— Это случилось в одной из западных стран при разгоне демонстрации… Пошел напряг… Властям не помогали даже водометы. Протестующие стали кидать «коктейли Молотова…»

Олег рассказывал о своей беде сбивчиво, каждое слово давалось ему с трудом. Он не хотел переживать произошедшее еще раз и вспоминать о том, чем закончилась для него поездка с информационно-аналитической службой год назад.

— Потом в нас стали кидать камнями. Я изворачивался, как мог… У меня же камера с канала… Не дай бог разбили бы — век бы не рассчитался… И тут хлопок. Что это было? Не знаю — петарда, взрывпакет… Не знаю. Сразу обожгло. Но камеру не уронил…

Олег нервно рассмеялся.

— …А потом сколько ни ходил по врачам — без толку. Говорят, ничего сделать нельзя… И бельмо начинает расти.

Виктор посмотрел Олегу в глаза. Действительно: его правый глаз в глубине радужной оболочки был словно подернут дымкой.

Олег Маломуж был прекрасным оператором — настоящим профессионалом своего дела. Давным-давно кто-то очень точно сравнил работу оператора с оруженосцем при рыцаре — репортере. Насчет Маломужа коллеги на телеканале шутили, что если бы у Дон Кихота был такой Санчо Панса, он бы завоевал всю Испанию. И правда, Олег владел таким количеством приемов съемки обычной телекамерой, что окружающие только удивлялись, откуда он все это берет. И вот теперь такая беда…

— Но почему ты сразу мне не сказал? — наконец выдавил из себя Виктор.

— Рассказать кому-то — сразу лишиться работы. А мне детей кормить нужно, — коротко ответил Олег.

И Олег кормил. Уже год после того, как правый глаз оператора перестал видеть, Маломуж продолжал работать на канале и никто ничего не заметил. Мало того, видеоматериал одной из его летних съемок был удостоен награды за высокий профессионализм.

«Так вот почему ты не увидел жирафа в гостинице и льва в саванне… — думал Лавров. — Но какие он кадры сделал по пути сюда! Как? С одним видящим глазом. Уму непостижимо».

— Может, мне уехать? — Олег неуверенно посмотрел на журналиста.

— Олег, хочу тебя успокоить, — ответил Лавров оператору в своем духе. — Даже если ты потеряешь ногу, а затем руку, я все равно тебя не отпущу.

— Не переживай, Петрович, уж второй глаз я точно не потеряю, — разрядил обстановку не менее ироничный Маломуж.

Виктор и Олег сидели под раскидистым банановым деревом за строением миссии, подальше от людских глаз. Сразу за забором был приличный кусок джунглей, где дразнились обезьяны и кричали какие-то маленькие птички. Беззаботная жизнь… Дикие места… И дикие люди.

Тонкая маленькая стрела просвистела буквально в метре от головы Маломужа и встряла в ствол дерева.

— Ух ты ё!.. — воскликнул Лавров и, схватив Олега за плечо, с силой опустил его за собой на землю.

— Ты видал? — вполголоса спросил он Олега, лежа плашмя.

— Ага… Не зарекайся, называется… — ответил испуганный Маломуж.

— Т-с-с-с…

Виктор по-пластунски преодолел расстояние в несколько метров до забора. Вернее, это был даже не забор, а плетень, обвитый ползучим кустарником. Где-то сзади звякнуло и посыпалось разбитое стекло в окне миссии: это был второй выстрел из лука. Судя по скорости и силе снарядов, лучник был совсем рядом.

Увидев, что Маломуж прижался к земле и был в относительной безопасности, Лавров кивнул головой и показал рукой характерный жест, давая понять, что никуда бежать не нужно. Журналист был уже у самого ограждения, когда обнаружил в стороне небольшой, но увесистый камень. В умелых руках и иголка становится оружием, а уж если в наличии есть камень, то это уже половина спасения. Если удачно попасть в стрелка и на некоторое время вывести его из строя, можно воспользоваться заминкой и успеть улизнуть. Виктор аккуратно раздвинул листья плетущегося растения. Опытный взгляд разведчика не нашел ничего такого, что могло бы представлять опасность. Много лет назад, еще в школе разведки, Виктор Лавров хорошо усвоил уроки следопыта. И это не раз пригодилось ему как в горячей точке, где он еще совсем мальчишкой исполнял свой интернациональный долг, так и во многих своих командировках уже на телевидении. Прошло тридцать лет, но, как известно, разведчиков бывших не бывает.

