Четвертого июня в Париже отмечали государственный праздник. В этот день вновь присягали империи Бонапарта. Тридцать шесть фонтанчиков на Елисейских Полях бесплатно угощали вином, на огромных раздвижных столах лежала еда, на открытом воздухе выступали военные оркестры, глотатели огня, канатоходцы, фокусники и чародеи.
На закате перед дворцом Тюильри прошел большой концерт, а потом устроили символический спектакль с кораблем и фейерверком, напоминание о первом марта, когда на французский берег высадился Наполеон. Сам император благосклонно взирал на все это великолепие. Через неделю он покинул Париж и присоединился к армии в Авене.
Численность армии составляла сто двадцать пять тысяч человек, у нее имелось триста пятьдесят пушек. Войска разбили на семь армейских корпусов — однородная масса нетерпеливых, яростных и воинственных французов, фанатично преданных императору, понимающих, что должны либо победить, либо погибнуть.
Прусская армия маршала Блюхера составляла сто пятнадцать тысяч человек, имела двести девяносто орудий и состояла из четырех армейских корпусов, она заняла Шарлеруа и восточную часть страны с заставами до самого Намюра.
В составе смешанной армии герцога Веллингтона было сто пять тысяч человек и двести орудий. Примерно треть составляли англичане, двенадцать тысяч из них — ветераны Пиренейских войн, остальная часть — неопытные и недостаточно подготовленные солдаты. По различных дивизиям были разбросаны голландско-бельгийские войска численностью около двадцати тысяч, настолько разрозненные, что британцы могли укрепить их дух. Остальную часть армии составляли пять с половиной тысяч первоклассных солдат Королевского Германского легиона, брауншвейгцы и ганноверцы, пять батальонов нассаусцев и голландско-индийская бригада. Эта армия охраняла Брюссель и запад страны, в особенности дорогу из Монса.
Прусские и британские войска, учитывая, что их оборонительные позиции были слишком растянуты, находились далеко друг от друга и поддерживали связь только с помощью гонцов, перевозящих сообщения на тридцать четыре мили между ними.
Седьмого июня, перед отъездом из Парижа, Наполеон отдал распоряжение о предельной секретности передвижений армии. Все границы вдоль рек Самбра, Мозель и Рейн были закрыты. Дилижансам проезд запретили. Задерживали каждую телегу, обыскивали каждого путника. Беспрепятственно передвигались только агенты Бонапарта, распространявшие ложные слухи везде, где только можно, даже в Брюсселе.
К тому времени сбежавший на украденной лошади Росс Полдарк, прокладывал себе путь по сельской местности в надежде добраться до британских позиций.
Россу повезло. Он рассчитывал на пятнадцать минут; а прошло почти сорок, прежде чем подняли тревогу. Сначала нож, кошелек с мелочью, ключи, которые Росс забрал у капрала Бернара, затем пробежка по лестнице к кладовке, где хранилась военная форма. Мундир и шляпа — только на это и хватило времени; еще один лестничный пролет и дверь, за которой еще один капрал, задрав ноги, прихлебывал кофе, затем внутренний двор. Росс знал, что генерал Вирион с супругой в восемь утра по воскресеньям ходят на мессу. Стоило рискнуть. К генеральскому дому на углу двора подошел третий по счету ключ.
Когда Росс зашел внутрь, на него вытаращилась какая-то женщина, прикрыв рот рукой. Плащ, сапоги получше, два серебряных подсвечника, пистолет без патронов, карта, немного хлеба, сыра и бутылка вина. Денег он не обнаружил и вышел через парадную дверь. Две старухи толкали тележку, пинал камень паренек. За углом находилась конюшня. Росс оседлал ближайшую лошадь, кинул пожитки в седельную сумку, вывел лошадь на улицу, и тут кто-то с другой стороны конюшни закричал.
