Прошла неделя или около того.
Ночь. Мигнул вдруг огонек — ожил лучик подсветки у одного из Кандинских. Ольга встала с постели.
Она идет на шорохи… Насторожившись. Шлеп-шлеп тапками… В сторону еще раз чутко мигнувшей подсветки — и там навстречу Ольге он, Максим. Теперь в полной тьме. Он движется еще более осторожно, чем она. И более осторожно, чем в прошлый раз… Шаг еле слышный… легкий… вороватый. Как и когда он пробрался ночью в студию?
Ольга, вскрикнув, отшатнулась. Максим в полутьме крепко и знакомо схватил ее за плечи.
— О боже мой. Это ты?.. Напугал.
Как ни в чем не бывало Максим спрашивает. Сердито спрашивает. Он продолжает, разматывает вчерашнее. Но в темноте:
— Родная. Или мы любим друг друга — или нет?.
В своем великолепном стиле.
— Мы любим или нет?
И сразу же в ход претензии художника к людям. К людям вообще. Ну а косвенно, конечно, к ней — к Ольге:
— Я ушел от друзей. Я бросил, оставил их голодными. Они жрут пыль. Они хотят еды… настоящей еды… хоть немножко пива… Мы, Оль, создали отличную группу… Да, да, у нас в плохой форме вокалист. Но зато вернулся какой барабанщик!
«Я уже хорошо знала этот нюанс. Он хотел, чтобы я чувствовала себя виноватой. Чтобы была в ответе. За барабанщика… За скучающего без секса солиста… Какие ребята, а?!. За весь неустроенный муравейник. За неудавшихся рок-героев. И за удавшихся сволочей. За грязь жизни. Чтобы за все и за всех была виновата женщина.
— И разве я пьян?.. Скажи, родненькая. Нет, ты честно. Я пьян?
— Нет.
— Вот видишь!
Он и правда не был пьян. Да он и не был пьяницей. Чего нет, того нет… Кой-какой легкий запашок гулял, конечно, от щеки к щеке. Но не всерьез… Местный анапский бриз. Дуновение.
И конечно, Максиму очень хотелось сварить мне поутру горячий шоколад.
— Я уже было решил покончить, завязать с ними… К чертям! бросаю моих гениев, а ведь они гении, Лёльк… гении! это без дураков!.. бросаю провонявшую метропоездами московскую оглохшую музыку! Все бросаю. Уеду в Сибирь. Легко!.. Уехал же туда мой отец… За окнами ельник. Я уже слышу стук колес. Уже чувствую привкус чая, который разносит по вагону приземистая сибирская проводница.
Вот бы хорошо, — мелькнуло. Развязался бы узел.
— Лёльк!
— А?
— Знаешь, что меня остановило?
— Знаю. Ты подумал, вспомнил про немалые деньги на билет.
— Нет, родная. Меня остановило другое. Я думал о тебе… Я подумал — как же она без меня? Как жить будет?»
— Отец, однако, не боялся бросать. Не боялся бросать, а значит — не боялся начинать снова. Ты же знаешь, Лёльк, отец вообще-то москвич. Но шесть лет, даже больше, он в Сибири — у друзей. Заболел Сибирью… Настоящий сибирский мачо! Он там охотится на волков. Со своим дружком Звоницыным…
Максим, вспоминая, словно бы слышит со стороны суровый голос отца. Сильный, раскрепощенный мужской голос:
— Звоницын… Ударение на «о», Максим. Запомни. Обязательно на «о»… Звоницын.
— Отец, Лёльк, всегда поправлял меня… мое ударение… Звоницын.
Но Ольга уже решилась на последнее объяснение… сейчас же!.. и на разрыв. Да, среди ночи.
— Максим. Я беру всю вину на себя. Это была моя ошибка. Это я ошиблась… Твоя замечательная музыка. Твое открытое мужское лицо! Я обманула сама себя. Я поторопилась. Я влюбилась… Прости меня.
— Как странно, родная. А я шел сюда и как раз думал: если Лёлька меня бросит, мне конец.
— Твои находчивые, замечательные острые слова… шутки. — Ольга всхлипнула. — Твое обаяние… Уже не поможет.
— Непонятно.
