
Ольга молчит. Вот так простенько выглядит для других твоя неудача. Не выронить кисточку. Все мы криворукие.
Сестра Инна бранит! Рассуждает! опять, мол, у тебя был распадающийся мужчина. Так, мол, или иначе, женщина — один из осколков.
Отгоняя невеселую осколочную мысль, Ольга просит:
— Расскажи лучше про Питер.
— Про нашу последнюю вылазку — хочешь?.. Ну, во-первых, наша группа пополнилась… В автобусе нас теперь десятка два сумасшедших москвичей… Если уточнять, москвичек. По-страшному влюблены в Питер. Эй, Угрюмцев!.. Колян! Ты хочешь послушать?.. Про нас — про московских женщин, влюбленных в Питер?
— В-вот еще!
— А п-п-почему?
— Ты не д-дразнись.
— Я же шутя… Угрюмцев!
Инна подходит. Забирает у него из рук кисточку, повторяя:
— Я же шутя…
И рассказывает:
— Вот… В группе все малость сумасшедшие. Каждая со своей чудинкой. Колян!.. В группе и заики есть. И не такие еле-еле заики, как ты. Н-н-н-н-н-настоящие!.. Но самой колоритной в этот раз была старушка.
— Старушка? — удивляется Ольга. — Тоже ездит в Питер?
— Еще как ездит!.. Вся на эмоциях. Сухонькая. Бабуся нам вдруг призналась — она хочет остаться в любимом городе навсегда, но не знает, как это сделать. Она хочет. Это сильнее ее. Поэтому ездит в Питер, как можно чаще. У нее надежда — вдруг, мол, она умрет в экскурсионной поездке… И тогда ее в Питере же и похоронят. Все равно где и как, но в Питере.
Юнец корчит рожу: — Дать д-дуба в д-дороге?
— А ей в радость!.. Бабусе все равно. Лишь бы остаться в великом городе.
— Верните к-к-кисточку.
Но Инна кисть не отдает, удерживая тем самым общее к себе внимание: — Слушаем дальше. Я старушку не понимала. Подсмеивалась… Но вот однажды… Мы кружили где-то в пригородах Питера. В экскурсионном автобусе… И наткнулись на настоящие руины. Живого места нет! Все порушилось. Вековая пыль!.. Однако вдруг… Рядом… Среди руин… Забытый памятник. Обелиск… Остроконечный и высокий. Тоже тронутый временем, но какой мощный!.. Что там написано?.. А очень просто. НАМ, БРАТЬЯМ ОРЛОВЫМ… И все. Ни тебе — когда памятник. Ни — за что памятник. Просто — НАМ… Усталыми дорожными сонными глазами это прочиталось внезапно и радостно. Как удар. Ничего ведь вокруг. Ни души. Даже воронье не летает. И только острие обелиска прямо в небо… И так пронзительно было это простецкое НАМ!.. И знаешь, Оля… Это ведь я тебе как приманку… Знаешь, сестричка моя… На какой-то миг я бабульку эту сумасшедшую поняла и тоже захотела умереть там. В великом городе. В неродном, в общем-то, мне городе… Не знаю, о чем там думали остальные…
— А я знаю, — перебила, усмехнувшись, Ольга.
— Ну?
— Во-первых, тишина. Стопроцентная прочувствованная тишина руин… Нет свидетелей. Никого… Зато сколько, извини, бабья!.. Так и вижу… Вылезли из микроавтобуса, оправили замятые юбки и стояли в кружок — балдели от крутого мужского общества.
— От к-крутых м-мертвяков.
— А я, Оль, и спорить не стану. Да. Да. Да. Стояли и балдели.
Голос и глаза Инны еще полны счастьем тех отсиявших минут:
— Стояли задрав головы. На обелиск. На надпись. И да, да, Оля, все мы думали одно: «Какие были мужчины!..» Мы распрямились. Как будто скрюченные вылезли из автобуса сделать гимнастику. Десятка полтора. Все женщины… И с первым же движением! Все вдруг распрямились.
Ольга словно бы тоже что-то припомнила: — А Орловых было только четверо?.. нет, пятеро.
— И все пятеро в той земле. Они и сейчас там. В той самой земле, на которой мы стояли. Ах, что это были за люди!
