Инна глядит на Ольгу с настороженным удивлением:
— Открыли дверь. Оля!.. Кажется… Кто-то пришел…
Тихо.
Ольга не успевает встревожиться. А Инна не успевает на пороге встретить. Отдаленно, но уже хлопнула входная дверь.
Слышны шаги.
А вот слышен и голос.
Это Артем. Его узнаваемый бархатный голос. С чуть обновившимися от времени (и от Воронежа) восторженными гласными звуками:
— Боже мой!.. Не верю глазам. А!.. Кажется, я не был здесь целую вечность.
Ольга встает из-за стола. И Инна встала. Вот это да!.. Сестры смотрят друг на друга.
А невидимый ими Артем, едва вошел, продолжает переживать восторг возвращения.
На порыве, на взлете щемящего подзабытого чувства он обращается к стандартно сияющим на стенах репродукциям — к столь знакомым ему! как к живым!
— Господин Кандинский… Милейший Василий Васильевич. Это же я — Артем… Артем Константа!
Наконец он зримо вошел. Не один. С ним вместе юноша и девушка.
Это Женя и Женя.
Очень милые, забавные и немного провинциальные. От какой-то скромной воронежской газеты. С трудом выпросили, выбили себе Москву!.. И конечно, счастливы — и Москвой, и этой своей первой командировкой.
Ольгин голос дрожит. Словно бы Ольга ждала этого нежданного возвращения. Она не уверена. Она не знает… Неужели ждала?.. Она произносит с неопределенной, но, несомненно, взволнованной интонацией:
— Артем… Как тихо он вернулся.
Женя и Женя, знакомясь, называют себя:
— Я — Женя. Мы прикомандированная пресса.
— Я — тоже Женя. Мы от газеты. Сопровождаем Артема Константиновича.
Начинающие журналисты, они смущены — еще не раскачались. Для большей уверенности они иной раз говорят как бы слово в слово, повтором. Как эхо.
Ольга повторяет: — Как тихо ты вернулся.
А Женя-девушка, с ходу пробуя задействовать неубиваемый провинциальный задор, восклицает: — Да, тихо!.. Пусть!.. Но когда-нибудь Артем Константинович вернется шумно и в ярких красках! и с признанием!.. Вернется грандиозно!
Женя-юноша: — А мы будем гордиться, что опередили славу. Что сопровождали его уже сейчас, в его тихие дни.
Артем сестрам очень спокойно — он смеется: — Оля. Инна… Не взыщите. Это в них юность играет!
А вот уже вступила Инна, — первая из сестер, преодолев замешательство, она радостно бросается к приехавшему: — Артем!.. Приехал? Вернулся?.. Проходи, проходи. Не чужой. Мы все и всегда тебе рады…
Обнимает его.
Артем, после Инны, уже больше готов к необходимому (рано или поздно) объяснению с Ольгой.
И несколько виновато, с точно отмеренным чувством, он разводит руками: — Извини, Ольга. У меня ведь остался твой ключ. И потому мы сами вошли. Мы прямо с поезда… Нам не удалось предупредить тебя звонком.
Ольга отвечает просто, без эмоций:
— Мы рады тебе, Артем.
Артем оправдывается уже смелее, уже чуть шутливо:
— У меня оказался ключ… от прежней жизни. Надо же было вернуть ключ хозяйке.
Вдруг гаснет свет. И вновь загорается.
Возможно, кто-то из только что вошедших задел… Возможно, новенькие здесь Женя и Женя… Что-то… где-то… слегка задели! И тотчас заскучавший, вызванный к жизни молодой голос читает из молодого Кандинского:
«ЖИВОПИСЬ — ЭТО ВЗРЫВ КРАСОК…»
И снова голос — жесткий канон, уже с мощью в звуке:
«ЖИВОПИСЬ — ЭТО ВЗРЫВ…»
Артем вновь в восторге: — Боже мой!.. Взрыв! Мятеж красок!.. Всё в точности как было! Подумать только: модерновый Кандинский — знак неменяющегося консервативного бытия.
Инна: — Да, да, Артем. У нас нет перемен.
Ольга раздумчиво: — Но зато уже так много поломок.
— А кто там — я на входе заметил — чинит проводку?
— Это же наш Коля… Коля Угрюмцев. Между прочим, к нам ты, Артем, его привел когда-то. Помнишь?
— А!.. Пацан? Который с пейзажиком?
Инна по-хозяйски сзывает, торопит к столу Артема и его небольшую юную свиту: — Проходите, проходите… Берите стулья — и к чаю. У нас как раз чай.
Ольга: — У нас всегда чай.