Пока все было предельно просто. Росс ехал в противоположную солнцу сторону, пока не добрался до реки Маас, затем двинулся вдоль берега на север. Погода стояла солнечная, теплая, с редкими грозовыми ливнями. Росс порой на несколько миль удалялся от дороги по левому берегу реки, поскольку река виляла узкой дугой, а потом возвращался. На полях трудились крестьяне, изредка встречался на пути оборванец или мальчишка пас овец. Росс был начеку, но не замечал признаков погони. Ему казалось, что его длинные ноги на низкорослой лошаденке слишком бросаются в глаза, но вроде никто не обращал на него внимания. В первый день он только раз ненадолго спешился и увел лошадь в заросли, дожидаясь, когда пройдет конный отряд. Переночевал он под ивами, лошадь непрерывно жевала траву и дремала при свете убывающей луны.
Рано утром он добрался до деревни и потратил немного мелочи на хлеб, сыр, масло и бутылку вина. Лавочник, оглядев его головной убор и китель, спросил, собирается ли он на фронт, и Росс ответил утвердительно, надеясь, что никто не заметит его акцента. Так и вышло. Лавочник пожелал ему удачи и велел поспешить.
— Наш Отец ждать не будет. Он готов к атаке.
Росса озадачивало отсутствие погони. Наверное, некого было послать. Во Франции царил беспорядок. Вооруженные силы боготворили Наполеона и пошли бы ради него на смерть, но значительная часть населения жаждала мира. Кто знает тайные помыслы генерала Вириона? И какое значение имел сбежавший англичанин средних лет, когда решается судьба Европы?
Утром следующего дня Росс добрался до крупного города. Карту генерала, Росс уже выбросил, поскольку она не охватывала далекий север, но, осмелев из-за всеобщего отсутствия интереса людей к одинокому, оборванному солдату, он поехал прямо и по счастливой случайности набрел на нужную лавчонку. Там он продал серебряные подсвечники, пистолет и сапоги, которые оказались малы. Из всех личных вещей в заключении он сохранил лишь отцовские золотые часы. Когда Росс обдумывал побег, то решил продать их, чтобы добыть необходимые деньги на дорогу, но когда дошло до дела, передумал. Украденные вещи генерала Вириона помогут продержаться пару-тройку дней. А часы Росс хотел оставить Джереми.
От лавочника он узнал, что находится в Седане; а если двигаться вдоль реки, то можно добраться до Шарлевиль-Мезьера — это не очень далеко, километров двадцать пять. А что потом? Лавочник пожал плечами. Дальше на запад — Аррас. На севере и чуть ближе, но все равно далеко, находится Шарлеруа. Несомненно, ему надо туда. Вчера и позавчера все шли и шли войска, бесконечно грохотали лафеты. Огромная армия. Наверняка он из отстающих. Откуда он родом, вроде не француз? Поляк, ответил Росс.
Росс повел лошадь по узким улочкам, остановился на постоялом дворе, чтобы выпить кофе и съесть омлет за столиком на улице. После воскресного вечера это была первая горячая пища. Всю прошлую ночь лил дождь.
Шарлевиль-Мезьер на самом деле состоял из двух деревень по берегам реки Маас, соединенных узким каменным мостом. Росс переночевал в саду и в среду утром вновь купил еды в какой-то деревне. Поздно вечером он впервые увидел военного.
Он и прежде их видел, но старался держаться подальше. Этот человек показался в конце длинной широкой дороги и ехал в том же направлении, но в полумиле позади. Росс не сразу бы его заметил, не обернись он, чтобы определить, где солнце. Он съехал на обочину, спешился и повел лошадь в чащу — подождать, пока солдат проедет.
Когда тот приблизился, Росс увидел высокого мужчину, сидящего в седле очень прямо, в темном плаще, несмотря на жару. На нем были узкие белые панталоны и черные ботфорты с кисточками. Одет с иголочки, на хорошей лошади. А под плащом алел наглухо застегнутый мундир.
Росс не поверил собственным глазам. Наверняка это какой-то необычный иностранный полк, точно не французский… Росс не шевелился, пусть путник проследует своей дорогой. А тот смотрел только прямо и миновал бы Росса, если бы не лошадь. Почуяв другого коня, она заржала и тряхнула головой, зазвенев упряжью.
Незнакомец одернул лошадь и выхватил из седельной кобуры пистолет.