Коля: — Людей полным-п-полно и здесь. Верните к-к-кисточку.
— Да, — не теряет Инна провисающую нить. — Да, да, да, я тоже делаюсь сумасшедшей. Кто-то мне о неразделенной любви, а я — о Петербурге… Кто-то мне о пляжном счастье, о завтраках на яхте, а я — о братьях Орловых. О тех далеких мужчинах… Что же это такое? Бред?.. Мне, Оля, скоро будут сниться кавалергарды. И даже их лошади.
Коля вновь тянется рукой к своей кисточке: — К-конь очень сексуален.
— Я сказала — лошади.
— Некоторых к-коней и ф-фотографировать неловко. Если сбоку. Я как-то подслушал разговор. И-и-интимный… Девушки говорили, что им на коня с-смотреть хочется, но с-с-страшновато.
Звонок в дверь. Инна открывает — и впускает Батю.
Отец Максима, он же Батя, — стареющий, но все еще сильный, крупный мужчина.
— Извините… Здравствуйте, здравствуйте!.. Я — отец Максима.
У него хорошая, широкая улыбка.
Но, конечно, сам он — полная здесь неожиданность. О нем и думать не думали. Не ждали.
— Здравствуйте, дорогие мои. Еще раз здравствуйте!.. Я — отец Максима.
Инна в замешательстве бросает взгляд на Ольгу — что делать, сестренка? Что делать и как теперь быть?
Ольга пожимает плечами — как хочешь.
Наконец Инна жестом руки приглашает гостя пройти — просим! Усаживает его в кресло.
Батя не видит сына.
— А что Максим? Со своими гениями?.. А ведь я к вам прямо из аэропорта. Аэропорт так разросся… И какие же в Москве стали расстояния! Уу-ух… Только в такси и перевел дух. Вообще-то я москвич. У меня небольшая квартирка на Арбате… Но уже шесть лет, как я…
— Знаем, знаем! — дружелюбно и наконец-то запросто подхватывает Инна.
Теперь она сама гонит вперед, погоняет вроде бы родственную встречу: — И что у вас квартира, знаем. И что на Арбате… И что вы шесть лет как пенсионер. И что все эти шесть лет навещали друзей-сибиряков…
— Максим все выболтал, разумеется.
— Он красиво выболтал!
— Понимаю и это. Он умеет.
— Мало сказать!.. Максим в восторге от вашей нынешней жизни. Просто взахлеб… Он завидует! И так уважительно о вас!.. Батя сказал… Батя решил…
Батя смеется: — Вообще-то я — Сергей Сергеич… Но для моего сына, как и для всех вас — для всего вашего чудесного, умного, но немного торопливого поколения слово «отец» слишком обычно… м-м… да… Слишком скромно и вяло. Слишком немодно. То ли дело — Ба-атя!
Быстро находит глазом Ольгу.
— А вот и вы!.. Вы — Ольга, верно?.. Ну-ну!.. Мы с вами говорили по телефону. Это и есть вы. Не сомневаюсь… Я ведь угадал?
Ольга, до этого молчавшая, произносит коротко: — Угадали.
— Максимка дал ваш портрет в словах. Нарисовал… А у стариков, Ольга, свой глаз по жизни. Опытный глаз. Как теперь говорят, намыленный… Бывает, что и неприметного угадаешь сразу. Вычислишь его и на тусклый свет… Тем более такую красавицу!
Переводит глаза на Инну. Замедленно угадывает:
— А вы… А вы, значит, у нас…
Ольга успевает: — Моя сестра Инна.
— Две сестры… Две сестры — это ведь прекрасно.
Инна с улыбкой: — Жаль, немодно.
— Ну и замечательно, что немодно.
Звонок.
Инна вновь спешит к двери.
В дверях таксист. Он вносит в К-студию здоровенный чемодан. Идет, не спрашивая. С ним уже расплатились. Ставит ношу прямо на пол возле Бати.
И, кивнув, уходит.
Батя: — Это подарки…
Инна качает головой: — Ай-ай. Как вы рисково… С таким заманчивым допотопным чемоданом!.. Сразу видно, что вы из Сибири.
Батя: — Он не мог убежать. Я же его предупредил — подарки невесте.
— И что?
— И он сказал — да.
— Аэропортовский таксист сказал — да. Какая замечательная гарантия!