Инна: — И отдых с дороги.
Артем качает головой: — Какой отдых. Мы, Инна, завтра же уезжаем. Мы к вам по конкретному делу и ровно на одни сутки… У нас, увы, воронежские возможности. Сосчитаны минуты. Минимальны деньги. У нас все на бегу.
Инна кокетничает: — Даже родственные поцелуи?
Артем служебным голосом: — В особенности родственные.
А Женя и Женя двойным эхом вторят Артему: — Мы по делу. Мы по делу.
Первым из внезапных сегодняшних гостей Ольга, не говоря лишнего, представляет Батю: — Это — Сергей Сергеич. Наш недавний, однако уже очень хороший знакомый…
Мужчины пожимают руки.
— А это Артем… Общественный деятель… Наш Артем Константа…
Артем возражает: — Какой деятель! Не выдумывай, Оля! Я бывший деятель… Все в прошлом… Я — школьный учитель. Школьный учитель в летнем отпуске.
Инна, неся чашки, кричит на ходу: — И бывший почти родственник.
Ольга: — Инна!.. Будешь шутить за чаем!
Но Инна на нерве, с праздничной откуда-то легкостью, кричит:
— Всё и вся побоку: чай с дороги — это святое!.. Наш скорый гостевой чай!
Ольга продолжает знакомить: — Сергей Сергеич — пенсионер. Он человек необыкновенный. Он москвич, но, выйдя на пенсию, уехал к своим друзьям в Сибирь. И живет теперь постоянно у сибирских друзей день за днем, месяц за месяцем…
Батя: — Год за годом.
Артем: — Хорошо вас понимаю… Это зов. Я называю это корневое просыпающееся в нас чувство — зов. Нас всех зовет… Нас зовут прежде всего холмы. Иногда зов горестный! Иногда постыдный!.. Но всегда — заживляющий! Врачующий! Поэтому от холмов нам не убежать… Холмы прорастают. Из нашего прошлого — в наше, казалось бы, зачеркнутое будущее.
Батя: — Замечательно вы сказали.
Артем: — Когда-то философствовал!
Батя: — Меня потянуло, можно сказать, позвало в Сибирь. К моим друзьям.
Артем: — А меня — в воронежскую провинцию, где я когда-то родился и вырос.
Женя: — Мы не в самом Воронеже, а под Воронежем.
Женя: — Мы в пригороде под Воронежем.
— Чай готов! — Инна кричит юным Жене и Жене. — Ну вы, воронежские, несите еще тройку стульев!
— Константа… Константа… — припоминает Батя. — А знаете: мои сибирские друзья иногда о вас говорили… Вспоминали. Хвалили… Я-то сам плохо в нынешней политике… Не слежу. Но для них, бывших зэков и ссыльных, ваше имя звучно… На слуху.
Женя: — Надо же! Ссыльные! В Сибири!.. имя на слуху.
Женя: — Даже в Сибири!.. Запишем?
Женя: — У нас будут самые свежие анналы.
У них блокноты и магнитофоны. Но возможно, молодые люди слишком увлеченно, старательно и без должного отбора собираются писать новейшую Историю.
Так что Артем их нет-нет и одергивает. Свежие анналы — абсурд.
— Ребята. Еще раз предупреждаю вас — не мелочиться!.. Только важное. Только то, что касается Речи о цензуре…
Инна весела, в мажоре: — Оля! Вечер удался. Согласись, сестричка, — свадебная торжественность все-таки чувствуется в воздухе… Разве нет?.. Во-первых, нагрянувшие пестрые гости!.. Ящик шампанского!.. Красивая невеста!
Инна получает еще один сестринский подзатыльник.
Все наконец расселись. Пьют чай.
Артем объясняет свое здесь появление. Объясняет всем, но в первую очередь Ольге — он искренен и немного печален: — Оля… Это не воронежское тщеславие, поверь. Меня попросили восстановить, как была создана (извини за высокий слог) Речь о цензуре. Год назад… Которая тогда в Москве так полезно прозвучала…
— Прозвучала мощно. Не умаляй! — прикрикнула Инна.
— Люди попросили. Серьезные московские люди… Ты, конечно, забыла. А меж тем сегодня ровно год, как… год моего выступления…
— Это была лавина! — кричит Инна.
— Да. Сравнивали и с лавиной… С лавиной в высоких горах. Мальчонка, мол, вскрикнул — эхо ответило — и снега начали съезжать. Снега! Перемены в горах начинаются с детского вскрика. Так получилось… Таким вскриком оказалась моя Речь о цензуре.
— Неужели год?
