Волшебница Анисса — эфиопка по происхождению, отчего черты ее бронзового лица были близки к европейским. Высокая, стройная, напоминающая статуэтку какой-нибудь египетской царицы, жена скотовода с воинственным именем Джебхуза (носящий меч) и мать одиннадцати детей. Красота, сила духа и здравость рассудка. «Здравость? И одиннадцать детей?» — цинично подумает какая-нибудь разведенка из Кобеляк или Пирятина. Не завидуйте. У хороших матери и отца все дети сыты. Сколько бы их ни было. Именно так считала сорокапятилетняя врач в госпитале благотворительной миссии в Сомали. Но важнее всего не то, что у нее много детей, и даже не то, что ее внешность могла бы составить конкуренцию любой красавице на конкурсе многодетных мам. Она была незаменимой для сотен, а то и тысяч детей, стариков, больных и раненых, изголодавшихся и упавших духом сомалийцев. Мало чувствовать чужую боль. От нее нужно помочь избавиться, если умеешь. Анисса умела: кого-то спасти от желтой лихорадки, кому-то удалить пулю из брюшной полости, а с кем-то просто поговорить и успокоить. Порой добрая и сердечная, а иногда строгая и ироничная, эта женщина, казалось, владела каким-то сверхъестественным даром. Так ее и звали: волшебница Анисса.

— Для чего это ей? — откатывая рукав после сдачи крови, спросил Хорунжий.

Виктор, который уже успел пополнить донорский банк своей кровью и сидел под деревом манго, записывая что-то в смартфон, не сразу вышел из своих раздумий.

— Что?

— …Для чего это ей? — повторил Хорунжий. — У нее столько детей, муж, наверное, хозяйство в доме. А она тут.

— Не знаю, — пожал плечами журналист. — Наверное, есть такая ступень милосердия, до которой нам еще шагать и шагать.

Лавров со съемочной группой и оставшимися двумя охранниками вынужденно гостили в миссии уже третьи сутки.

Крохотное помещение всего с одной комнатой, отведенной под палату, трудно было назвать стационаром, но даже в этих условиях главврач Анисса Абрар обеспечила достойный уход за травмированным Олегом Маломужем. Колотая сквозная рана в ту памятную ночь была обработана вовремя и профессионально: сквозная дыра через ключицу вычищена, а необходимые ткани сшиты. Но большая потеря крови не давала оператору встать с койки, а группе — двигаться дальше. Сегодня утром ему было сделано второе переливание, но от анемии голова болеть не переставала.

— В таком состоянии я вас не отпущу, — строго резюмировала эфиопка, посмотрев на Лаврова, который присутствовал при медосмотре.

Виктор и сам не хотел рисковать. В знак благодарности они с Игорем уже два дня помогали миссии, чем могли. Принести, отнести, иногда подержать больного во время процедуры… А что еще могли сделать двое крепких мужчин? Муслим же со своим подчиненным Джоннидеппом обеспечивал вооруженную охрану этой небольшой территории, огороженной забором. Хотя, казалось, зачем здесь была нужна охрана? Сюда люди приходили за помощью, и никто им не отказывал. Длинная дневная очередь больных африканцев — стариков, женщин, детей, иногда — реже — взрослых мужчин. Расторопная волшебница успевала все. К тому же ей помогала юная красавица Лейя. Девушка была дочкой Аниссы. Она с легкостью стирала и сушила бинты, готовила уколы и капельницы, убирала и во дворе, и в кабинетах небольшой поликлиники, и старый холостяк Игорь Хорунжий то и дело засматривался на нее.

— Ты что это, старый конь? — подначивал навигатора Виктор. — Украинок тебе мало?

— А чего, Петрович? — с наигранной обидой восклицал в ответ Игорь. — Я, может быть, влюбился в первый раз в жизни. Вот останусь тут! Приму сомалийское гражданство и женюсь, стану… скотоводом.