— Знаете, Инна… У меня нет ярких достоинств. Похвастать особо нечем. Но зато есть такое свойство — понимать по голосу. Это от природы. Это с детства… Какая-нибудь стиснутая нотка выдаст. В его честном голосе. Звук. Звучание… Мелочь, пустяк вроде бы… а я уже знаю, убежит этот человек или нет с чужим добром. С моим чемоданом.
— Но ведь бывают сомнительные случаи. Бывают и хитрецы. На голос нас и ловят.
— Конечно.
— И что тогда?
— И тогда я иду с моим чемоданом рядом.
Общий и уже легкий смех.
Батя ловко, умело распаковал чемодан. Несуетливо вынимает сильными руками одно, потом другое.
И очень естественно (с высоты возраста и седин) переходит на «ты»:
— Для начала — небольшой недорогой альбом. Но там две качественные репродукции твоего Кандинского. Я, Ольга, даже не слышал о таком художнике, сказать честно. Максим мне написал… О твоем увлечении.
— Это не увлечение. Это моя специальность.
— Тем более. Альбом — подарок Буяновых. Чудесная семья… Тихий такой, скромняга человек, шепчущий голос, а фамилия Буянов… Он из Хабаровска. Такой вот, Ольга, далекий город.
Батя запнулся. Заглядывает в маленькую бумажку для памяти:
— Нет в альбоме, к сожалению… Малевича… Но зато парочка Кандинских… Парочка — это не мое, а его, Буянова, выражение. Он филолог. Он иногда разговаривает чудно, шепотом. Прошептал мне — это, мол, личный его подарок невесте.
— Но я…
— Погоди, Ольга. Все слова скажешь, когда Максим придет…
— Но я… Но он…
— Погоди. Это еще не все… — наращивает Батя.
А сестры не определились — не знают, как сразу сказать… С чего начать?
— Может быть, Сергей Сергеич, вы сядете к столу? — нащупывает натужную ситуацию Инна. — Чай? Может быть, кофе?.. Сергей Сергеич. За столом разговаривать удобнее.
— Зови меня Батей. Как и Максимка зовет… Ну-ка… Скажи — Батя.
— Батя.
— Молодец. И не хлопочи, дочка, я долго не задержусь… Кое-что еще передам в руки твоей сестре — и к себе на Арбат… Я сдавал квартиру, прибавка к пенсии. Но теперь я вернулся… Не был в Москве шесть лет.
Инна с некоторым женским сомнением: — Шесть лет — вне дома?
— Шесть лет — у друзей!
Ольга заторможена. Стоит, скрестив руки. Ей уже почти безразлично. Абсурд… Сейчас мы все, кажется, повеселимся.
Тем временем напористый Батя вынимает еще один подарок.
— А вот и она! Небольшая работа твоего Кандинского. Как бы подлинник.
Ольга не выдерживает: — Я не могу принять!
— Как не можешь!.. Написано на обороте — Ольге!.. Одно слово. Но какое значащее!
Инна: — Она не может это принять.
— Может, может… Я прямо из аэропорта. Взял такси и к вам. Я даже к себе домой не заезжал. На Арбат… Я сразу к вам. А почему?.. А потому что подарки. Чтобы не выгружать их там, а после тут…
Инна ищет, пытаясь найти хоть какое-то приличное, без паники, отступление: — Сергей Сергеич… Но как? Откуда в сибирских углах завелся Кандинский?
— А!.. Вот это разговор. Кандинский — подарок Ольге от семьи Рогожиных… Из Иркутска… Есть, есть такой далекий город — Иркутск! Илья Рогожин пять лет потрудился на лесоповале. Руку потерял. Зэк зэком, однако, потеряв руку, придумал для прогресса кое-какое усовершенствование. Отделять ветки от ствола сосны. Срезка идеальная, ветка без хруста. Без подчистки… Но Илюху и слушать не захотели. А за хвойную выдумку дали еще пять лет. Чтоб не скандалил…
— И что?