— Все понятно, Максим. Это точка. И пожалуйста не думай ни про секс, ни про то, какой ты мужчина. Ты замечательный сильный мужчина… Но… Но я… Я беру вину на себя… Не сердись. Тебе… тебе ведь было хорошо здесь? в этом скромном полуподвале? со мной?
— Еще как, Лёльк!
— И мне было чудесно. Этого у нас не отнять. Это было, было. Этого могло не быть вовсе.
— Ты плачешь?
— Пустяки. Слезится глаз.
Они стоят друг против друга, еще секунда — и разрыв.
Максим ищет слова. И кое-что, как ему кажется, он находит:
— Я, Лёльк, вот о чем думаю. Ты, Лёльк, не любишь меня так же мощно, как я тебя.
Да, смешно. Он умеет смешно.
Но Ольга не смеется: — Потише, Максим…
— Боишься, что твой угрюмый заика проснется.
— Он спит крепко.
— К тебе не пристает?
— Максим!.. Он больной мальчик.
Помолчав, Максим решается на большую уступку.
— Хорошо, Лёльк. Я согласен… Мы выступим здесь, в твоей К-студии. Рядом с этой абстрактной мазней. Будем здесь хороводиться… В безлюдной кафешке с чаем. Под шорох газет… Ты намалюешь нам абстрактную афишу, да?.. Жить жизнь можно везде. Мы вернемся сюда — с заблеванных московских окраин.
С тяжелым вздохом концептуальный музыкант Макс Квинта заключает и ставит свою дорогостоящую подпись:
— Согласен.
— Теперь я не согласна. Поздно, Максим. Не хочу… Не хочу пьяных воплей, не хочу разборок твоих гениев. Твой супербарабанщик для меня никто…
— Лёльк! Я не могу в это поверить!
— Вот здесь он сидел, помнишь?.. Уронил голову. В остывшую уже кашу… А если бы в горячий суп? В дымящийся борщ?!
— Он любит кашу.
— Знаю. Он так и уснул в ней. Головой в тарелке. В любимой каше. Я вернулась и чуть с ума не сошла… Если бы всхрапнул, захлебнулся.
— Тут ты не права, Лёльк. Он никогда не храпит.
И как же она, такая умная, не понимает, что признание и слава его рок-группы уже в шаге… ну в двух!.. что главное сейчас — прорыв! А уж после долги и должки. А уж после всем им он вернет их проклятые деньги!.. с процентами!.. их сраные деньги, Лёльк!
Максим вдруг бросается к Ольге.
«Он бросился ко мне… Руки у него дрожали. Он хотел близости. Сейчас же! Немедленно!.. Все мои чистые, вылизанные слова словно бы с ветром просвистели мимо его ушей. Он трогал мое тело через тонкий халатик.
— Я знаю, родная. Я плохой… Меня заносит… Мои пацаны неконкретны. Но с другой стороны — эта твоя причесанная, кабинетная жизнь… Музейная!.. От нее несет крематорием, печной пылью! Только не обижайся. Чистенькая остывшая человечья зола!
— Перестань.
Но он и не думал перестать, напротив… Он хотел все больше. И, лаская, задыхаясь (теперь он дрожал всем телом), притягивал меня к себе».
Настоящая атака!
«С прицелом. С умом… Ведь мы с Максимом, если все-все помнить, довольно часто мирились в постели… Нерасцепившиеся вагоны! Его била дрожь — совсем-совсем как юноша, как новичок, как будто все у нас вдруг и впервые. Он целовал мои руки (и так прыгали его губы!)… И я уже чувствовала, слышала… да, да… слышала, как слышат коридорные шаги, — подступающую, нервную, эту нашу с ним особенную постельную близость.
Каждая женщина это раздвоение знает.
Я была начеку, я была на страже нашего неизбежного с ним расставания (первая женщина во мне уже все-все-все решила)… но та… но вторая женщина (это ведь тоже я!) оказалась взволнована и перегрета. И подгоняема вспыхнувшей ночной страстишкой ничуть не меньше, чем сам Максим.
Хотя бы остановить ужасную дрожь. (Меня тоже трясло…)
И тем заметнее вторая женщина во мне (тоже я) была готова уступить, обманывала себя — я, мол, только подслащу ему горькую пилюлю расставания. Уже, мол, оно далекое и отголосочное. Я, мол, в последний раз… Я только один… Один разок.
На прощанье.