— Да ты на себя посмотри, скотовод! Тебя ж ни один верблюд не выдержит! — не унимался Лавров.

— Меня?! Да я меньше тебя вешу!

— Характера твоего дьявольского не выдержит! — поправился Виктор.

— А-а-а, ну это да. Скажу честно, Петрович, будь я девкой — я бы за самого себя замуж не вышел…

Оба засмеялись, но даже сквозь шутки Виктор прекрасно видел, что Хорунжий влюбился серьезно. А иначе зачем взрослому мужику среди ночи выходить курить на крыльцо и тяжело вздыхать, глядя на луну?

«Да, любовь зла. Полюбишь и… Ладно, ладно. Ты на себя посмотри, — думал Виктор, наблюдая за Хорунжим из глубины поликлиники. — Да и Лейя — не козел, а очень приятная девушка. Восемнадцать лет… А Машке моей сколько? Уже шестнадцать? Гос-с-споди, Лавров, какой ты старый!» Виктор находил в себе силы шутить и смотреть на мир через призму иронии в любом положении. Даже сейчас, когда с одним из товарищей беда, когда экспедиция еще не достигла цели и неизвестно, что ждало их завтра, засыпая, он весело думал обо всем. Наверное, это и было самым правильным. Такая жизненная позиция помогала украинскому журналисту в любых ситуациях.

* * *

Февраль в Сомали — жаркое лето. На кровавые раны слетаются мухи в надежде отложить яйца. Поэтому каждая травма, каждая царапина — путь к заражению любой инфекцией.

— Знал бы ты, мистер Лавров, что здесь было пятнадцать лет назад, когда люди умирали каждый день.

Да, Виктор знал, что еще в 92 году в Сомали, где в полнейшее безвластие разгорелась гражданская война, каждый день, по статистике, умирали около тысячи человек. Умирали от голода и от болезней. Тогда-то еще совсем молоденькая Анисса решила стать врачом, чтобы дарить людям надежду на жизнь.

Рассказывая это, Анисса обрабатывала рваную рану скотоводу, плечо которого потрепала гиена. Виктор помогал ей.

— Подержи ему ноги, мистер. А то будет брыкаться… — попросила Лаврова врач и тут же обратилась к пациенту: — Потерпи, Нконо, немного пощиплет.

Руки мужчины были привязаны к подлокотникам. Виктор обхватил ноги маленького сомалийца, сидящего в медицинском кресле, своей громадной ручищей. Анисса принялась мазать рану скотовода каким-то остро пахнущим препаратом. Тот, которого звали Нконо, взвыл и заерзал, но Лавров был начеку и держал сомалийца словно в тисках. Скотовод принялся громко ругаться, выкрикивая что-то на своем. Виктор и Анисса переглянулись, и женщина смущенно отвела глаза.

— Я все равно не понимаю, — успокоил Виктор. — …Но догадываюсь о содержании сказанного. А ты, наверное, благодаря практике умеешь ругаться на всех языках мира?

— О-о-о-у. Это да, — протянула Анисса, и оба засмеялись.

Это утро выдалось небогатым на пациентов. Можно было вздохнуть свободнее. Во дворе было всего три семьи с непоседливыми детьми, которые дразнили маленькую Локи — мартышку, живущую в миссии и неизвестно кем привезенную и окрещенную таким неафриканским именем[12]. Проказница, похожая на маленького человечка, славилась тем, что мастерски выкручивала лампочки и била их об асфальтированную площадку неподалеку от поликлиники. А еще она была любимицей старого сторожа и всегда радовалась орешкам, которые он доставал из засаленного бокового кармана своей куртки. Сейчас Локи никак не реагировала на глупых крикливых детишек. Сидя на дереве, она просто смотрела по сторонам своими большими голубыми глазами, словно хотела сказать: «Ай, дайте же мне покоя».