— И отработал. Лагерникам он запомнился как говорун… Кликуха?.. Его звали Компромисс. Это впечатляло. Но сначала почему-то выбили ему все зубы. Все передние. После лагеря он был жуткий оборванец. От него шарахались нищие. Зато сейчас, едва завязалась перестройка, он организовал предприятие. Сделал бизнес на хитрой своей очистке сосен… Знаешь, дочка… В Сибири всегда были и всегда будут богатые люди. Другое дело, что их путь к богатым угодьям не самый легкий. Не самый светлый… Рогожин, кстати, не богач…
— Подлинный Кандинский?
— …Но состоятелен. Безрукий Илюха! В Сибири его многие знают!.. Кандинского он купил на аукционе аж во Владивостоке… Японцы устроили торги, а Рогожин тут как тут.
— Но ведь подлинный Кандинский это…
— Погоди, Инна, — не обязательно подлинный. Это… это… — Батя опять заглянул в записочку. — Это предполагаемый Кандинский. Его и продавали как сомнительного… Подлинный был бы в другую, в гораздо большую цену…
— Оль. Ты глянешь? — спрашивает Инна.
— Обязательно! — кричит Батя. — В этих японских сомнениях, сказал мне однорукий Илья Рогожин, есть наш российский интерес. Надо копать и копать. Мы это умеем. Вот пусть, мол, твоя Ольга и докопается до подлинника. Кто, если не она?..
Ольга все еще заторможена. Она молчит.
Батя прост и прям: — А от меня, Оля, пока что ничего… Извини… Ты уж подожди. Я пока что не при деньгах. Но мой подарок впереди. Не сомневайся… Время, однако… Скоро ли Максимка придет?
Ольга решилась:
— Максим не придет.
И теперь в свой черед Батя, опустив руки, недоуменно смотрит на Ольгу, на Инну — и снова на Ольгу.
— Он уехал, Сергей Сергеич. Он уехал в Новосибирск. Сказал, что уезжает к вам.
— Уехал?.. Зачем?.. Оля! А если он поехал ко мне, почему не с тобой вместе?
Ольга ищет слова. Какая тяжелая, заезженная, засаленная шутка о сбежавшем женихе. Из комедий…
— У нас все кончено, Сергей Сергеич. Я не знаю, как это назвать. Как по-другому сказать. Мы расстались. Мы расстались с вашим сыном.
— Совсем расстались?
— Да.
Надо бы упростить стариковское недоумение.
— Да сядьте же за стол, — заволновалась, торопится Инна. — Сергей Сергеич! Вы с дороги!.. Посидим как люди. Чай-кофе. Поговорим.
А у Ольги правильных слов все еще нет… Сбивчивые объяснения несостоявшейся невесты: — Нет, Сергей Сергеич… Так что ваши подарки… Кандинский… Ваши подарки теперь…
— Подарки, Ольга, не мои.
— Я?.. Нет… Я не возьму их.
— Но подарки действительно не мои. Не от меня подарки, Ольга.
Батя наконец пересел к столу ближе. Старикан огорчен. Его мысли тоже на миг спутались. Но, человек бывалый, он держит удар:
— Эти подарки, Ольга, от хороших, от достойных людей. Как ни рассуждай… Это подарки тебе, дочка… Подумай сама. Прикинь. Люди для кого их искали и подбирали? Для тебя… Под тебя подстраивали. О тебе думали.
Инна: — Вы с дороги… Чай уже готов. Или, может быть, кофе?
Батя пусть невесело, но смеется: — Ты, Ольга, — скажем — вернешь мне подарки, я их возьму, а дальше?.. а дальше я не буду знать, что с этими подарками делать. Я — не невеста. Возвращать, отсылать их снова в Сибирь — смешно. Прикинь еще… Людям обидно. Люди могут оскорбиться… Есть такая далекая земля — Сибирь. Не обижай. Там хорошие серьезные люди, Ольга… Мне зачем? Зачем старику Кандинский?
Засидевшийся у мольберта Коля Угрюмцев на миг ожил — юнец вставляет свои три слова: — К-кандинский нам н-нужнее.
А Батя ставит выразительную точку: — Дело сделано. Я откланиваюсь и ухожу… Есть такая улица Арбат…
Он вновь наклоняется к своему распахнутому на полу старомодному чемодану и закрывает его, чтобы с ним уйти.
Но тут же Батя спохватывается. Ч-черт!..