Он зарылся лицом в мой халатик. Я сдавалась. А он, похоже, ничуть не сомневался, что через постель он своего добьется, притом скоро.
Но до постели был целый шаг.
Я чувствовала, как спасает меня мой замечательный, мой тонкий, но неснятый халатик.
Максим заговорил на секунду-две раньше, что стало его ошибкой. Заторопился! Испортил свою же неплохую игру.
— То, что ты, Оль, сейчас со мной сделала… сейчас… Вернее, не сделала… Я, Лёльк, не прощу.
Он сам спугнул добычу:
— Не прощается это, Лёльк.
Чувственный туман от дурацких его слов вмиг рассеялся. А он, терзая халатик, продолжал:
— Отказать мне! такому открытому характеру!.. Такому прямому и честному. Кончено. Никогда… Никогда, Лёльк, не прощу.
Уже становилось смешно.
— А я не прощу тебе Кандинского.
— Ну и отлично. Разбежались.
И даже расставание, о котором мы только что открыто объявили друг другу, не застряло надолго в его талантливой, продуваемой ветрами голове… Не тут-то было. К моему удивлению (и даже испугу), он хотел меня все настойчивее. Атака с прицелом.
— Лёльк! один раз… последний… Я уйду по-хорошему. Лёльк!
Но я уже опомнилась».
А куда было ему деть и куда теперь потратить свою невостребованную сексуальную энергию?.. Не мог, не умел он отключиться сразу.
И метнулся к репродукциям.
— Кандинский! Кандинский!.. Это все твой Кандинский!
Не выбирая — то там, то здесь, — Максим слепо бросался от репродукции к репродукции и нажимал рычажки. Со зла! Метался и нажимал… Бил кулаком по кнопкам. Светляки, конечно, замигали… А репродукции заговорили.
Один Кандинский перебивал недожеванной мыслью другого… А его самого, недожеванного, тут же, в наезд, взахлеб, — перебивал третий Кандинский. На скорую руку! Суматошная толчея афоризмов!.. Мысли, взрываясь во тьме, искали выход. В подмигивающей полутьме.
А бесноватый Квинта бил и бил по кнопкам — включал-выключал.
И вопил:
— Этот твой суперзнаменитый мазилка спятил на точках и линиях! Надуватель! Жулик!.. В Америке его продвинутые ученики купили наученную метко плевать мартышку. И бутылец виски «Teacher’s»… сейчас повеселимся, друзья!.. И вот поддатая мартышка малюет им картинки, то хвостом врежет по холсту, то плевком!.. Вот уж разгул красок! А назавтра компьютер докажет, что это он, подлинный Кандинский, зрелый, не позже 1915 года!
Ольга с болезненным стоном кинулась, цепко повисла у него на руках, оберегая подвальные святыни. Не помня себя. Защищая себя.
Оба рухнули на пол. Сидят на полу. Тяжело дышат. Бой окончен.
— Пришел среди ночи… Опять как вор?.. Ты не мужчина. Мало того, что я разлюбила тебя, — уважать не буду. Ни тебя. Ни даже память о тебе.
— Я, Лёльк, заглянул на секунду. Рассказать тебе о моих голодных друзьях…
— Я слышала о голодных друзьях.
— …Рассказать хотя бы о барабанщике.
— Ты не поверишь, но я слышала о барабанщике.
Оба встают с пола.
— Я исключительно к тебе, Оля, пришел… К тебе… Слепо, не зажигая лампы… Хотел чутко, тихо… Я всё понимаю. Каждая кнопка Кандинского — это капелька света. Я шел во тьме от кнопки к кнопке — от репродукции к репродукции, как по линиям… Ориентировался… По этим точкам света.
…И я внезапно сбился, Лёльк. Я где-то вдруг во тьме сбился. Я, Оль, заблудился в пятнах и линиях твоего многоцветного старикашки!
Максим повторяет. Из последних сил ища сочувствия:
— Я заблудился, Оль… Я заблудился…
Оба в полутьме. И так призрачно, так нарастающе, так обвально возникают из тьмы и во тьме гаснут потревоженные краски великого художника.
Это Максим. Это он, подымаясь с пола… А возможно, и сама Ольга, взмахом руки, — кто-то из них задел ближайшую кнопку.