По траектории полета обеих стрел Лавров смекнул, что выстрелы были произведены с земли, однако, зная способность туземцев перемещаться быстро и практически бесшумно, он внимательно осмотрел близстоящие деревья. Что там? Все те же чирикающие местные попугаи и еще какие-то мелкие птички… Вдруг за одним из стволов на ветке он увидел слабое шевеление. Рука крепко сжала камень и готова была метнуть его, как только враг высунется из-за ствола для очередного выстрела. Еще мгновенье и… из-за ствола высунулась голова маленькой обезьянки.

«Вот тебе и стрелок, — усмехнулся про себя Лавров. — Сейчас бы убил ни за что. Глупышка-мартышка».

Виктор почувствовал, что им пора отсюда выбираться. Он обернулся к оператору.

— Значит так, Олег. Я постараюсь отвлечь. Ты — кабанчиком в дом. Собирайте с Хорунжим манатки. Думаю, долго мы здесь не задержимся.

— Но как же… — начал Маломуж.

— Я тебе что сказал? — рассердился Виктор. — Лучше бы ты онемел, а не ослеп! Делай, что я тебе говорю.

С этими словами Лавров резко выпрямился, сорвался с места и, сделав два шага, перелетел невысокий плетень, будто нырнув в воду. Опустившись на руки и тем самым спружинив, он сделал кувырок вперед и тут же перекатился влево, встав на ноги. В следующую секунду он изменил направление своего движения.

Навыки, приобретенные еще в юности, никуда не деваются. Особенно когда они подкреплены работой натренированного тела. Виктор постоянно поддерживал себя в форме. Через считаные секунды он уже слился с густой зеленой массой джунглей.

— А-а-а! Твою попугая бабушку! — выругался Лавров.

Не успел он притаиться под деревом, как на него нагадил гигантский какаду.

«Зачем тебе это нужно, Лавров, в твои-то годы?» — спрашивал сам себя журналист, вытирая с макушки птичий помет, и тут же отвечал сам себе: «А по-другому нельзя. Жить не интересно».

Размышления украинца прервал пронзительный детский крик. Вне зоны видимости где-то слева кричал ребенок. Виктор сразу подумал, что между стрельбой и детским криком есть связь. Ребенок! Ранен? Сердце сжалось. Он ведь и сам был отцом. Не теряя бдительности, Виктор рванул на помощь, мелькая между деревьями так, что в него невозможно было бы попасть ни из лука, ни из пистолета. Но что это?..

…На поляне прямо перед забором миссии старик-сторож лупил какого-то мальчишку лет восьми по мягкому месту, что-то приговаривая на языке сомали. Виктор прислушался, мысленно переводя обрывки фраз и слов, которые знал. Судя по всему, старик наказывал пацана за разбитое окно: «…Стрелять… лук… окно… дурак…»

Здесь же, на рыжей от солнца траве, лежал маленький лук и колчан со стрелами. Маленький — не маленький, а сила стрелы была внушительной. Лавров ошарашенно поплелся к своим. «Ни хрена себе, ангелочек с пухленькими губками», — про себя прокомментировал Виктор происшедшее. Мысль о том, что его и Маломужа мог убить обыкновенный восьмилетний мальчуган, просто не укладывалась в голове.

— В нашей стране дети учатся стрелять намного раньше, чем начинают что-нибудь соображать, — печально рассказывала Анисса Виктору, вынимая из стерилизатора только что обработанные хирургические инструменты: скальпель, зажимы, шприцы, ножницы.

Эфиопка готовилась к операции. Полчаса назад привезли раненного в перестрелке мужчину. Подготовив инструменты, она еще раз изучила снимок.

— Вы мне поможете, мистер Лавров? А то здесь пуля в грудной клетке, недалеко от сердца. До госпиталя в Могадишо могут и не довезти…

— Я-а-а? — Виктор с недоверием посмотрел на африканку. — А где ваш рентгенолог?

— Он был убит на прошлой неделе, — буднично ответила эфиопка, что-то записывая у себя в журнале, будто речь шла о человеке, ушедшем в отпуск.

Виктор был шокирован. Человек, регулярно спасающий жизни, рассуждает о смерти своего коллеги так легко, будто тот вышел попить кофе и скоро вернется. Что это? Профессиональный цинизм или врожденное безразличие?

— Так поможете? Просто мои ассистентки опять разбежались кто куда, — улыбнулась Анисса прекрасной белозубой улыбкой. — А вы — мужчина сильный и не боитесь крови.

Виктор все еще был в замешательстве. Да, в его жизни бывало всякое: он лечил туземцев племени хули от малярии, зашивал небольшие порезы индейцам племени ватуси в джунглях, где до ближайшей больницы сотни километров, и даже принимал роды у негритянки в Папуа — Новой Гвинее. Конечно, он не боялся крови, но здесь… так просто взять и стать ассистентом хирурга?