— Ч-черт!.. Мне же сегодня некуда деться… Вот склеротик! Человека с такой памятью надо уже держать дома… Оля… Можно мне от вас позвонить?.. Я ведь сдал мою арбатскую квартиру…
Инна: — Я заварила чай.
— Сдал давно уже квартиру… А теперь, по возвращении, я, разумеется, скомандовал жильцам съехать. Я их заранее предупредил. Они сказали — да, да, да, конечно, съедем. Но попросили три дня. Чтоб без спешки… Чтоб по-человечески… Чтоб им съехать спокойно.
Батя взял чемодан. Выпрямился. Стоит в рост, крупный, сильный мужчина. Сохраненная сила заметна. Без тяжести живота. Еще не просевшие плечи.
Сибирский глоток воздуха остается в мужчине надолго. Как тайга. Как шпалы до горизонта. Как обкуренная ветрами и обнюханная там со всех сторон наша свобода.
— Но раз с Максимкой все кончено… Какие еще три дня!.. Я сейчас же им перезвоню. Позвоню по новой. Я их потороплю.
Ольга начинает слышать свою вину. Она и Максим, оба хороши!.. Женишок и невеста! Фату по случаю не достали!.. А старикан — заложник их неудачи. Бедолага.
Этот полусибирский мачо, мыкавшийся по друзьям шесть лет — в самолетах! В вагонах на пахучих верхних полках! Примчавшийся сюда! Еще и с подарками… С пугающим людей громоздким античным чемоданом.
— Сергей Сергеич. — Ольга потеплела к Бате. — Мы вас не гоним. У нас достаточно места. И вы можете здесь спокойно пожить ваши три дня. Бывало, здесь и подолгу гостевали люди.
— Спасибо, Оля. Спасибо, дочка… Однако нет, нет, нет — я сейчас же им позвоню. Три дня… Я понимаю и вижу — ты добрая, милая, чуткая, но я не могу быть в обузу. Три дня! Поминутно напоминать тебе о Максиме…
Батя идет к телефону.
— Знал же! Знал, что мой сынок не сахар… Ай-яй-яй!.. Это мой промах. Это моя самолето-паровозная инерция. Я все еще мыслил как в Иркутске… Приеду повидать невесту. Приеду, как приезжаю к друзьям… Познакомимся. Сядем все за стол. Навалимся на чаек…
Инна приглашает: — А чай давно готов, Сергей Сергеич.
Но Батя заспешил. Уже возле телефона… В отдалении… Ведет переговоры. Слова его, впрочем, уже спокойны и негромки.
В это время Инна быстрым жестом показывает Ольге — мол, мы обязательно посадим его за стол. Чай пить — не дрова рубить… вот сюда?.. Нет, Оля, лучше и достойнее сюда… Да, да, кивает Ольга.
Сестры понимают одна другую без слов.
Как не посочувствовать отцу незадачливого жениха. Отцы не виновны… Инна шепотом у Ольги — не дать ли, не предложить ли старикану выпить? рюмку-две?.. Все-таки человек с дороги…
Ольга разводит руками — выпивки у нас нет.
Почему бы лишний раз не опробовать свой молодой, звонкий и уже не встревоженный голос?.. Инна приглашает, приказывает: — За стол! За стол, Батя!.. Чай, Батя!
— Красиво зовешь меня, дочка. А я, — улыбается Батя, — я убедил моих жильцов съехать побыстрее. Они подыскали квартиру… Но все-таки они съедут завтра. Только завтра.
Ольга с уже найденным для общения ровным тоном: — Вот и оставайтесь на эту ночь у нас, Сергей Сергеич.
Инна подхватывает: — Пусть не по-родственному — зато по-дружески.
Инна берет Батю под руку и к столу.
— Садитесь.
— Спасибо, дочка. Но после чая все-таки побегу… Куда-нибудь в недорогую гостиницу. Смешно! У меня друзей — вся Сибирь. А в Москве и переночевать при случае негде.
Ольга садится за стол напротив: — Сергей Сергеич!.. Моя студия — это полтора десятка комнат. Есть где жить и есть где спать!.. Когда-то здесь умещалось и гостевало много людей. Разных. Самых разных… Я еще раз предлагаю — оставайтесь!
Инна: — Оставайтесь!.. Тогда и чаю налью покрепче.