В промельк яркого света успел вклиниться… и уже, как на крыльях, сильный читающий голос:
«В СЕМЬЕ КУПЦА ПЕРВОЙ ГИЛЬДИИ… ЦВЕТА ПОДМОСКОВЬЯ… ХОР СКРОМНЫХ КРАСОК».
И еще, чуть подумав, с перестановкой:
«ЦВЕТА ПОДМОСКОВЬЯ… В СЕМЬЕ КУПЦА ПЕРВОЙ ГИЛЬДИИ…»
Максим впадает в бешенство: — Опять этот? опять первой гильдии?!. Ты, Лёльк, не просто гонишь — ты изгоняешь… Еще и пинком окультуренного купчишки!.. Подохну, а не прощу!
Стремительно уходит.
Ольга одна. Вот и всё… Время собирать!.. упавшие на пол, рассеянные там и тут репродукции.
А вот и разбуженный ночным шумом Коля Угрюмцев. Юнец сердит, трет заспанные глаза. И тут же начинает свое заикание.
— Ш-шум б-был. Разбудили.
— Иди спать.
— Этот ваш м-м-музыкант, Ольга, умудрился з-закоротить п-полсотню контактов. Целая л-лапша проводов!.. К-как ему это удалось?!
Коля вынес из глубины К-студии перепутанную проводку. Изрядный моток… Смотрит… Не знает, с чего начать.
— Когда з-замигало, я и-испугался пожара — проводка здесь с-старая, гнилая.
— Что посоветуешь?
— Вы о п-проводах? Или об этом… о в-вашем п-придурке?
Ольга молчит.
— Б-бросьте его. Он сам обвалился, идет на дно и в-вас тянет. Знаете п-почему?.. Потому что в-вдвоем тонуть легче.
Юнец поднабрался горьких истин.
— Откуда ты это вычитал?
— Ниоткуда… В-в-вдвоем тонуть — это ему как о-орден. Как о-о-оправдание… Б-бросьте его.
Коля возится с проводкой.
Ворчит юный заика: — Темный, оказывается… Д-дремучий… Купец первой г-гильдии… Н-надо же!
Мигает починяемая им подсветка.
Ольга одна. Еще одной «окончательной» — крикливой, истеричной, накрученной ссорой больше. Но кому и как это расскажешь?
Как нелепо, как нескладно выглядит для других твой жизненный промах.
В ментовке сегодня нешумно, — можно сказать, буднично и тихо. Даже пьяндыг не набралось. В обезьяннике на просвет решеток никого, пусто.
Инна подошла ближе. Решетка слабо освещена.
С той стороны решетки Максим.
— Привет, Инес.
— Привет.
Вот-вот его выпустят. Как-никак полдня взаперти!.. Скучающий рок-музыкант, насиделся в вонючем одиночестве. Штраф за него как раз внесен.
— Почему выручать меня пришла ты, а не Олька?
— У нее нет денег оплатить штраф — это раз. Два — она не хочет тебя видеть.
— Извини, Инес… Я не спрашиваю, сколько ты внесла. Денег, чтобы вернуть, у меня все равно нет никаких.
— Не спрашивать в твоей ситуации — это очень разумно.
— И потом — что значит у Ольки нет денег?.. Инес! Ты же знаешь. Народная мудрость… Как говорит мой барабанщик — продай последнее, а мужика выручи.
— Отчего бы ему не продать свой барабан?
— Инес!
— Чтобы вызволить тебя из ментовки, он мог бы продать за недорого — не торгуясь.
— Ты, Инес, не то слышишь. Ты почему-то всегда слышишь не то.
— Я слышу то.
— Продай последнее — это же, Инес, вообще говорится. Есть много разного на продажу. Есть много чего последнего, что можно сбыть и продать.
— Это у мужчин — много чего.
Поговорили.
Инна тронула ржавые прутья, решетка бренчит: — А деньги на билет наскреб?.. Ты уезжаешь сегодня? Точно?
Да, Максим уезжает. Да, далеко. Сегодня же… Но можно помедлить. Что, если он все-таки попробует последний шанс: — Инес… А что, если я скажу Ольге, что я виноват?.. что ее прощение… что я…
Инна, протянув руку сквозь решетку, прижимает пальцами его губы, придавливает — помолчи! поздно!..