— Ровно год, Оля. И вот старшие товарищи… из Москвы позвонили. Попросили меня припомнить подробности… факты… Как речь возникла. Откуда импульс… Припомнить мелочи тех судьбоносных дней. Не из тщеславия, поверь.
— Год… И значит, год, как мы…
— Ровно год, Оля.
Ольга застыла с чашкой чая в руке.
Артем совсем негромок. Он переменился. Школьный учитель знает свое место:
— Присмотрись, Оля, к моим юным друзьям. Прошу любить и жаловать… Они все-таки в помощь моей смирившейся памяти. В поддержку моему иссякшему тщеславию.
Женя: — Для мемуаров.
Женя: — Для истории.
Артем: — Время так быстро нас сжирает. Нас и вокруг нас. Но…
Ольга: — Жесткие слова.
— Но согласись, Оля, должно же остаться в памяти хоть что-то… Из того нашего и лучшего, что время уже… как я сказал?
Женя и Женя: — Сжирает.
— Извини, Оля… Ты можешь считать, что я приехал просто повспоминать о прошлом. Недолеченная ностальгия. А если хочешь, приехал просто в гости…
— Это понятнее.
— И ненадолго — на один только день. Меня только и отпустили на выходные… Так ты не против, чтобы школьный учитель один день… здесь у тебя (и у твоего Кандинского, конечно) поностальгировал?
— Не против.
— Спасибо, Оля. Какая ты умница, Оля. Как это мило. Как это по-московски.
«Прошлое подвижно, — вдруг вспыхивает мысль Артема. — Прошлое тоже переменчиво. Но зато место встречи с прошлым стойко — менять его нельзя. Оно здесь…»
Однако человек, который только-только из гулких школьных коридоров, стесняется умничать слишком. Словно бы побаиваясь внезапного окрика.
— А ведь кое-что и я смогу припомнить из прошлого, — не может не подыграть Инна.
— Не насмешничай, — останавливает Ольга.
— Так я же про лавину в горах, — веселится Инна.
Артем обращается к заскучавшему Бате: — Мы, Сергей Сергеич, только на один день. Не стали искать гостиницу. Нам важно именно здесь потоптать пыль…
— Понимаю.
— Но именно здесь, Сергей Сергеич, и должна была родиться Речь о цензуре. В этом придавленном просторе полуподвала… Я в Воронеже, признаться, даже рассчитывал на Ольгу. На ее московскую ненатужную доброту. И конечно, я помнил, что для ночлега у нее здесь большой-большой законсервированный приют.
Батя: — Что ж вы оправдываетесь! Я сам здесь гость. Я сам на одну ночь.
Артем: — Здесь когда-то ночевали вразброс… не меньше десятка людей московского андеграунда! Инакомыслящие… Но притом все такие разные! Настолько разные, что казалось — враги!.. Какое время! Какое время ушло!
— Как вы странно сказали. Время… нас… сжирает.
Ольга: — Инна, ты куда?
— Размещать новых гостей, хозяйка. Покажу дорогу.
Артем: — Инночка. Оля!.. Мы сами. Я все-все здесь знаю и помню. Даже, может быть, лучше вас.
Артем вздымает руки к потолку, к стенам, к картинам Кандинского, к своему недавнему деятельному прошлому:
— Помню!
Инна смеется: — Не сразу сжирает нас время.
Артем приобнимает Женю и Женю: — Друзья. Мои юные друзья. Вперед — и не робеть!.. Мы сейчас входим в самые джунгли. Здесь был приют и постой андеграунда, настоящего, матерого, злого… высокого!.. прекрасного!.. увы, так и не прозвучавшего до конца публично. Здесь именно мы бросим наши пустотелые чемоданчики… бой!
Артем обернулся к Бате:
— Единственное, Сергей Сергеич, из-за чего не дрались и не спорили в этом небольшом духовном подполье, был чай… Все знали! Званые и незваные. Чай Ольги Тульцевой!
Женя и Женя: — Мы запишем. Мы запомним.
Артем и его юные помощники благоговейно удалились вглубь полуподвальных комнат. Чемоданчики их крохотны. Расселение новоприбывших не займет много времени.
Женя и Женя: — Вы ведь сестра Ольги?.. Вы, наверное, тоже что-нибудь интересное для нас припомните. Для анналов.
Инна: — Припомню.
Артем смеется: — Ребята. С ней осторожнее. Она злюка.
Сестры меж собой. Обе возбуждены.
— Да, да, да, Инна!.. Ровно год, как его Речь о цензуре. День в день. Как точны оказались наши сроки!
— И значит, ровно год, как вы с ним вместе. Звонкая веха?.. День в день?