— А с удовольствием! — уже веселее, вдруг сломавшись, вскрикивает Батя. — Какие красивые чашки… Я же говорил вам — я привык гостить. И если мне чаю в красивой чашке… и если мило со мной говорят, я буду думать, что я у друзей… У близких мне. Что я не в Москве. Что я гощу где-то в Сибири — или уже по пути в гости трясусь на рельсах.
Сестры меж собой.
Инна: — Дедок симпатяга.
— И ненавязчив.
— И не предлагает мне сыграть на флейте.
Ольга зовет: — Коля! Угрюмцев!.. Иди к столу. Мы чай пьем. Чай готов!
Ольга знакомит юнца с Батей: — Наш юный приятель. Он начинающий художник.
Батя: — А как по имени?
Юнец подошел, но молчит.
— Как зовут, сынок?
Но Коля, не отвечая, поворачивается и вдруг спешит назад, к своему мольберту, чтобы отключить (правило экономии, а он забыл) подсветку репродукции.
Задевает там стул. Рассыпал и пересчитывает кисточки.
— Коля! Чай стынет!
— С-сейчас.
Некоторая странность его поведения для сестер привычна. Но Бате надо бы объяснить.
Ольга: — Он не совсем художник… Как бы сказать… Просто малюет. Просто живет у нас.
Батя: — Понимаю.
— Мы его жалеем.
— Не объясняй, дочка. Я понял.
Коля наконец сел за стол. Берет в руки чашку с чаем. И, оглянувшись на Батю, запоздало отвечает:
— Можно звать просто У-у-у-угрюмцев К-коля.
Инна заводит с гостем зачайную беседу: — Вы ездите по Сибири с какой-то целью? Или просто так — к друзьям?
Батя: — Просто так, Инна. К друзьям.
— Максим говорил — охотились на волков.
— Один раз, не больше. Нет, два.
— А я часто езжу в Петербург… С группой… В группе в основном женщины, и мы все влюблены в Питер… Но особенно одна старушка. Я всем про нее рассказываю.
— Расскажи и мне, Инна.
— Старушка эта однажды всем нам призналась — она хочет остаться навсегда в этом великом городе.
— Обменявшись?
— В широком смысле — да. Обменяв город на жизнь.
— Как это?
— Нет, нет… Возможностей реальных по обмену у бабульки никаких. Ни малейших. Но есть другая надежда. А вдруг, мол, она скоропостижно умрет? в одной из наших поездок?.. По логике тогда же в Питере ее за казенный и похоронят. Старушенции все равно, на каком погосте. Лишь бы на питерском и без проволочек!.. Так она сказала. Ей всё в радость!.. А вам — ваша Сибирь в радость?
Ольга: — Инна!
— А что такого? Я не могу спросить?
Ольга: — Она у нас задира.
Батя медлителен, но мысль схватил: — Не езжу ли я в Сибирь, чтобы часом помереть на руках у моих друзей?.. Нет, Инна… Я не езжу, чтобы там умереть, — я езжу, чтобы там жить.
Ольга: — Прекрасный ответ, Сергей Сергеич.
— Конечно, — наращивает наконец и Ольга беседу. — Конечно, Сергей Сергеич, вам с перелета, с долгой дороги хорошо бы рюмочку-другую. Но на сегодня не богаты. Не запаслись… Вино на столе у нас редко.
Батя: — А вино на столе будет, Ольга. Вино будет сегодня же… Подарки тебе не исчерпаны.
Инна, выманивая у Бати улыбку: — Все Ольге да Ольге. Я завтра же сбегаю к гадалке… Я заждалась. Когда мне начнут дарить?
Рассказчицкая интонация Бати — как бы приземистая, приземленная, но не простецкая. Глухой, уверенный, тягучий басок:
— Есть, Инна, такой далекий город — Новосибирск. И там в Новосибирске — есть такой Марлен Иваныч Ярцев! Из бывших ссыльных, конечно… Уже давно пенсионер. С плохим здоровьем. С отмороженным в лагере ухом… Зато!
И тут прорвалась гордость за друга:
— …Зато у него сын в Москве! И слышит сын за Марлена в оба! а то и в три уха!.. И видит за пятерых. Отгулявшая молодежь уже спохватилась. Свое дело — свой бизнес! ФРУКТЫ И ВИНА ОТ МАРЛЕНА — так в честь отца назвал сын свой собственный московский магазин. Слышали про такой?