Это Ольгин жест. Без слов!.. Классическое обрушение уже вчерашнего чувства… Уже не поправить.
Но невысказанность душит его. Как это без слов?!. Рок-музыкант не хочет, не желает понимать, если без слов: — Я… Я прямо скажу ей, что я… что моя стрёмная музыка… что моя взрывная любовь…
Инна вновь руку к его губам — молчи. Поздно!
Ольга уполномочила.
— Ага! Объяснения не принимаются?.. Значит, просто уйти… Инес?.. Просто исчезнуть?
Молчание.
Молчание как у реки пасмурным утром.
Возле милицейской решетки все понимается быстро.
— Инес. Пусть так!.. Я уезжаю. Когда менты меня забрали, я каким-то чудом успел отдать моим пацанам собранные в шляпу деньги. Мне купят билет… Поездом… До Новосибирска.
— Неслабо… А откуда деньги?.. Ах да!.. Вы же нищенствовали!
— Мы играли. Мы пели для людей, Инес.
— Мент рассказал…
— Ментяра что понимает?!. Знаешь, Инес, мы и впрямь классно играли. Мы весь день играли в полную силу. Особенно барабанщик… Простые работяги останавливались. Серенькие умученные служащие. Восхищались, Инес!.. Все до единого. Все, кто шли к метро мимо нас.
— Мент считает иначе. Мент сказал, что вы перегородили тротуар. Шляпенками своими… И не давали никому пройти.
— Так принято. Всё как в Париже, Инес. Выставили на тротуар несвежую шляпу для скромных пожертвований.
— Вы выставили пять дохлых несвежих шляп! Для скромных пожертвований… Человек не мог шагу шагнуть!
— Если бросит денежку, он мог шагнуть.
— Ты считаешь, что так делают в Париже?
— Мне, Инес, говорили, что в Париже еще и круче. Там нищий, скажем, трясет коробкой. Прямо перед носом проходящего человека — дай!.. Дай!.. Дай!.. Гремит на всю улицу! Жестяная большая коробка… Нищий заодно загораживает путь и обдает тебя своей ночной вонью. А если удачно, если ты все-таки прошмыгнешь мимо, не бросив монетку, эта пьянь бежит за тобой два квартала и вопит: «Рогоносец! Рогоносец!.. Вы видите этого убегающего рогоносца?!»
— У нас это не смешно.
— Тут ты права, Инес. У нас рогоносцы — милейшие люди.
Милиционер отпирает решетку. Отдает Максиму его рюкзак… Выходи! Лети, родной! На волю!
А рок-музыкант продолжает сравнивать с Парижем: — У нас, Инес, Россия. У нас обязателен интеллектуальный, с фигой, намек… В придачу к лежащей на асфальте несвежей шляпе.
— Пошли, философ.
— Однако согласись, Инес… Мы, в России, жалеем человека. У нас не звучит просто «рогоносец»! А вот если оживить эту фишку живой водой… А?..
Он рассуждает:
— А вот пусть бы у нас — как у нас!.. Если жадина не бросил мелочовку в лежащую и просящую шляпу, каждый продвинутый бомж вправе вслед ему вопить оскорбительно и в духе времени: «Стукач! Стукач!.. Запомните рожу этого стукача!»
— Пошли, пошли быстро.
Максим, на ходу ощупывая рюкзак, предложил милиционеру: — Не хочешь диск с моей музыкой? Задешево.
— Нет.
А на выходе на легком ветерке Максима Квинту ждали трое озленных и непохмелившихся. Наконец распавшаяся его рок-группа.
Двое, каждый со своим инструментом, плюс вокалист со своей глоткой.
Саксофонист по-быстрому передал Максиму его ж/д билет: — Вот тебе. До Новосибирска. Запомни! В одну сторону билет!.. И вали! вали вон из Москвы!
Саксофонист впрямую наставил на Максима свой саксофон — и серебристая труба, прощаясь, издала два-три издевательски неприличных звука.
Но особенно озлен вокалист: — Ты нам осточертел! Топ-менеджер! Ни хрена не можешь, не умеешь!.. Устроимся без тебя завтра же!
И, оформляя насмешку, вокалист выдал своим бесценным горлом глумливую руладу. Йодль на карпатский манер.
Так что каждый из музыкантов выразил презрение провалившемуся руководителю. Каждый по-своему.