— Не вспомнил.
— Что? Действительно день в день?
— И ночь в ночь.
Инна не может поверить:
— Он вспомнил. Он наверняка вспомнил, но помалкивает. Он, Оля, деликатен.
— Не вспомнил…
— К тому же, сестренка, учти — здесь все еще витает дух Максима. Звук его дурашливого смеха… Остались шаги… в воздухе!.. Мужчины такое чувствуют остро.
— Не всегда.
— Но я же слышала — Артем с болью сказал. Время сжирает. Время все сжирает… Утрата… Утрата, он даже повторил.
— Это он про Речь. Про свою уже остывшую Речь о цензуре.
— Ты, Оля, смеешься…
— Чтобы не плакать.
Звонок в дверь.
Батя, оживившись, кричит: — А вот это оно — вино от Марлена!
Ольга и впрямь впускает рослого мужчину — здоровяк принес целый ящик шампанского.
— По адресу… Получите… Просили передать — Ольге. Это вы?
— Это я.
Батя кричит: — Ставьте, ставьте на пол!.. Каков Марлен Ива-аныч!.. А каков сын Марлен Иваныча!.. Какие люди! Какие наши люди в Сибири!.. Я же говорил…
Приехавший первым гостем Батя было заскучал — хочешь не хочешь оказался сколько-то забыт на фоне появившегося Артема и его юной эхоговорящей свиты. Зато теперь ожил!.. Да уж!.. Теперь в благородной связке с ящиком шампанского он опять на самом виду.
— Марлен! Это мой Марлен! — выкрикивает Батя. — Я вдруг взволнован. Ольга! прошу меня простить… Я засиделся. Надо выпить. Я вдруг взволнован… Что, если мы сейчас же откроем бутылку — как скажете, Ольга! Откроем?.. За вас, Ольга, и выпьем!
— Надо бы дождаться Артема.
— Артем вернется — мы еще откроем!
Сбавив голос, Батя негромко Ольге:
— Не огорчайтесь слишком. Вы молоды, интеллигентны — что вам пацан, что вам мой дикий Максимка!
В его голосе скользнула горечь. За сына. За неудачу… Однако он при деле! он востребован!.. Батя уже взял из ящика одну из бутылок. Крутит ее так и этак… Уважительно разглядывает этикетку.
И еще раз, негромко, с горечью Ольге:
— Вы такая красивая. Такая умная… Будем щедры!.. Вы еще столько Максимок переживете!
Меж тем с легким хлопком он уже открыл шампанское. Ему несладко, но он громко, очень громко смеется. Виночерпий на месте! И дело знает. И задает тон.
Кричит:
— Выпьем за Ольгу!
Инна — старшей сестре:
— Ты, Оль, везучая.
— Вдруг захотелось выпить за уже прошлое.
— Везучая! Ты можешь захотеть и выпить за уже два прошлых.
Ольга дает злючке легкий подзатыльник. По-сестрински.
— Помолчи!
Ольга оглянулась… Батя совсем рядом.
— Извините, Сергей Сергеич. Мы о своем.
— Я понимаю, дочка.
— Когда сестры говорят меж собой, их слова кажутся спутанными… Если со стороны.
— Я понял, Оля… Я со стороны… И умею, когда надо, не расслышать.
Батя разливает вино, рассказывает:
— Что касается запутанных, непонятных слов, Оля, я вдруг припомнил…
Инна уже принесла бокалы и простецкий сыр. Сменила скатерть. Стол наскоро сделали более праздничным.
— …Что касается запутанных слов… Есть, Ольга, такой далекий город Хабаровск. На Амуре стоит. Там мой друг Буянов Николай… Я уже тебе о нем говорил — тихий, кроткий, шепчущий человек, а фамилия Буянов. Тот самый, что тебе альбомчик…
— Спасибо. Подарок замечательный.
— Буянову спасибо… Пять лет зэком. Затем еще пять зэком и пятерка ссылки. Затем без права выезда… Он филолог. Вот у кого бывали запутанные слова. Краси-иво! Очень красиво… Но туман.
Инна: — Что за филолог, если не умеет напустить туману.
— Сейчас, конечно, пенсионер… Он как-то мне рассказывал, что в стихах Ахматовой, известной нашей поэтессы, есть такое выражение невстреча… Я сразу запомнил… Говорили, что даже стукачок, который слова Буянова отслеживал и метил, все время путался — никак его невнятицу не мог собрать в кучку. Подслушивал… Записывал… Однако туман! и ничего отягчающего… Что значит настоящий филолог!
Ольга, Инна и Батя смеются.