Коля Угрюмцев: — Я с-слышал. В-вывеску видел.
— Заметь, Ольга, я Марлену ни словом, ни намеком про подарок. Марлен Иваныч сам дал знать своему сыну, что мой Максимка женится. И вот результат — сын Марлена пришлет нам сегодня вина. От сына — к сыну. Правильного вина, можете не сомневаться!
Инна: — Я тоже припомнила вывеску. В Сокольниках… Нехилый винный магазин!
— Нехилый… Мы прощались в новосибирском аэропорту, Марлен Иваныч обнял меня со словами: «Мой сын выручит твоего сына… Насчет вина на свадебном столе не волнуйся. Даже совсем забудь, — сказал мне Марлен. — Вино принесут когда надо! Доставят! Ты себе сиди и пей чай… Спокойно пей чай. Но когда вдруг в дверь позвонят, тут ты просто скажешь сам себе — ага! это от Марлена!..»
Инна: — Про чай он угадал.
Батя: — И про вино, дочка, он тоже угадал. Будет. Можешь не сомневаться.
— Хороший человек.
— Чуткий интеллигентный человек с отмороженным лагерным ухом. А как он стесняется своего оглушительного имени. Марлен — это ведь Маркс и Ленин в одной упряжке. Дружеская наша дразнилка в его адрес была такая — сам Марлен, а сын бизнесмен.
— Марлен Иваныча это смущало?
— Конечно! Сынишка — бизнесмен, да еще по алкогольной части.
Коля Угрюмцев: — Ленин п-пивко л-любил.
Ольга: — А что пьют в Сибири, Сергей Сергеич?
— Всё.
— Это я понимаю. А что они любят пить?
— Народ там, Оля, нехитрый. Что пьют, то и любят.
Ольга дозрела до покаянных слов: — Не получилось у нас с Максимом… Я же постарше. Мне бы заранее предвидеть… Однако поняла я не сразу. Я увлеклась. Влюбилась.
— Да что ж тут оправдываться.
— Мне бы раньше понять.
— Дело не в том, что ты постарше. Дело, Оля, в том, что ему пока что не по росту такая женщина, как ты… Не по уму. Не по чувству… Дуралей он пока что!
Инна обнимает сестру, шутливо вздыхая: — Какого жениха потеряли!
Ольга продолжает на покаянной ноте: — Выхода уже не было. Любви не было.
Инна активно поддерживает: — Наш с Олей отец так говорил… Ошибку надо исправлять быстрее, чем она исправит тебя.
— Я не буду надоедлив, Оля. Этот вечер у вас посижу — и исчезну. Тоже надо и мне встряску души осмыслить. Я ведь собирался увидеть невесту. Невесту сына. Прямо из аэропорта… Такси. Торопился… Тоже и для меня потрясение.
Инна: — И меня потрясло. Я чуть не стала учиться играть на флейте.
Ольга: — Инна!
Батя с уверенностью: — Женщина, а там будь что будет, — хочет, чтобы мужчина соответствовал.
Ольга: — Нет, Сергей Сергеич. Женщина, а там будь что будет, — хочет, чтобы мужчина любил.
Сестры меж собой.
— Мне, Оль, все кажется, что вот-вот раздастся звонок в дверь — и Максим вернется… У него остался ключ?
— Не пугай меня.
Ольга: — Мне, Сергей Сергеич, радостно дать вам ночлег… Я буду меньше чувствовать себя виноватой.
Батя: — А твой Кандинский по жизни был добрый человек?
— Да.
Инна: — Ну куда бы вы сейчас пошли?.. Искать гостиницу?.. На ночь глядя? А колбаса и какой-никакой сыр — это у нас к чаю найдется.
Батя: — И хлеб у вас свежий.
Ольга: — Разрыв — это больно… Я спросила себя. Я десятки раз среди ночи спрашивала себя — с кем ты останешься, когда Максим уйдет… С кем?
— И что, дочка, ты ответила?
— Как ни смешно… Я ответила — останусь с моим Кандинским.
Инна: — И с сестрой.
— И с сестрой.
Звонок в дверь.
Батя с чашкой чая в руках: — Ага. Вино от Марлена!.. Я же говорил.