Ходят ветры по краю,

как хозяин счастливый,

колосочки качая

на желтеющей ниве.

Бьют колосья поклоны:

«Дайте вёдро нам, братцы,

чтобы нам без урона

до Петра продержаться^{42}.

Чтобы грады и грозы

стороной проносило,

чтоб холодным и поздним

ливнем нас не побило.

Чтобы тучами злыми

мошкаре не роиться —

пусть питаются ими

перелетные птицы.

Дайте зреть, наливаться,

изогнуться дугою,

чтоб серпам разгуляться,

чтобы песня — рекою.

Пусть для жатвы повсюду

устоится погода,

чтобы сельскому люду

позабыть про невзгоды».

Ходят ветры по краю,

как хозяин счастливый,

колосочки качая

на желтеющей ниве:

«Только дайте нам сроку —

будет вёдро для хлеба,

будет бедным дар с неба,

только мало в том проку!

Ни холодным, ни поздним

ливнем вас не побило,

злые грады и грозы

стороной проносило.

Мошкару поклевали

перелетные птицы;

но опять набежали

три врага поживиться.

На кого ни наткнутся —

хоть протягивай ноги;

ведь враги те зовутся —

долг, корчма и налоги.

И ползут они в хаты,

будто запах могильный, —

мы врагов тех проклятых

уничтожить бессильны!»

Внизу, у гор, село лежит,

по-над селом туман дрожит,

а на взгорье, вся черна,

кузня старая видна,

И кузнец в той кузне клеплет

и в душе надежду теплит,

он все клеплет и поет

и народ к себе зовет:

«Эй, сюда, из хат и с поля!

Здесь куется ваша доля.

Выбирайтесь на простор,

из тумана к высям гор!»

А мгла-туман качается,

но-над селом сгущается,

на полях встает стеной,

чтобы путь затмить людской.

Чтобы людям стежки торной

не найти к вершине горной,

к этой, кузне, где, куют

им оружье вместо пут.

Ой, идут, идут туманы

над днестровскими лугами,

как полки под знаменами,

перед войском — атаманы.

Трубы к бою не скликают,

не звенят стальные брони,

только хмурость навевают,

вербы низко ветви клонят.

Только в мути тонут села

и, томя игрой пустою,

дума — нищий невеселый —

ходит по миру с сумою.

Над широкою рекою

на скале крутой сижу

и, в мечтанья погруженный,

в воду быструю гляжу.

Валом волны, валом волны

плещут, мечутся, блестят,

вербы, их листвой ласкают

и на солнце шелестят.

Тихо из-за поворота

плот выходит за волной,

свежей зеленью обвитый,

пляшет, пляшет, как живой.

Руль тихонько волны режет,

не скрежещет, не скрипит;

рулевой, как на картинке

нарисованный, стоит.

Кто-то на плоту играет,

песня громкая слышна,

и давно полны стаканы

ароматного вина.

Блещут очи молодые,

шутки, смех и шутки вновь…

Смех и песни. Здесь пируют

Радость, Красота, Любовь.

Я взглянул, и вздох тяжелый

поднимает грудь мою.

О мечты мои былые,

узнаю вас, узнаю!

Я вас часто с криком боли,

со слезами догонял, —

но, увы, на плот веселый

я ни разу не попал.

Нет, теперь уже за вами

я не брошусь больше вслед!

Молодых пускай отныне

радует мечтаний свет!

Смех, и музыку, и песни

слышу, сидя на скале;

вот исчез за поворотом

плот, сияющий во мгле.

Погружен опять в мечтанья,

я гляжу на быстрину,

вижу ласковые руки

сквозь летящую волну…

Вижу я лебяжью шею,

юного лица овал…

Ах! Ведь я ее когда-то

в упоенье целовал.

Вот она, она, чей образ

стихнуть грусти не дает!

Бедное былое счастье

до сих пор во мне живет!

Смято! Стоптано! И в воду

вне себя кидаюсь я —

уловить хоть призрак счастья…

Но мертва мечта моя.

В дремоте сёла. За окном

веселый луч играет,

но тянет с поля холодком —

все осень предвещает.

Темно-зеленые сады

стряхнули груз богатый,

и вербы гнутся у воды,

и молча дремлют хаты.

Речушка сонная, течет

холодною струею,

и все плетни и берега

забиты коноплею.

Снопы, и скирды, и стога —

как башни у дороги,

стоят и берегут село

от горя и тревоги.

Вот пахарь в поле за сохой

идет, как будто дремлет,

и под озимые хлеба

распахивает землю.

Коровы, лежа на жнивье,

жуют траву сырую;

пекут картошку пастухи

и у костра пируют.

Еще не стонет черный лес

осенним, долгим стоном,

еще стрелою ласточка

летает над загоном.

Вокруг покой и тишина,

как будто дремлет море, —

и кажется: глубоким сном

уснуло злое горе.

…О, не буди его дождем,

холодным ливнем, туча;

и ты, осенний ветер, спи,

набегами не мучай!

Пусть отдохнет усталый люд,

забудется на время

и сбросит с наболевших плеч

забот и горя бремя!

Пусть он, страдая целый год,

как вол, — трудясь от века,

хоть раз почувствует в себе

живого человека.

И пусть, как жемчуг, для него

заблещет на свободе,

хоть часть святой поэзии,

что разлилась в природе!

Слыхал ли ты, как вожаки

медведя учат пляске?

Сначала на железный лист

поставят без опаски.

И под железом тем огонь

потом разводят малый,

а скрипкой бередят в душе

стремленье к идеалу.

Медведь ревет, как будто страсть

в груди мохнатой тлеет,

а пятки голые огонь

все жарче снизу греет.

Ревет медведь, звенит струна;

насквозь его прогрело,

он поднимает на дыбы

Свое большое тело.

А скрипка знай себе гудит,

и в подневольной пляске

то переступит левой он;

то правой — без указки.

Быстрее скрипка говорит,

поет, хохочет, плачет, —

железо жжет, а грузный зверь

быстрей за скрипкой скачет.

Уже бедняге не забыть

до смерти той науки,

в его сознании, слились

огонь и скрипки звуки.

И так слились, что, лишь струна

тихонько заиграет —

он в пятках чувствует огонь

и пляску начинает.

Не у одних медведей так!

В судьбе своей веселой

любой из нас, собрат-поэт,

проходит эту школу.

Ведет его ирония

под бубенцы и скрипки,

чтоб лапами он стал, скользя,

на поле жизни зыбкой.

Под ним костер страданье жжет,

любовь смычком играет,

он пляшет, бедный, и поет,

от муки умирает.

А хоть и не умрет — в душе

сольются неразрывно

страданья с музыкой любви —

а это ли не дивно!

Как только где услышит он

слова любви святые,

так пробуждаются в душе

страданья неземные.

Горит под ним железный лист,

весь мир — с углями бочка,

и поднимается бедняк

не на дыбы — на строчки.

Ирония ведет смычком,

стучит костями чувство,

поэт, рыдая, в пляс идет,

и это все — искусство.