— Притом что мой друг Буянов не хитрил. Он сам по себе. Он такой. Одно-два его слова понимаю. Но четыре слова, если подряд, никак… Шепчущий! Шептун! Бормотун!.. Как только не обзывали зэки тихого человека — притом что такая у него разгульная фамилия!.. И стукачок нервничал, с ума сходил, а Буянов знай нашептывал.
Инна смеется: — Языковой барьер!
— Ой-ой!.. С таким языковым барьером в лагере, по обыкновению, забьют насмерть. Простаков, которые шепчут… которые вполголоса и косят под больного, всегда бьют. Тоже ведь зависть. У «больного» пайка вроде как получше, повесомее… Но мой Буянов из бесстрашных — он знай шептал и шептал свое.
Инна: — Каков, однако, филолог!
Батя: — А каков его туман. Это ж надо такое в словах подметить — невстреча!
А вот у них сегодня как раз… встреча!.. Все трое выпили и повеселели. И чокнулись еще разок за филолога! И привет всем шепчущим в мире!.. И привет далекому городу Хабаровску!
Сближение дало себя знать. И уже отчасти как своего, как близкого Инна предупреждает Батю — просто на всякий случай:
— Сергей Сергеич. Просьба… Тут приплелась старая пустая история. Не надо при Артеме про Олю и Максима.
Батя: — Ты могла мне этого не говорить, дочка. Само собой… Я ведь сказал — я чувствую, я разбираюсь, я слышу, когда промолчать. Не волнуйся, дочка.
И конечно, вино в разлив.
Батя Ольге: — Такая вот моя с Максимом невстреча и такая вот твоя несвадьба. Обещал ли он хотя бы звонить?
Ольга: — Он уже в Новосибирске. Все, что я могу сказать.
Инна: — Сергей Сергеич, вы сами говорите не хуже, чем ваш туманный филолог Буянов… Несвадьба, вы сказали?
Батя: — И впрямь!
Ольга невесело смеется: — А можно и мне начать шептать? Можно, я с каждой хлопнувшей пробкой буду тихо-тихо шепотком повторять — несвадьба!.. несвадьба!.. несвадьба!..
Оставив в одной из отведенных ему дальних комнат вещи и с дороги переодевшись, Артем вернулся и… и видит застолье в разгаре!
На полу не как-нибудь — ящик вина. Настоящее каре! башка к башке!.. Сияющие издалека серебристые головки шампанского.
— Ого! Бессмертный напиток!.. Шампанское ящиками! Что здесь празднуется, господа?
Уместна вполне шутка, насмешка, и сам же Артем спешит отшутиться, на всякий случай опережая других: — Неужели вспомнили о моей речи? Не иначе как о годовщине атаки на цензуру?.. А кто автор празднества? Кто угощает?
Ольга: — Некий Марлен.
Артем: — Имя грозное.
Батя: — Ничуть не грозное. Мой друг — Марлен Иваныч. Вино прислано в подарок Ольге. Вино не должно смущать… От хорошего человека — к хорошему. Подарок. Гостинец!
Инна втягивает Артема в общее застолье: — Вот тебе наш единственный красивый бокал.
Артем: — Мы, Инна, здесь по делу.
Батя: — Дело делом. Но не с порога же… Артем Константинович! Посидите и выпейте с нами. Я ведь тоже гость и тоже с дороги.
Батя выпил: — Ух, вкусно!.. А где юное племя?.. Я все думал — ну кому? Кому пить шампанское? Целый ящик!.. А вот и люди вокруг!
Инна: — Артем, тебя пригласили.
Артем уже свободно, без излишней ломки садится за стол. С простецкой присказкой: — Ну, кому выпить и с кем выпить — у воронежских такой проблемы не бывает.
Инна, с иронией: — Неужели народ пьет?
Артем: — Случается.
Инна: — Я, Артем, в том смысле — как правильнее?.. Народ пьет? Или население пьет?
Артем: — Помню твои подначки. Смейся, смейся!.. А о моем различении «народа» и «населения» уже опять в газетах заговорили. Вспомнили и вдруг… Не только о моей атаке на цензуру.
— А ссылаются?
— На автора?.. Не всегда. Но в наши дни автор не капризен. Хоть как, а пусть цитируют!
У Бати в руках заплясала вторая бутылка:
— Раз уж мы вынуждены скоротать вечер вместе, давайте этому вечеру радоваться. А иначе, как любит повторять мой шепчущий сибирский друг Буянов… невстреча!
Артем: — Красивое слово.
Сочный звук вылетевшей пробки. Хлоп-п!..
Артем: — О!.. Альбом с Кандинским… Недавний?!