— В воюющей стране научишься переживать молча. Особенно когда постоянно нужно кого-то спасать. Скальпель!

Анисса и Виктор стояли в операционной, полностью экипированные соответственно случаю — одетые в халаты, завязывающиеся сзади, в масках, закрывающих лица до глаз, шапочках и стерильных перчатках. Перед ними на столе лежал сорокалетний скотовод, случайно оказавшийся в зоне перестрелки двух враждующих группировок. Мужчина был под наркозом. Рядом с Аниссой и Виктором находилась восемнадцатилетняя Лейя. Ей мать поручила следить за давлением пациента.

Лавров еще ничего не сделал, а уже вспотел, к тому же у него страшно чесался нос, и это доставляло нестерпимые мучения. «Видели бы меня сейчас мои дочки…» — думал Виктор, передавая Аниссе скальпель.

— Проклятые бандиты. Покарает их кори-исмарис…[14] — сердито произнесла Анисса, делая надрез.

— А вы первый раз это делаете? — Виктор смотрел на Аниссу с недоверием.

— Что? Ругаюсь? — переспросила женщина и тут же скомандовала: — Тампон!

Лавров понял, что в искусстве иронии ему с этой женщиной не тягаться и протянул ей тампон.

— …Мне еще повезло. Я уехала учиться в Европу до развала страны, — вдруг перескочила на другую тему Анисса. — Вернулась, а тут уже такой беспредел… Тампон!

Виктор протянул Аниссе заранее приготовленный тампон из марли.

— …Когда свергли президента, новые лидеры никак не могли между собой договориться, — продолжала Анисса между делом. — Каждый считал себя главнее другого, хотел управлять страной. А нас просто растерзали. Помогите мне, мистер Лавров. Надо вскрыть грудину. Лейя, доченька, ты тоже помогай!

Анисса подцепила мягкие ткани тела оперируемого крючками и стала раздвигать их в разные стороны. Но двух рук не хватало, к женщине-хирургу подключились ее дочка и украинский журналист.

— Сильнее, чуть сильнее… Вот так, — контролировала движения ассистентов Анисса. — Родители хотели уехать обратно в Эфиопию, но не успели. Отца — убили, мать сошла с ума… Та-а-а-к, что у нас тут?..

Анисса разглядывала раскуроченную грудину скотовода со взглядом механика, открывшего капот автомобиля.

— Лейя, детка, подай мне ретрактор[15].

Сильными руками «волшебница» сомалийского народа раздвинула ребра пастуха.

— Небольшой разрыв надкостницы сопряжен с ранением межреберных сосудов… Хорошо… — пробормотала Анисса, а затем громко продолжила свой рассказ:

— …Осталось два младших брата. Стреляют где-то. Конечно, стрелять и убивать легче, чем учиться и работать… Пинцет, пожалуйста… Нет, не этот! С длинными ручками.

— Но почему вы не оставили все это и не уехали, раз тут все так плохо? — спросил Виктор, передавая женщине пинцет и ловя себя на мысли, что действует как глупый репортер, который идет напролом.

— Вот она! — воскликнула Анисса и торжествующе подняла кверху пинцет с пулей, только что извлеченной из вскрытой грудной клетки сомалийца. Уже безопасная железка звякнула о металлическое дно лотка.

Внезапно «волшебница» посмотрела куда-то за спину своим ассистентами и лицо ее исказила гримаса гнева.

— Я же просила не снимать!!!

В стороне, почти у входа, но так, чтобы все видеть, стоял с камерой еще недавний пациент благотворительной клиники Олег Маломуж, вошедший сюда так тихо, что никто из присутствующих его не заметил.

— Оле-е-г, — с укоризной протянул Виктор, и оператор кивнул головой и вышел, оставив камеру на штативе. Так обычно делают операторы, чтобы не смущать участников проекта, попавших на телевидение в первый раз. Оператор уходит, а камера… продолжает снимать.

— Неужели вы все еще не доверяете нам? — заискивающе спросил Виктор. В другое время он не стал бы задавать таких идиотских вопросов, но он был сражен силой духа этой женщины и на какое-то время превратился в студента на лекции.

— Дело не в доверии, — продолжала сердиться Анисса, но уже больше для порядка. — Снимать меня в таком виде, с маской на лице… как-то неудобно…

«Женщина всегда женщина…» — с внутренней теплотой думал Виктор, выходя из операционной.

— Мистер Хорунжий, отвезите больного в палату, — приказала Анисса Игорю, который ждал в коридоре и был на подхвате.

