Следует отметить, что Токарев в ходе допроса повторно заявил, что было «принято решение привозить по 250 человек – подтверждаю еще раз . Могли только быть отклонения, но только в меньшую сторону, а ночи становились короче и короче». А это была уже сознательная ложь.

В реальности второй этап, прибывший в Калинин 6 апреля в 11.час. 20 мин. насчитывал 494 человека . Далее 12 апреля в Калинин прибыл этап численностью в 300 человек, 15 апреля – 299 человек, 17 апреля – 346 человек, 18 апреля – 350 человек. 22, 25, 29 апреля прибыли этапы численностью 292—294 человека. Следует иметь в виду, что 29 апреля темное время суток составило всего 520 мин. В итоге темп расстрела должен был нарастать. И на одну жертву он сократился до полутора минут, что уже не реально.

Следует заметить, что эти рассуждения сделаны в соответствии с заявлением Токарева о том, что «красный уголок» находился в помещении внутренней тюрьмы. А если рассуждать с учетом реального нахождения «красного уголка/ленинской комнаты» на 2 этаже здания, то время на одну жертву значительно возрастет.

Помимо проблем, связанных с нехваткой времени на расстрел пленных поляков, должны были начаться проблемы и с их размещением во внутренней тюрьме. Ведь часть привезенных могли не успеть расстрелять (если их расстреливали). И к ним ежедневно добавлялись новые жертвы.

Однако Токарев эту кризисную ситуацию не вспомнил, хотя во время допроса посетовал на тесноту в камерах. « Там, видимо, тесно было, так как камеры были небольшие и было их немного. Сами понимаете – 250 человек. Если по два метра, то необходимо 500 кв. метров. Да. Но как-то вмещались. Сам не видел. Ни в одной из камер с поляками не был. Не могу сказать». Как же в этом случае были размещены 494 человека второго этапа и все последующие? Вновь оказывается, что начальник УНКВД и в этой непростой ситуации был не у дел. Исходя из вышеизложенного, можно утверждать, что показания Токарева о массовых расстрелах во внутренней тюрьме по 250 человек за ночь недостоверны.

Кстати, если бы Токарев заявил, без уточнений относительно поименно-индивидуальной процедуры расстрела , что за ночь расстреливали 300—400 человек, то вопросов к нему не возникло бы. Подобное в НКВД имело место. Известен случай, когда два сотрудника НКВД в Сандармохе (Карелия, Медвежьегорский район) в январе 1938 г. за 4 часа расстреляли 450 человек. Однако расстрел в Сандармохе и расстрел польских военнопленных из Осташковского лагеря в Калинине весной 1940 г. нельзя сравнивать. В Сандармохе расстреливали заранее связанных и подготовленные к казни людей, непосредственно у могилы в лесу.

Карельский исследователь Юрий Дмитриев так описывает процедуру расстрела в Сандармохе. Заключенного вызывали в изолятор, где сверяли данные из дела с личностью, потом жертве связывали руки и уводили в соседнюю комнату, там срывали одежду и связывали ноги. Затем волокли приговоренного в накопитель, в котором к вечеру формировалась очередная партия для расстрела. С наступлением темноты приговоренных грузили на автомашины и везли в урочище Сандармох, где и расстреливали (См. Дмитриев. Место расстрела – Сандармох). То есть, в этом случае время тратилось лишь на сам выстрел.

По утверждению представителей общества «Мемориал» в 1930-е годы комендант тбилисской тюрьмы Надарая установил «рекорд», расстреляв за одну ночь около 500 человек. Заметим, что и в этом случае опрос жертв и подготовка их к расстрелу производилась заранее, поэтому ночью происходил только расстрел жертв.

Кстати, известны примеры и гораздо более высокой «скорострельности» палачей. Например, 24 августа 1920 г. жолнежы 49-ого пехотного полка 5-й польской армии всего за несколько минут расстреляли из пулеметов 200 пленных советских казаков прямо в поле, где их и захоронили (Красноармейцы в польском плену… С.271).