— Кто здесь?
Листва рощи не спасет от пули. Придется выйти из зарослей… Росс вывел в поводу лошадь и посмотрел на незнакомца.
— Кто вы? Что вам нужно? — спросил офицер по-французски.
На своем отнюдь не беглом французском Росс повторил рассказанную трактирщику историю. Он поляк, извиняющимся тоном поведал Росс, которого задержала в пути лихорадка, и теперь спешит нагнать полк и присоединиться к нему сегодня вечером. Росс понимал, что его мундир вряд ли пройдет проверку опытного взгляда, и одновременно прикидывал, успеет ли прыгнуть, выбить из рук всадника пистолет и сбросить того с седла.
Офицер, похоже, поверил в рассказ Росса и решил оставить его в покое:
— В таком случае — уходите.
Может, стоило именно так и поступить: ночью кораблям проще разойтись. Но ему захотелось еще раз услышать речь незнакомца.
С нетипичным для себя смирением он спросил офицера, куда направилась французская армия, и внимательно прислушивался к ответу. Французский Росса был плох, офицер же говорил бегло, но с заметным акцентом.
— Вы говорите по-английски? — спросил Росс.
Офицер ощупал пистолет и огляделся. Единственными живыми существами поблизости оказались две пасущиеся козы. На повороте дороги стоял дом.
— А вам какое дело? Что вам угодно?
Сделав такой ход, не было смысла увиливать.
— На самом деле я англичанин. Это правда, я иду на север, но надеюсь избежать встречи с французами и присоединиться к армии Союзников. Мундир под вашим плащом очень напоминает британский. Могу ли я узнать, я прав?
— Позвольте спросить, как ваше имя?
— Полдарк. Я англичанин, служил при британском посольстве в Париже. Но когда вернулся Бонапарт, меня арестовали как шпиона и держали в Вердене.
— И выпустили на свободу?
— Нет-нет. В воскресенье я сбежал.
Незнакомцу было лет тридцать пять. Худое лицо, цепкий взгляд темных глаз и губы, при случае готовые растянуться в улыбке.
— Кому вы подчинялись в британском посольстве?
— Главным образом лорду Фицрою Сомерсету.
— Какую должность он занимал?
— Полномочного представителя, когда герцог Веллингтон покинул Париж.
— Что у вас за задание?
— Граф Ливерпуль отправил меня во Францию, чтобы докладывать ему о настроениях во французской армии.
Мужчина саркастически улыбнулся.
— По-моему, теперь мы о них знаем. Кто еще служил в посольстве?
— Чарльз Багот. Йен Маккензи.
На секунду установилось молчание. В безоблачном небе пели жаворонки.
— Вас выдала лошадь.
— Да.
— Она выглядит усталой. Много проехали за сегодня?
— Ехал из Шарлевиля-Мезьера.
Офицер спрятал пистолет в кобуру.
— Я еду на север. Нам по пути.
В пятницу, 9 июня, «Королева Шарлотта» под командованием капитана Роберта Бюллера отправилась в первый после окончания войны рейс в Нью-Йорк. На судне плыл и Эндрю Блейми, восстановленный в должности против воли (как он заявил, чтобы повыделываться перед друзьями, но, разумеется, не перед капитаном Бюллером, не самым приятным человеком). Однако в глубине души Эндрю был рад, что вернулся, с удовольствием сообщил об этом Томасин и нежно с ней попрощался.
Из-за этого Клоуэнс вновь подобрела к Стивену, а через два дня они воссоединились, и она подавила другие тревоги.
Вооруженный до зубов «Адольфус» отчалил в воскресенье вечером. Стивен был доволен четырьмя длинными шестифунтовыми пушками. Оружейники в порту пытались продать ему девятифунтовые карронады, но Стивен стрелял из таких орудий и знал, что дальность у них небольшая, отдача непредсказуемая, и временами они даже опрокидываются при перегреве. Четыре надежные шестифунтовки нагонят страху на потенциальную добычу.