— Обезьяны — это души умерших детей, — послышался старческий голос.

Это был тот самый сторож, который не понимал Виктора, когда той ночью они привезли умирающего Маломужа. Сейчас он на удивление хорошо говорил на английском.

— Что ты говоришь, Аворебзак? — ошеломленно проговорил Виктор.

— Ху-ур. Меня зовут Ху-ур… — многозначительно ответил старик и продолжил свой рассказ:

— …Обезьяны не любят детей. Кусают, царапают и обижают их. Древние говорили, что так они мстят людям за то, что их когда-то не уберегли. Это было задолго до того, как пришли белые завоеватели.

Очень пожилой сторож с постоянно слезящимися глазами, почти совсем лысый от старости, с выпавшими бровями и ресницами шамкал беззубым ртом. Он явно не веровал ни в Христа, ни в Аллаха. У него были свои боги, языческие. Имя старика тоже было совсем не мусульманское, а страшное древнесомалийское и совершенно дикое. Хуур — вестник смерти. Так получилось, что старый африканец был тезкой гигантской мифологической птицы, по поверью, пролетающей над сомалийским домом, когда кто-то умирает или скоро умрет.

— Ты говоришь на английском, Хуур? — с укоризной в голосе спросил Виктор. — А почему молчал две ночи назад, когда я привез своего раненого друга?

— Ты белый. Я не доверяю белым, — без тени смущения ответил Хуур.

— А черным ты всем доверяешь? — провокационно спросил Лавров. Сказать по правде, он был несколько обижен таким отношением старика.

— Нет, — сказал сторож, не раздумывая. — Но меня учили: не верь белому.

Старик пел на языке сомали, но рядом подвернулся Муслим, который переводил Лаврову это творение фольклора.

Маленькая обезьянка Локи, уже спустившаяся с дерева и сидевшая на плече у старика, вдруг издала отчаянный вопль. По одному из листьев роскошного банана ползла крохотная едко-зеленая змейка с красными глазами. Женщины, сидящие в очереди, подняли крик и схватили детей на руки, быстро переговариваясь на языке сомали.

Лавров не знал настоящего названия этой змейки, но ранее слышал ее прозвище: «пятиминутка». Названная так за очень сильный яд, который убивал человека в течение пяти минут, змея могла укусить без причины. Зная это, женщины похватали палки…

— Стойте! — поднял Виктор руку вверх.

Воспользовавшись замешательством, вызванным своим криком, журналист быстро снял куртку, подвязанную к поясу, и накинул ее на ужасное пресмыкающееся. Затем так же быстро свернул ее в рулон и, завязав в узел, отнес пойманную змейку за пределы миссии и отпустил.

— Не будем нарушать баланс мира, — выдохнул Лавров, когда вернулся. — Пусть живет.

Он сел рядом со стариком.

— Ты добрый белый. Так не бывает, — спокойно сказал Хуур.

— Так бывает, — не менее спокойно возразил журналист.

Хуур долго смотрел на Лаврова, который не подавал виду, что ему это не очень приятно. Он глядел на очередных пациентов в уже успокоившейся очереди, но чувствовал на себе взгляд старика.

— Ты за камнем пришел? — вдруг спросил дед.

Виктору пришлось обернуться к нему.

— За каким камнем?

— Не лги мне, белый. Я вижу тебя насквозь! — сверкнул глазами старик.

— Насквозь? Чего же я этого не чувствую, дедушка? — съязвил Лавров.

— Ты пришел за говорящим Камнем Свободы! Я чувствую в тебе силу. Ты не такой, как все белые.

— Я это слышал уже тысячу раз, Хуур, — засмеялся Виктор. — Я объездил весь мир, и в каждом селении каждый старик или старуха мне говорили, что я избранный. Но пока я что-то никуда не избирался. Даже в украинский парламент.