Вышеизложенные рассуждения были бы излишни, если бы следователи Главной военной прокуратуры провели бы следственный эксперимент в бывшем помещении внутренней тюрьмы Калининского УНКВД. Следственный эксперимент даже в случае признания убийцы позволяет абсолютно точно уставить, как было осуществлено убийство. Известны случаи, когда признание не проходило проверку следственным экспериментом. Обычно выяснялось, что такое признание было вынужденным самооговором. Но вернемся к теме расстрела в Калинине.

Некоторые авторы, дабы представить расстрел в Калинине в виде ужасного конвейера смерти, придумывают невероятные подробности. Так, журналист «Сов. Секретно. версия» В.Воронов в статье «Палач в кожаном фартук е. (11.03.2010) без тени смущения сообщает, что в Калинине трупы расстрелянных из полуподвала во двор якобы доставлялись на транспортере.

В то же время Токарев по поводу выноса трупов из подвала высказался достаточно определенно. Он сообщил Яблокову, что трупы « подтягивали к машине и взваливали в кузов» . В Калинине вынос трупов расстрелянных из полуподвала во двор по узкой и неудобной лестнице был достаточно трудоемкой и требующей времени процедурой. Что же касается транспортера, то о нем рассказывал бывший сотрудник Смоленского УНКВД Петр Климов. Якобы он использовался в Смоленске.

Процедура захоронения расстрелянных поляков по Токареву выглядит абсолютно нереально. Токарев сообщил, что расстрелянные захоранивались на территории дачного поселка Калининского УНКВД вблизи поселка Медное. Но вот водители возили трупы в Медное без сопровождающего офицера из Управления НКВД . Это было недопустимо, так как у руководства УНКВД должна была быть полная уверенность, что все расстрелянные захоронены в соответствующем месте с соблюдением режима секретности. Этого требовала и инструкции НКВД. По словам старых сотрудников КГБ, особое внимание уделялось обеспечению скрытности захоронения трупов расстрелянны х. Инструкция строго предписывала, что с наступлением светлого времени суток захоронение расстрелянных должно было полностью завершено.

В то же время Токарев утверждал, что, по распоряжению Блохина, в Медном трупы нередко хоронились уже при дневном свете, без каких-либо дополнительных мер предосторожности . Заметим, что спецкладбище под Медном находилось рядом с дачным поселком НКВД, в торговый ларек которого по утрам частенько заглядывали жители из близ расположенных деревень. Захоронение трупов с помощью диковинной тогда техники – экскаватора, несомненно, вызвало бы интерес у жителей. Опытный энкаведист Бдохин должен был учитывать возможность того, что некий бдительный товарищ мог сообщить в Москву о том, что под Калинином происходит нечто странное: экскаватор утром зарывает трупы каких людей.

Следует отметить, что в 1991 г. во время эксгумационных раскопок захоронений на спецкладбище в Медном, было: « найдено 15 пистолетных гильз и 20 пуль Браунинг 7.65 (такие патроны подходят и для «вальтеров»), а также 2 пули от нагана 7.62. На 14 гильзах идентифицирован производитель – Deutsche Waffen– und Munitionsfabriken»»

(См. статью Я.Росяка «Исследования элементов боеприпасов и огнестрельного оружия, найденных во время эксгумации в Харькове и Медном» в сборнике «Катынское преступление. Дорога до правды». С. 351—362).

Причем большинство немецких пуль были обнаружены не в черепах казненных, а в верхних слоях могил, вне трупов. Стреляные же гильзы вообще не должны были попасть на спецкладбище, так как, по утверждению Д.С.Токарева, поляков расстреливали не у могилы, а в подвале тюрьмы . Российское следствие указанный факт не заинтересовал.

Насколько после вышеизложенного, можно доверять показаниям Токареву? Возможно, старый генерал КГБ решил в «смутное» время согласиться с «желаемой» наверху версией, но специально допустил столь явные неточности в своих показаниях, чтобы их фальшивость была очевидна!? О том, что Токарев старался следовать инструкциям, данным ему во время первого допроса , свидетельствует одна фраза. Несмотря на то, что она подверглась двойному переводу, смысл ее предельно ясен.