Стивен понял, что предупреждение капитана Бюллера имело под собой почву. Больше половины людей из экипажа были закаленными моряками, хотели сбежать от вербовщиков и стремились к быстрой наживе, остальные — в основном сборище безработных шахтеров. Он утешал себя мыслью, что большинство шахтеров имеют представление о море, занимаясь в свободное время контрабандой или ловлей рыбы, да и в драке им нет равных. Не каждый зарядит ружье, но зато все умеют обращаться с абордажной саблей.
Погода все еще стояла ненастная, дул порывистый ветер, но для плавания условия вполне подходящие. Стоя рядом со сгорающим от нетерпения сыном, Стивен взял курс на юго-восток, в направлении Шербура.
— Так как вас зовут?
— Полдарк.
— Кажется, я слышал это имя. Меня зовут Кохун Грант.
— Я тоже слышал это имя, если только таких офицеров не двое.
— Точно, чертов однофамилец.
— Не вы ли воевали в Буссако?
— Именно я. А вы?
Росс рассказал. Грант посмеялся, потом хмыкнул.
— Вот где я слышал ваше имя. Его светлость считал вас недружелюбным соглядатаем.
— Но вы… разве вы не главный офицер связи Веллингтона?
— Офицер разведки. Да.
— Мы не знакомы, — сказал Росс. — Но ваше имя хорошо известно в армии. Разве это не форма 11-го пехотного полка?
— Она самая. Несомненно, вам интересно, зачем я так вырядился, находясь в самом центре вражеских позиций.
— Такая мысль приходила мне в голову.
— Поскольку я офицер разведки, то предпочитаю носить собственный мундир. Всегда так делаю. Само собой, угроза опознания и поимки усиливается, но если схватят, то хотя бы не повесят или не расстреляют как шпиона. Как, несомненно, поступят с вами, Полдарк, если схватят в такой одежде.
— Благодарю вас, — ответил Росс. — Но пока что меня никто не побеспокоил.
Грант поднял взгляд на угасающее солнце.
— От Рокруа нам лучше держаться подальше. Сегодня утром там собралось много французских драгун. Не думаю, что они уже пересекли границу.
— Так значит, мы недалеко от границы?
— О да. Но боюсь, это не гарантирует вам безопасность.
— Я пытаюсь добраться до безопасного места, это верно. Но если в переломный момент понадобится моя помощь, то я ее предоставлю.
Грант посмотрел на него.
— Переломный момент как раз настал. Сегодня Бонапарт присоединился к своей армии к югу от Бомона, примерно в тридцати километрах на северо-запад от нас с вами. Осталось выяснить, когда и куда он двинется.
— У вас есть агенты?
— Есть. Не всегда самые надежные. В Испании все было иначе. — Росс промолчал, и Грант добавил: — Многие бельгийцы разочаровались в перемирии. Им пообещали независимость, а вместо этого передали под власть Голландии и ее наместника… Вечером я встречаюсь с надежным человеком, поздно вечером, когда скроется луна. Чертова луна.
Они скакали еще минут двадцать, а затем Кохун Грант съехал с дороги, в заросли шиповника и папоротника.
— Дальше лучше пока не ехать. Повсюду французские войска. Я с утра ничего не ел, так что перекушу сейчас. С радостью поделюсь с вами, если желаете, Полдарк.
— Благодарю. Составлю вам компанию. У меня есть хлеб, сыр и пол-литра вина.
Они спешились и расседлали лошадей, привязали на поляне с густой травой. Грант снял плащ и уселся прямо в мундире, как будто в офицерской столовой, вот только сидел он на корточках, да к тому же в лесу.
— Вы служили в армии? — спросил он Росса.
— Давным-давно. Когда Америка воевала за независимость. Кажется, прошли века.
— Но вы отлично разбираетесь в военных вопросах. Вы майор?
— Капитан. Мой кузен — майор, а при Буссако был капитаном, но потом вышел в отставку.
— Я так понимаю, вы член парламента?
— Верно.