Виктор вдруг понял, что сказал глупость. Скорее всего, старый сомалиец даже не знал такого слова. Но Хуур стоял на своем:

— В тебе нет зла… Или ты притворяешься. Белые хорошо умеют притворяться… Но помни, что Камень Свободы только для добрых людей. Он умеет мстить…

С этими словами Хуур встал и, не говоря больше ни слова, с обезьянкой на плече зашагал в сторону своей крохотной сторожки у ворот.

— Еще один сумасшедший. Сколько их было на моем пути, — пробормотал Лавров.

— Ты о чем, Петрович? — спросил Игорь, сидящий рядом.

— А ты что, не слышал?

— Что? — удивился Игорь.

Виктор оглянулся. Он чувствовал себя нашкодившим подростком. На него смотрели глаза сразу нескольких человек из очереди, стоявших на прием к Аниссе.

— Хорунжий, или ты глухой? Ты слышал, что сказал Хуур?

— Кто?

— Ты еще спроси, кто я, и точно пинка получишь! — окончательно рассердился Лавров.

— Да ты не злись, а расскажи толком, что произошло?

Журналист поднялся и зашагал в сторону ворот, где в маленькой будке сидел старый охранник. Он резко дернул ручку двери. На него глядел заспанный старик Хуур глазами, полными непонимания.

— Хуур, повтори, что ты сказал?! — строго выкрикнул Лавров на английском.

Сомалиец смотрел так, как будто где-то прожужжала муха. Он не понял ни слова.

— Хуур! Если ты будешь…

— …Оставь его в покое, мистер путешественник! Он не понимает никакого языка, кроме сомали.

Виктор повернулся и увидел перед собой Аниссу. Женщина улыбалась одними глазами.

— Пойдем лучше, я тебе что-то расскажу.

— Почему Хуур меня обманывает? — в замешательстве спросил Виктор, направляясь вместе с эфиопкой в строение.

— Кто?

— Хуур, старик этот ваш, — опять начал раздражаться Виктор.

— Его зовут Аворебзак…

Виктор в смятении шел за Аниссой. Что это было? Старик, обезьянка… Локи.

— Локи, не балуйся! — строго крикнула Анисса мартышке, которая сидела у входа, привязанная поводком к скамейке.

— Локи? — переспросил Виктор.

— Мы ее держим как сигнализацию от змей, крыс и крупных хищников, — пояснила врач и жестом пригласила обескураженного Виктора пройти внутрь постройки.

— Зачем ты взял в экспедицию человека с одним глазом? — Анисса смотрела на Виктора, как школьная учительница смотрит на в очередной раз провинившегося классного разгильдяя.

В приемной не было больше никого, и гулкий голос эфиопки отдавался дребезжащим звуком в стеклянном медицинском шкафчике со стерилизаторами, шприцами и всякими склянками.

— Что значит с одним глазом? — переспросил журналист.

Он был далек от предмета беседы, так как еще не пришел в себя после странного разговора со старым сомалийцем. Разговора, которого, оказывается, вовсе не было. Или был?

«Странное место. Что это так влияет? Пища? Грибов мы вроде бы не ели. Деревья?» Виктор слышал от аборигенов племени масаев, что в саванне есть оазисы, которые подавляют волю и внушают страх и уныние, а иногда показывают то, чего никогда не было, но, может быть, будет. Лавров отнесся к этим россказням как к очередному бреду отсталых сказочников-шаманов, живущих первобытнообщинным строем в XXI веке. Но сейчас он сам стал свидетелем непонятного явления, которое, похоже, может объяснить только психиатр. «Надо быстрее двигаться дальше, иначе сойдем с ума, так и не достигнув цели».

— Анисса, мы, наверное, скоро уедем, — невпопад заявил Виктор.

— Мистер Лавров, ты меня не слышишь? Этот мужчина, Маломужич…

— …Маломуж, — поправил Виктор.

— Маломуж, — согласилась эфиопка. — Он не видит на один глаз…