В ответ на предъявление Яблоковым письмо Сопруненко от 19 мая 1940 г. Токарев заявил: « Не помню » и добавил « Теперь повторяем мое задание… » (в польском тексте «Nie pamiętam. Teraz powtarzamy moje zadanie....). Однако Яблоков не дал договорить Токареву и задал новый вопрос. По всей вероятности, генералу показалось, что допрос пошел не по оговоренному ранее плану, и он решил уточнить, что следует говорить. Но забыл, что идет видеосъемка. Поэтому Яблоков был вынужден прервать его новым вопросом.

Но небольшая оговорка Токарева позволяет понять причину путаности и противоречивости его показаний. Он все время боялся сказать не то, что надо. В то же время старый опытный чекист решил подстраховаться. В 1991 г. все было весьма неопределенно, политическая ситуация в стране могла перемениться и Токареву пришлось бы отвечать за свои показания. На всякий случай Токарев приправил свои показания солидной дозой абсурда, который при тщательной проверке мог быть выявлен. Это страховало его от обвинений в сознательном лжесвидетельстве. Для этого случая у него был готов ответ. Да, говорил, но если бы внимательно проверили, то выяснили бы, что это абсурд. Нечто подобное через полтора года проделал на допросе и бывший глава КГБ СССР Александр Шелепин.

В реальности, так называемая «массовая расстрельная акция» в Калинине в 1940 г., видимо, происходила следующим образом. весной через внутреннюю тюрьму Калининского УНКВД прошли по этапу 6 тысяч поляков из Осташковского лагеря НКВД. Эта тюрьма для абсолютного большинства поляков использовалась, как перевалочный пункт.

В то же время часть поляков , служивших в карательных органах и виновных в уголовных преступлениях, примерно 300 человек, как отмечалось в главе «Эксгумация попольски», была расстреляна по приговорам и захоронена на спецкладбище НКВД в Медном. Элементы польской амуниции от 300 польских полицейских создали тот «достоверный» фон, который позволил выдать останки 5 тысяч советских «врагов народа» за останки польских полицейских. Подобную операцию польские археологи проделали в киевской Быковне, о чем уже говорилось.

В результате на допросе 20 марта 1991 г. Токарев озвучил своеобразный коктейль, частично состоящий из правды о расстреле 300 полицейских и надуманных «подробностей» о массовом шеститысячном расстреле поляков . Это предположение позволяет понять, почему Яблоков и катыноведы путаные и противоречивые показания Токарева представили, как исключительно логичные и достоверные. Нужен был авторитетный свидетель, подтвердивший массовый расстрел польских военнопленных весной 1940 г.

Исходя из этого предположения, легко объясняются огромные этапы польских военнопленных, отправляемых весной 1940 г. из Осташковского лагеря в Калинин. На одну ночь здесь могли принять и 500 поляков. Эта версия подтверждает информацию старых сотрудников Калининского УНКВД о наличии тюремных камерах на чердаке здания управления. Из-за недостатка мест во внутренней тюрьме часть поляков из больших этапов размещали на ночлег под крышей. Ну, а на следующий день они следовали далее по маршруту, который до сих пор представляет очередную тайну Катынского дела.

Становится также понятно, почему двадцать идентифицированных в 1991 г. останков полицейских в Медном, были из одного этапа. Приговоренных к смерти должны были везти отдельными компактными группами (вероятно, в одном вагоне) в составе общих этапов. Размещали их в в камерах внутренней тюрьмы Калининского УНКВД также отдельно от основной массы пленных. Ну, а далее их путь закончился на спецкладбище в Медном.