— Что ж, капитан Полдарк, предлагаю два варианта. Поздно ночью я могу перевести вас через границу в направлении Шимэ. Если двинетесь оттуда на северо-запад, к Монсу, то избежите встречи с французской армией, которая вам точно по пути не попадется. От Монса поезжайте в Гент, где сейчас двор Бурбонов — те, кто еще не сбежал. Оттуда не составит труда добраться до Брюгге и Остенде. Но предупреждаю, первой отрезок опасен. И настоятельно прошу, как только пересечете границу, переоденьтесь, во избежание недопонимания с обеих сторон.
Сыр уже попахивал, но Росс проголодался. Он заел его хлебом, чтобы смягчить вкус.
— А второй вариант, полковник Грант?
— Пойти со мной. Через пару-тройку дней, в зависимости от ситуации, я присоединюсь к Веллингтону. Раз Наполеон провозгласил себя императором, то отпадает нужда в разведке в тылу противника. Но я бы не советовал действовать таким образом. Предстоит схватка не на жизнь, а на смерть, и если вы попадетесь прежде, чем доберетесь до своих, то, скорее всего, вас вздернут на виселице.
— Предпочитаю рискнуть… Но вряд ли моей лошади под силу угнаться за вашей.
— Это точно. — Грант вытащил из кармана карту и попытался разглядеть ее в тусклом свете луны. — Видит Бог, ваша помощь мне бы не помешала. Если дело в этом, найдем вам другую лошадь. Вечером узнаю, что там у Андре за новости. У нас есть друзья.
На третий день пребывания в Лондоне сэр Джордж Уорлегган нанес визит мистеру Натану Ротшильду в его конторе в Нью-Корте, на Сент-суитин-лейн. Они уже дважды встречались, первый раз в Манчестере в 1810 году, когда Джордж рассчитывал на мир с Наполеоном и пошел на неблагоразумные сделки. После приезда из Германии мистер Ротшильд поначалу жил в Манчестере и как раз распродавал кое-какое имущество, когда появился Джордж.
Джордж недолюбливал этого человека. Считал его бесчувственным сухарем. Для еврея-иностранца, чей отец держал антикварную лавку в гетто Франкфурта, он был излишне грубым и резким. Крепкий, примерно тридцати восьми лет, он рано облысел и не признавал париков, говорил по-английски с гортанным немецким акцентом, но уже был на хорошем счету у британского правительства, потому что предоставил ему немалые займы, финансируя Пиренейские войны. Это возмущало Джорджа. Как вышло, что иностранец и еврей, вдобавок столь молодой, занимает такое положение и имеет такую власть в христианском обществе?
Ротшильду следовало бы относиться к Джорджу по-дружески, ведь их истории чем-то схожи. Конечно, Джордж не страдал, как немецкие евреи, запертые по ночам в своем квартале, но помнил детство — как общество Корнуолла смотрело на него свысока и обращалось снисходительно, поскольку он внук кузнеца и сын плавильщика. Как и Ротшильд, он создал собственное дело и воплотил стремления честолюбивого отца; и теперь в Корнуолле он почти со всеми на равных. И уж точно никто больше не посмеет говорить с ним снисходительно!
Но это пустяки по сравнению с Ротшильдом, а ведь тот намного моложе и демонстративно отказался от внешнего лоска, который наконец-то приобрел Джордж. Разумеется, у Джорджа нет братьев, могущественных банкиров в большинстве европейских столиц. Видимо, Ротшильд знает, что может позволить себе бесцеремонность.
Джордж принес с собой смелый план расширения водного транспорта в Западной Англии и строительства платных дорог, чтобы открыть путь для дальнейшего развития. Его не особо волновало, заинтересуется ли Ротшильд финансированием такого проекта; ему хотелось начать дискуссию, чтобы плавно подвести к теме Бонапарта и вероятному исходу новой войны, который повлияет на эти проекты.
Какое-то время они притирались друг к другу — умнейший финансист своего времени и провинциальный банкир, чья врожденная кельтская хитрость в области торговли и финансов за годы отточилась до совершенства.
Затем Натан, с тяжелым холодным взглядом, безо всякого достоинства и учтивости резко отказался от плана. Он фыркнул, что это предложение слишком местечкового уровня для него. Ротшильд догадывался, что встреча — лишь предлог, и когда понял, к чему все идет, не выдал свое мнение. Они расстались с показным дружелюбием и уважением, с трудом скрывая противоположные чувства.