Инна: — Сергей Сергеич привез Ольге.
Артем рассматривает: — Издалека альбомчик… Издательство маленькое, но известное.
А Батя уже сворачивает разговор в крутую колею прошлых лет. Как у многих мятых жизнью и бывалых, в голове у него (у них!) горькая и стойкая ассоциативная связь. Выпили — и сразу о «колючке», о двухъярусных, о жестких нашенских нарах.
— …Когда у зэков начиналась драка, мой филолог — сами зэки потом рассказывали — стоял, не убоясь и не убегая. Бледный-бледный. Но вялую грудь вперед — и нашептывал строчки…
— Неужели Ахматову?
— Нет, нет. Когда уже позже… много позже… я спрашивал — мой Буянов объяснил, что причина не обязательно в Ахматовой. Причина не обязательно в стихах. Причина в том, что, когда ты что-то себе шепчешь, ты — другой. Ты шепчешь — и ты уже другой… И тебя уже не напугать никому… «Как молитва, что ли?» — поинтересовался я, а туманный Буянов и мне прямо в ухо зашептал — шу-шу-шу-шу.
Артем: — Кажется, я понимаю. Зэки боялись любой молитвы.
— Урки?
Артем: — Примитивные люди считают чужую молитву за оберег, за заклинание, даже за проклятье.
Ольга: — Тоже страх?
Артем: — Страх. Который они скрывают.
Батя: — Могу согласиться… Однако мой Буянов объяснял по-другому. Объяснение, конечно, туманное. Филолог!.. Мол, когда шепчешь, губы твои шевелятся и ты как будто сосешь молоко матери… И мать тебя в обиду не даст… Эти урки, эти скоты, они именно про кормящую мать в его невнятном шепоте слышали…
Артем оформляет фразу: — Мать умерла, а урки слышали ее неумершую силу.
— Да… У каждого мать. И лагерный урка чувствовал силу чужого защищенного шептанья. И не убивал его. Говорили — иди, ступай, чисти сортир… Но не убивали. И тихий Буянов шел чистить сортир и только тут осознавал, что губы плывут в движении. Что он все еще шепчет и шепчет какие-то строки….
Инна: — А можно, я тоже напущу тумана, но вполне-вполне прозрачного. Я предлагаю выпить за еще одного филолога. За тебя, Артемчик. За вас, Артем… За годовщину вашей знаменитой речи. За ваш нынешний приезд в Москву.
Артем: — Прекрасный туман.
Привстав с бутылкой в руках, Батя наливает Артему подчеркнуто аккуратно и уважительно.
А когда под звучный хлопок взлетает пробка очередного шампанского, Ольга, расслабившись и помягчев, произносит негромко:
— Прекрасный туман. Прекрасная несвадьба.
— За мой приезд… Это приятно услышать… Спасибо.
Соскучившийся по общению, по ласковому московскому говору, Артем заметно воодушевился:
— Да, да, Ольга… Ты же помнишь… Мне было тяжело, когда я уехал. Меня разгромили. Меня обесчестили. Я уехал, удрал… Всего лишь один год. Но как мучительно тянулись в провинции эти двенадцать месяцев. Однако же я честно трудился. Учительствовал. Учил литературе… В обычной школе… В области. В настоящей воронежской глубинке… И вдруг мне из Москвы напомнили — ведь ровно год, как я выступал о цензуре… Ольга! Ты рада, что я приехал?
Душа его взволнована, затрепетала. Душа не хочет смирения. Зачем душе так сразу назад? Зачем спешить с возвращением в унылые берега провинциальной жизни.
— Я рада, Артем.
— Меня опять цитируют. Пока что понемногу… В газетах… Нет-нет и мелькнет… Константа то! Константа се! В основном про Речь о цензуре… Ее помнят… Ольга. У меня, конечно, были ошибки. Но был же, как оказалось, и кое-какой вклад.
— Я рада за тебя, Артем.
Так остро напомнили ему былое! Конечно, и шампанское. Благородное вино свое дело знает.
— Вот послушай. Из газеты. «И хотя его мысли о народе и населении оказались надуманными…» Так-так… Пропустим… «У каждого деятеля найдется в голове свой сор… свой мусор…» Пропустим… Вот, вот оно! «Однако цензуры нет. Во всяком случае, у нас. Цензура мертва. И нельзя отрицать яркую, ярчайшую заслугу Артема Константы… Мы помним его речь. Тот жаркий июль…»
Артем вскочил с места, быстро прошел к стене.
Там меж углом и подвальным псевдоокном яркокрасочный вызревший Кандинский… Там Артем остановился. Замер. На небольшом пятачке от и до.