Показания Митрофана Васильевича Сыромятника, бывшего старшего по корпусу внутренней тюрьмы Харьковского управления НКВД также не способствуют укреплению официальной версии. Его допрашивали 5 раз: . 20 июня 1990 г., 10 апреля 1991 г., 15 мая 1991 г., 30 июля 1991 г. и 6 марта 1992 г. В научный оборот тексты допросов Сыромятника были введены в 1998 г. путем публикации в польском сборнике документов «Dokumenty zbrodni. Tom 2. Zagłada marzec – czerwiec 1940». На русском языке известны только выдержки из допросов Сыромятникова от 20 июня 1990 г. и 6 марта 1992 г., размещенные в книге С.М.Заворотнова «Харьковская Катынь». На допросах Сыромятников сообщил, что расстрелы польских офицеров и жандармов во внутренней тюрьме Харьковского УНКВД начались не в апреле, а в мае 1940 г. Порядок производства расстрела в Харькове полностью соответствовал инструкции НКВД . При казни поляков присутствовал прокурор. Им объявляли приговор. Приговоренные предварительно обыскивались, у них изымались личные документы и вещи. Расстреливали их раздетыми по пояс, в одних нательных рубахах.По словам Сыромятникова, он принимал участие в копке ям в лесопарковой зоне Харькова, (район близ села Пятихатки), для захоронения расстрелянных поляков. Ямы были наподобие противотанковых рвов. В них могла заезжать машина. Всего ям было «две или три». В могилах трупы расстрелянных посыпались «белым порошком». Примечание. Видимо, негашеной известью, которая способствует быстрому разложению трупов. В отличие от Токарева, Сыромятников особо отмечал, что процесс захоронения поляков контролировалось представителями НКВД из Москвы. Сыромятников также сообщил, что в 6-й районе лесопарковой зоны, где захоранивались расстрелянные поляки, во время войны немцы хоронили своих тифозных больных. В этом же районе, по словам Сыромятникова также захоранивались приговоренные к расстрелу изменники Родины, каратели, бывшие полицейские и другие преступники.Подведем итоги. Показания Сыромятникова существенно отличаются от показаний Токарева. Прежде всего, по процедуре расстрела. Токарев утверждал, что в Калинине полякам приговора не объявляли – опрашивали фамилию, надевали наручники, вели в камеру смерти, где не было никакого прокурора, и стреляли в затылок из пистолета «Вальтер». Захоронение расстрелянных производили водители и надзиратели, без представителя из управления или из Москвы.В то же время 14 марта на совещания в Москве у Кобулова все три начальника УНКВД (Калининского, Харьковского и Смоленского), без сомнения, получили одни и те же инструкции относительно процедуры расстрела и захоронения расстрелянных. Получается, что в Калинине Блохин с Токаревым решили не следовать указаниям, данным им на совещании в Москве, и проигнорировали требования инструкции НКВД о порядке производства расстрелов и захоронения расстрелянных, а вот в Харькове все было по закону. Странное противоречие?!Далее. Процедура расстрела, описанная Сыромятниковым, исключала попадание в могилы личных вещей казненных. Плюс к этому все засыпалось негашеной известью. Возникает вопрос, как тогда объяснить наличие в польских захоронениях, обнаруженных в районе Пятихаток, писем и документы на польском языке, «поразительно хорошо» сохранившихся польских мундиров, горстей металлических пуговиц с польскими орлами, алюминиевых армейских фляжек с нацарапанными польскими фамилиями и пр.!?Ранее говорилось, на спецкладбище НКВД в Пятихатках во время поисковых работ в 1995—1996 гг. было обнаружено 15 польских захоронений , в то время как Сыромятников говорил только о двух-трех могилах . Если учесть, что на этом кладбище захоранивались и другие люди, то полагать, что все обнаруженные в ходе эксгумаций 1991 и 1995—1996 годов трупы можно было идентифицировать, как польские, некорректно.Однако и в показаниях Сыромятникова присутствуют спорные моменты. Так, Сыромятников указывал, что расстрелы производились в подвале здания НКВД, куда он из камер конвоировал поляков со связанными руками. Однако в книге «Спи храбрый…» польский исследователь Станислав Микке пишет, что начальник харьковского КГБ генерал Николай Гибадулов показал польским экспертам: « остатки фундамента когда-то стоявшего особняком, а ныне уже не существующего строения (генерал назвал его сараем». И заявил: «Мы это установили точно, расстреливали именно здесь. А Сыромятников врет, не понятно зачем» (Микке. С. 29.—30).