Джордж запомнил отказ Ротшильда на случай, если в будущем сможет подложить ему свинью, но ушел не настолько уж недовольным. Он сформулировал вопросы и заранее отрепетировал их таким образом, чтобы даже отказ стал своего рода пропуском к сведениям. Теперь он точно знал, что у Ротшильда гораздо более достоверные данные о Брюсселе, нежели у британского правительства, и каким-то образом новости доходят до него быстрее.
Покинув его кабинет, Джордж пошел на север, держа ухо востро, ведь повсюду сновали карманники и грабители. День стоял теплый и солнечный, на улицах было полно людей, прокладывали себе путь экипажи, возницы щелкали хлыстами; уличные певцы старались перекричать торговцев рыбой, продавцов горячих пирожков с крольчатиной и родниковой воды, шарлатаны расхваливали свои снадобья, а продавцы перочинных ножей старались привлечь внимание трезвоном колокольчиков. В канавах копошились попрошайки, на портшезах несли элегантных дам, менее элегантные выискивали одиноких мужчин. Пыль, грязь, мусор и изредка вонь.
Джордж повернул на улицу Короля Вильгельма и наведался в контору Сэмюэля Роузхилла, который тепло его поприветствовал. Мистер Роузхилл был брокером банка «Уорллеган и Уильямс» и лично Джорджа. Сам он был евреем.
— Роузхилл, тот ваш человек из конторы Ротшильда, насколько на него можно положиться?
— Его сведения оказались полезными, сэр. Могу сказать только это.
Джордж фыркнул и тут же закашлялся, не желая быть похожим на недавно покинутого человека.
— Рынок очень нестабилен, но падает. Нервный, я бы сказал. Вы не могли бы выявить закономерности купли-продажи на основании сказанного вашим другом или понаблюдать за действиями людей, которые заключают сделки в интересах Ротшильдов?
Роузхилл почесал голову под париком.
— То есть, вы хотите узнать, когда Ротшильды покупают, а когда продают? Думаю, да, можно выявить схему. Но не знаю, насколько тут поможет мой друг, сэр. У Натана Ротшильда целый ряд посредников, помимо прямой торговли.
— Ваш друг может знать этих людей.
— Вполне вероятно.
— Вы сумеете в сжатые сроки применить нужную схему? В течение часа, скажем?
— О да. С должным финансированием.
— Я прослежу, чтобы вы получили деньги.
Некоторое время оба помолчали. Затем Роузхилл сказал:
— Я не уверен, что правильно вас понял, сэр. Вы хотите, чтобы я повторял за Ротшильдом? Покупать, когда он покупает? Продавать, когда он продает?
— Да.
— Должен вас предупредить, сэр, что мистер Ротшильд очень изворотлив в таких делах. Знает, что другие биржевики повторяют за ним, и умышленно использует специальную тактику, чтобы сбить их со следа. Я могу высказать мнение?
— Разумеется.
— Частенько мистер Ротшильд сам приходит на биржу. Всегда занимает одно и то же место, как раз справа, если зайти со стороны Корнхилла. Остается там на час или два, иногда чуть дольше. Если понаблюдать, с кем он встречается и что потом делают эти люди, это будет лучшим и самым надежным способом.
Джордж неотрывно смотрел на улицу. И хотя он не хотел иметь ничего общего с Демельзой, но вынужден был признаться, что Лондон после Корнуолла кажется невыносимо шумным.
— Я останусь еще на неделю во «Фландонге». Сообщите мне незамедлительно, если на бирже появятся необычные изменения, связанные с Ротшильдами. Если не вполне уверены, все равно сообщите. Я буду ждать в гостинице и через час смогу уже быть у вас.