Навигатор одобрительно кивнул головой и пошел выполнять поручение своего временного командира.

— …Уехать отсюда и все бросить? — продолжила Анисса за мытьем рук в небольшой отдельной комнате-уборной. — А кто же будет лечить сомалийцев?

Женщина недоумевала.

— Я здесь родилась и выросла. И я твердо уверена в том, что нам не помогут ни янки, ни русы[16]. Только мы сами. Через большие страдания и лишения. Пока не поумнеем и не решим жить по-другому.

Виктор вопросительно посмотрел на Аниссу, как бы ожидая пояснений.

— Народ не бывает глупым. Глупым бывает правительство, которое думает, что терпение людей безгранично.

Удивительная женщина. Кроме ее будней, связанных с ежедневным спасением человеческих жизней, кроме детей, которых у нее было одиннадцать, в ее голове находилось место для трезвой оценки того, что происходит в ее родной стране. Но довольно думать о другой стране. Нужно спасать своих соотечественников, которые уже почти пять месяцев томятся в пиратском плену. Времени остается все меньше, шансов на спасение практически нет. Нужно торопиться. Где-то в Марке, у своих родственников, остановились охранники — Джоннидепп и Муслим. Нужно будет их найти — и вперед…

— Нам пора! — в этот же вечер заявил журналист Аниссе в маленькой ординаторской, которая служила также и приемной, куда весь день стояла очередь из местных жителей. Поток пациентов только что схлынул.

Анисса, будто не слыша Виктора, смотрела в окно. На улице, у входа в миссию, в пустом дворе Игорь Хорунжий и Лейя развешивали какие-то тряпки.

— Бинтов не хватает, — устало произнесла врач. — Приходится стирать…

— Анисса, — повторил Виктор. — Нам нужно продолжать свой путь.

— Ну куда вы пойдете? У твоего друга гемоглобин — шестьдесят. Ты хочешь, чтобы он умер по дороге? Ему нужен покой, отдых, понимаешь?

— Не нужен! Я совершенно здоров! И не шестьдесят, а шестьдесят восемь! — послышался за дверью голос оператора. Затем дверь открылась.

— А ты не подслушивай! — наигранно негодовал Лавров.

— Вы опять встали с койки? — возмутилась Анисса. — Ну что с вами, русами, делать?

— Мы — украинцы!

— А упертые, как русы! — возразила врач.

— Вот еще! — вспылил Олег. — Это они упертые, как мы! Киев — мать городов русских.

— Я не знаю вашей истории, я знаю только одно: вам нужно поднять гемоглобин как минимум до восьмидесяти. Только после этого можно говорить о дальнейшем путешествии.

Эфиопка говорила голосом, не терпящим возражений, а потом вдруг добавила тихо и кротко:

— Ну, пожалуйста…

— Анисса, милая, пойми нас, — взмолился Лавров.

— …Мы не можем торчать здесь столько времени! — пылко подхватил Маломуж.

— Три дня назад вы, мистер Маломужич, могли вообще уже нигде не торчать, — обезоружила оператора врач.

Олег опустил голову, как провинившийся мальчик перед учительницей.

— Ну, хорошо, — тяжело вздохнул Виктор. — Сколько ему нужно времени, чтобы гемоглобин поднялся до восьмидесяти?

— При хорошем раскладе, с питанием — мясом и рыбой…

— Это я беру на себя. Будет ему и мясо, и рыба, — перебил журналист.

— …при положительной динамике, — продолжила Анисса, — неделя. Не меньше…

— Но мы не можем ждать целую неделю! — вскрикнул Виктор и даже согнул ноги в коленях от эмоций.

— Ну… — произнесла после долгой паузы Анисса. — Давайте так: если завтра вечером гемоглобин Маломужича будет семьдесят пять…

— …Семьдесят три, — начал торговаться Маломуж.

— Хорошо, семьдесят три, — согласилась Анисса. — Тогда послезавтра утром вы можете выдвигаться в путь.

— А можно семьдесят один? — переспросил Маломуж.

— Марш в койку, Маломужич! — на этот раз рассердился уже Виктор.

Олег понял, что неправильное произношение его фамилии эфиопкой теперь, с легкой руки Лаврова, станет его прозвищем. Но это его сейчас не волновало. Главное, что послезавтра утром они спокойно продолжат свой путь.

Виктор вздохнул с облегчением. Конечно, он мог скомандовать, и экспедиция продолжилась бы сию же минуту, но… здоровье оператора его волновало ничуть не меньше, чем благополучный исход командировки, поэтому он воспринял слова Аниссы как догму.