Не отстал в прощальной потехе и барабанщик. Забарабанил по-дурному. Еще и кричал-вопил: — Сколько времени потеряно. Я гений! А мои руки… Верни мне мою левую! Моя гениальная левая! От безделья усохла!
— Левая — это обычно от портвейна, — вяло огрызнулся Максим.
Но все трое уже разбежались.
Инна как свидетельница. С горестной иронией: — И невеста ушла. И рок-группа испарилась.
Милиционер со стороны иронии не почувствовал, молодой!.. и всерьез утешал Инну:
— Не жалейте их!.. Ужасная группа… Я «Квинту» дважды слышал. Отстой!
Ольга одна… Она вслушивается в себя — в невнятную остаточность своих скорых «любвей». Как высоко ни неси голову… Мужчина ушел. И на месте каждого такого ухода-расставания маленькая черная дыра. Неплодородный истощенный слой земли… Там уже не растет.
После каждой любви постыдное ощущение особенностей женской жизни. Вот результат! Женщина, спеленутая с мужчинами… Женщина уже не мыслит, не помнит себя без них. Мужчины — это и есть женщина. И чем выше она несет голову, чем круче ее гордыня, тем ей нагляднее и больнее.
Макс Квинта и Инна не ушли, стоят на тротуаре.
Надо бы уже им разойтись, но похоже, молодую женщину удерживает некая ее мысль.
— Да-а. Моя сестра тебя круто… Нокаут!
Максим сует ж/д билет в один карман, затем нервно перепрятывает в другой. Бормочет. Путаясь в трех словах:
— Я ее любил. Но то, что Олька сделала… вернее, не сделала… То, что она не сделала на прощанье… Не захотела сделать…
Инна смеется.
Выждав еще полминутки, Инна решается сказать:
— Могу тебе предложить поехать… Со мной. В Питер.
— В Петербург?
— Ну да. Если о рок-музыке, там гораздо лучше и привольнее, чем в Новосибирске… Со мной в Питер.
— Ты же была в Питере. Только что.
— Ну и что. Я хочу еще и еще. Ты же знаешь — я больна этим городом.
— Зачем тебе я?
— Как зачем?.. Интересный мужчина. Музыкант. Не пьет, не курит.
— Как раз хочу закурить.
— Это можно… С горя… Кури. Я тебя понимаю… Я ведь младше сестры.
Инна касается его плеча:
— Нам с тобой будет легче и проще понять друг друга. Мы ровесники. И у тебя, отметь!.. в эту горькую отказную пору как раз никого… никакой женщины. Бедный!
Доносятся — уже из далекого далека московских улиц — издевательские звуки уходящих трех гениев. Гордые! Ах, как они уходят!.. Особенно выразительны горловые йодли вокалиста.
Инна смеется: — Подумать только. Моя сестра кормила эту шайку.
Максим: — Я с ними разобрался.
— Перестань!.. Это они с тобой разобрались.
— Мои пацаны!
— Так что насчет Питера?
— Бред.
— Молодая хорошенькая женщина — для тебя бред?
— Ежу ясно. Чистый бред.
Последний, очень далекий умирающий звук саксофона.
— Я, Максим, не из жалости к тебе зову с собой. Ну-ка, взбодрись! Выше башку! Ты же, надеюсь, не пал духом?
— Я потерял трех гениев.
Инна смеется: — Перестань.
— Я потерял Ольгу.
Инна смеется:
— Объясняю потерявшим Ольгу… Ольга красивая. Ольга быстро разочаровывается в мужчине. Она бросает… Не знаю почему… Но зато знаю другое — все мужчины моей сестры замечательные. Отметь!.. у нее каждый выстрел — попадание. Глаз женщины-снайпера… Притом что она даже не целится. Небесная гарантия. У нее получается само собой.
— Жаль, Инес, ты не музыкант!
— Жаль, что мне всегда интересен мужчина, оставленный сестрой.
— Ну хоть бы на фоно ты играла. Я бы тебя сразу в клавишные.
— Я пока что иду за Ольгой след в след. Но это не значит, что я ее подобие. Нет и нет!.. Я сама по себе. Я открыла город Питер… Я открыла екатерининских братьев Орловых… Я…
— Да ладно тебе!
Рюкзак, не мешая долгому разговору, лежал на земле. Максим поднимает его.