— Друзья! Только не смейтесь!.. Это пространство, этот пятачок пола — святое. Эти тусклые крашеные доски — святое. Я здесь вытаптывал пыль! Туда-сюда… Прежде чем вспыхнула мысль о цензуре… Я словно бы мерил и мерил шагами неподдающуюся мысль. Иногда инерцией слепых шагов меня заносило — аж туда! — аж до той большой картины «Акварель-1916».
Инна, негромко, сестре: — Иногда его заносило еще дальше — аж до твоей постели.
Ольга: — Не мешай. Он вспоминает только важное.
Слышен деликатный (за столом, сидя) храп Бати. Шампанское!.. Ну разумеется!.. Старого человека, уставшего, обмякшего с дороги и уже клевавшего носом, сморило.
В полусне он нет-нет и бормочет:
— Отсидел десятку… Такой тихий-тихий… Кашлял.
И снова ненавязчивым шумком его легкое стариковское прихрапыванье.
Вышел из глубины комнат Коля Угрюмцев с мотком проводов и с парой настенных розеток.
Деловит и никого особо не замечает. Весь в трудах. Идет прямиком к «Акварели-1916» и по необходимости оттесняет Артема с его неочерченного святого пятачка.
Артем шутливо выражает недовольство:
— Юноша. Вроде бы мое место.
— В-вроде бы место К-кандинского, — отвечает юноша. И присаживается к «Акварели-1916», проверяя контакты на стенде.
— Коля, не хами! — кричит от стола Ольга.
— Тем более что я гость, — миролюбиво учит юнца Артем.
И вдруг Артем вновь узнает его:
— А-а. Коля!.. Коля Угрюмцев! Мальчишка! Начинающий!.. Ты меня помнишь? Неужели нет?.. Ты когда-то принес мне пейзажик… Как поживаешь? Как поживает на твоих рисунках зимнее Подмосковье?.. Лошадка. Снег… Я так хорошо все помню.
— Я начинающий э-э-электрик.
— Забыл снег и забыл лошадку?
— З-забыл.
Артем умилен. Еще одна встреча с прошлым!
Подумать только! Этот мелкий, этот заикающийся Коля, сам того не ведая! невольно! случаем!.. попортил Артему Константе карьеру политика. Исцелил меня! Сломал всемосковскую харизму.
Ах, память, память!.. Сколько же либерального нашенского наива было в тех честных объяснительных (и таких обстоятельных!) записках, которые стартовавший политик Артем Константа сам принес в ГБ!.. Из открытости! из лучших побуждений!.. В их отдел по искусству!.. Чтобы прояснить им, гэбистам (тоже ведь люди!), всю правду и всю боль надвигающейся и уже востребованной живописи.
— Ты хорошо выглядишь, Коля. Откормили тебя.
Юнец молчит. Возится с проводкой.
— Ну-ну! Поговори со мной… Что делаешь?
— П-починяю электричество.
— А что случилось?
— Один тут наработал. У-умник. Провода дергал… Тоже г-г-гость был.
Ольга от стола вновь подает голос:
— Коля. Не хами.
— Я з-заика. Мне можно.
На секунду репродукция осветилась. Есть контакт.
Артем готов похвалить: — Так ты что? разбираешься в электричестве?
— Нет… Н-не разбираюсь.
— Зачем же берешься чинить, если не разбираешься?
— М-мужчина в доме.
Артем, сорокалетний мужчина с неопределившимся домом, смеется:
— Хороший ответ, Коля.
А вот и напористые Женя и Женя. Молодежь воюет, каждый за свое. Тотчас оттеснив Колю, Женя и Женя заняли пятачок ожившего пространства.
— Артем Константинович!.. Артем Константинович!
— Мы готовы! Мы готовы!
— Вижу… Что это вы обвешаны, как матросы в революцию?
У них (и на них) диктофон, портативный магнитофон, блокноты, ручки… Фотоаппарат! Еще и клеенчатый «метр» у Жени-девушки, висит змеей на ее шейке! — узкая мягкая лента с нанесенными черточками и цифрами.
— Мы готовы. Фиксируем место раздумий.
Тотчас становятся на пыльные коленки. Замеряют. Ползают, нацеленно натягивая по полу клеенчатый «метр». Фотографируют… Так и этак осваивается выявленная и уже обнаженная святая пядь.
Артем стоит, скрестив руки. Возможно, ему хочется побыть с Ольгой наедине. Он не решил. Он сам не знает.