Ночью они беседовали. Хотя их постоянно клонило в сон, бдительность не позволяла засыпать надолго. Разговор вели о семьях, пережитых событиях в военное и мирное время, а также о надеждах на будущее. Кохун Грант рассказал, что в его семье одиннадцать человек. Шесть братьев, отец умер рано, сам он пошел в армию с пятнадцати лет; по странной причуде судьбы французскому его учил Жан-Поль Марат, когда нашел временное прибежище в Англии. Теперь Грант изъяснялся на пяти языках и понимал на слух еще три. Он не бывал Западнее Плимута, где служил. Росс рассказал ему о своих заданиях — в 1807 году в Вене с графом Пембруком, когда сопровождал португальскую королевскую семью до Бразилии, чтобы доставить в целости и сохранности, о поездке в Португалию за линию французского фронта, а затем о сражении при Буссако.
— Вам повезло, что вас не поймали. А в этот раз, когда отправили в Верден, то не выпустили на поруки?
— Нет.
— Ясно. Однажды я сбежал. Меня схватили в Испании и переправили во Францию, я нарушил условия освобождения и некоторое время притворялся в Париже американцем, а потом сбежал в Англию. Под предлогом того, что французы нарушили условия моего освобождения и обращались, как с пленником. Я до сих пор об этом не забыл. Само собой, немедленно вернули домой равного по званию французского офицера. Но я рад, что вы смогли сбежать с чистой совестью. — Грант сменил позу. — Луна уже почти скрылась. Пора идти.
Они вновь оседлали лошадей и двинулись в ночь. Грант точно знал, куда идти. Дважды они видели костры и один раз скрылись в кустах, когда мимо прогрохотал эскадрон конной артиллерии. Когда они шли по густонаселенному району, то спешивались и вели лошадей в поводу. Ночь стояла прохладная и безветренная, но несколько грозовых туч скрыли появившиеся звезды.
Примерно час спустя Грант повел их через ручей к заброшенному сараю. Он сложил руки рупором и ухнул как сова. Из темноты появились две фигуры, и все зашли в сарай. Внутри было темно, хоть глаз выколи, и пахло животными. Лошади беспокоились. Один человек что-то быстро сказал Гранту, но Росс ничего не понял, поскольку тот говорил на фламандском.
По мере разговора глаза Росса привыкали к кромешной тьме, и он разглядел стол, скамейку и пару стульев. Он сел на стул, а четвертый человек в этом время наблюдал за ним, затачивая штык.
— Вы что-нибудь поняли? — спросил Грант.
— Ничегошеньки.
— Французские войска пересекли границу час назад и движутся в сторону пруссаков в Шарлеруа. Этого мы и ждали. Веллингтон всегда подозревал, что они нападут именно таким способом, но он готовился и к окружению, если французы попытаются отрезать британские войска от моря. Если только это не отвлекающий маневр, точно мы узнаем на рассвете, когда получим еще одно сообщение, а если так, это значит, что Бонапарт хочет сначала разбить пруссаков, а потом переключится на англичан.
— Что именно мы узнаем на рассвете?
— Явится ли лично Бонапарт. Также отмечается повышенная активность вокруг Монса, но это похоже на отвлекающий маневр. Если мы удостоверимся, что продвижение в Шарлеруа — главная цель, тогда Веллингтон начнет вывод войск из Лилля, Конде и Валансьена. — Грант потер узкий подбородок. — Он полагается на мои сведения.
— Герцог?
— Он самый. Как глава разведки, я несу ответственность за вовремя переданные сведения, чтобы он двинулся в нужном направлении. Сам я не пойду, поскольку у меня есть надежный посыльный. Пойдет Андре. Но завтра мне понадобится второй посыльный. А люди нужны мне здесь. Если вы готовы, я пошлю вас с другим сообщением. Предположительно через день.
К одиннадцати утра французская императорская гвардия вытеснила пруссаков из Шарлеруа. Наполеон сидел на стуле возле гостиницы «Бельвью» и наблюдал, как его войска занимают город. Днем французы нанесли сокрушительный удар по пруссакам в Линьи, маршал Блюхер упал с лошади и потерял сознание, когда на него натолкнулись французские кирасиры, преследуя немцев, отступающих к Вавру. Немцы потеряли шестнадцать тысяч человек и двадцать пять пушек.
Удовлетворенный, что сокрушил одного противника, Наполеон перевел все внимание и силы на другого.