— Пора ехать.
— Езжай.
Помолчав, Максим говорит сильно запоздалые слова:
— Я ведь не себе брал ее деньги.
— Знаю. Не парься. Мы знали… Мы с Олей знали, что ее деньги уходят на гениев.
— Спасибо, Инес.
— Ты не воришка — ты неудачник. Мы знали.
И совсем уже издали последний, сдохший звук уносимого саксофона.
— Ну так что, красавчик-неудачник, насчет Питера?
— Нет, Инес… Я всё напрямую. Я рок-музыкант. Зачем мне классические полутона?
— В Питере еще как интересуются рок-музыкой.
— Возможно… Но раз уж Ольга дала мне пинка — я в Сибирь. У отца там друзья… Я все вот о чем думаю, Инес, будут ли друзья отца — моими друзьями?.. Мне ведь нужно искать молодых!.. Я их найду, можешь не сомневаться.
Он воодушевляется:
— Рок-группа из крепких молодых сибирских ребят. Группа «Запах кедра»! Или проще: «Скипидар!»… Или еще проще и вызывающе: «Хвойный отсос»!.. А в Москву ровно через десять лет… Вернусь. День в день, Инес!.. Встреча здесь. Моя сибирская группа будет уже суперзнаменита… Встреча на этом самом месте. Возле этой занюханной ментовки! Запомни… На этом самом месте, Инес!
Инна со вздохом: — В Питер хочу.
— Инес, ты обратила внимание, что мои гении купили мне билет как-то странно. Как-то сухо — без сдачи. Ни рубля. Ты потрясена, нет?.. А я потрясен… Свинство, Инес! Ты прочувствуй… До Новосибирска без глотка пива, всухую!
— Я бы прочувствовала, если бы билет был в Питер.
— Инес! Глупышка!.. Питер — это же мечта. Верно?.. А разве мечту покупают?.. Разве мечту просят?
Концептуальный музыкант Макс Квинта и после нокаута может на своих двоих держаться прямо.
— Мне бы на банальное пивко!.. Чтоб в вагоне с кем поговорить… Неужели в купе молчком, Инес! Пять железнодорожных ночей! А днем?.. Глядеть в окно? На елки?.. До Новосибирска, а?
Инна не слышит — она в прекрасном городе на Неве.
А рок-музыкант, получив от нее малость деньжат, весь в своей остаточной примосковской ярости: — На этом же самом месте! Клянусь!.. Встретимся, и я верну тебе, Инес, долг с накрутом. По тому, как и куда идет перестройка, через десять лет я, знаменитый, отдам тебе долларами.
— По тому, как и куда идет перестройка, ты отдашь мне юанями.
— Новосибирский через час с небольшим, Инес. Мне пора.
Она тихо:
— Давай помолчим.
— Давай.
— Мне пора. Я бы взял тебя в Сибирь… Взял бы… Хоть бы ты на флейте умела!
Что бы такое гордое ей выдать еще?.. Макс Квинта подбирает себе в помощь нежалкие слова. Интеллектуалкам оставить их на память. Обеим!.. Ух ты! А эта гамлетовская фишка с флейтой. Засевшая в памяти… Круто и как раз к случаю!
Максим вынимает из рюкзака небольшую флейточку. Протягивает.
— Попробуй.
— Я не умею.
— Это так просто… Дуть. И зажимать пальцами дырочки…
— Я не училась, Максим.
Максим вкладывает флейту ей в руки:
— Тут нечему учиться, Инес. Самый простой инструмент в мире. Дудочка. Неужели не попробуешь сыграть?
— Нет.
— Уверена, что не сумеешь?
— Уверена.
— А пробуешь играть на мне. Зачем?
Инна возвращает ему самый простой инструмент в мире.
Максим, махнув на прощанье рукой, повторяет:
— Хоть бы на флейте!
Он ускоряет шаг. Рюкзак за спиной, флейта в руках. Максим начинает играть.
Он прекрасно играет и на флейте. Ольга не зря им гордилась.
Ага!.. Это мелодия «Останься».
Флейта звучит, но все тише.
Максим уходит. По лицу его скользнула, застывает на время улыбка. Он потерял Ольгу. Но ведь он припомнил и наигрывает свою давнюю мелодию. Хоть что-то в дорогу!