— Женя и Женя, сосчитайте, сколько там шагов. Зачем нам метры?.. Шаги! Конечно шаги! И за сколько секунд! — кричит он. — Неторопливый шаг в оба конца должен бы обернуться… если с остановками… в минуту-полторы.
— Мы поняли! Поняли!
— Сколько же в сумме я намотал шагов до этого угла! и до этих захлебывающихся буйных красок!.. Ольга!..
— Да, Артем.
— Эта работа, кажется, двадцать пятого года. «Интимное сообщение»? Да?
— Да…
Женя и Женя: — Мы измерим!.. Мы проверим!
А Ольга расслышала в его вопросе осторожное приглашение к их давнему и, конечно, сильно заржавевшему разговору… Зов бывшего возлюбленного. Надо ли?.. Надо ли оказаться к нему сейчас на полшага ближе? и на градус теплее?
Сестры меж собой.
— Оль?.. Почему ему так важно, сколько там получилось шагов? Зачем эти кретинские замеры?
— Не знаю.
— Оль. А если бы Артем сказал, что он вел счет, сколько дней и ночей он без тебя плохо спал…
— Не знаю.
— Но он уже не политик. Оль! Он действительно зажегся прошлым. Взволнован! Это очевидно!
— Он еще не разобрался… от чего именно он зажегся — от меня или от возродившейся Речи о цензуре?
— И то и другое — интим?
— Не знаю.
— Оль. Поедем в Питер. Там чище.
— Ты опять за свое. Милая моя сестренка. Чего новенького ты ждешь от этих поездок?.. Ты там была совсем недавно.
— А если тянет.
Инна, смекнув, уходит:
— Пойду разберусь, что там со свежими простынями. Одной, кажется, не хватает.
Такая вот неизбежность. Такой медленный шаг!.. Ольга направляется вдоль ряда красочных репродукций. Как бы приглашая посетителя к прогулке по музею.
Артем присоединяется. Помолчав, неловко спрашивает:
— Как ты жила?
— Хороший вопрос, Артем.
— Извини… Я по-воронежски. Но надо же спросить. Ты одна?
— Одна.
Артем спохватился — не знает, как продолжить и чем бы поинтересоваться еще.
— А что для тебя и для Инны этот заикающийся мальчишка? Этот Коля?
— Ничего особенного. Прибился — и живет.
— Не учится и не работает?
— Нет.
Ольге, как оказалось, тоже нечем продолжить соскальзывающий разговор.
— Странный мальчишка. Вдруг исчез. Оказывается, болел. Его где-то даже побили… Залез в чью-то опустевшую подмосковную дачу. Валялся, отлеживался там. Больной!.. Озлобленный… Голод и холод в конце концов пригнали его снова сюда.
— Я почувствовал по его ответам. Он не очень адекватен.
— После болезни.
Женя и Женя подбежали к кое-как разговорившейся паре:
— Мы записали про тот угол. И про шаги вместо метров записали.
Артем сердится: — Сотрите.
— Ни за что!.. Артем Константинович! Ни за что!
— Сотрите чепуху.
Но Женя и Женя в негодовании вопят, прыгают на месте.
Ольга: — Пойду.
Артем: — Куда ты? Зачем?
— Разбираться с простынями. И с одеялами.
Артем возле мольберта Коли Угрюмцева:
— Н-да… А ведь был славный зимний пейзажик… Лошадка запряженная. И много-много снега.
Батя один за столом. Вздремнувший, он вдруг очнулся. Делает глоток-другой остывшего чая. Оглядывается по сторонам и спрашивает:
— Где я?
Сестер не видно. Никого рядом. Зато вокруг, одна к одной, картины. Яркие радостные краски. Сама жизнь!
Батя негромко, все еще в полусне:
— Хоть бы раз до конца понять… Что он шептал… Целый год отдал бы. Из оставшихся стариковских дней… Провожая меня на поезд… Точно как в камере. Мы обнялись. И вспышка в памяти… Филолог, который невстреча…
Ощупывает пальцами глаза:
— Я вообще не плачу. Глаза намокли… С его туманных слов… С его неслышных, тихих, шепотных слов, которых боялись конвоиры. Боялись даже обсевшие нас уголовники. Сколько жару! Как он шептал!..
Мигнув во всех комнатах разом, вдруг погас свет. Как хорошо… Заодно и память отстала. Спрыгнула где-то, сука!.. Заодно с ней и ссучившиеся от долгой жизни огрызки… мыслей… осколки, остатки, ошметки… что там еще?.. Обмылки, объедки… вот!.. окурки мыслей!.. Обрывки скачущих туда-сюда мыслишек отступили — оставили старика… и дали ему сон.
Какое чудо этот провальный сон!