Начиная с 1976 года я каждый год посещал монастырь Святого Иоанна Предтечи в Англии в Эссексе и общался с приснопамятным архимандритом Софронием (Сахаровым) и братьями монастыря. Это общение — одно из самых благих воспоминаний моей жизни и великое благословение, данное мне как дар Божий.

В 1979 году произошло удивительное событие.

Однажды в субботу в малой церкви, находящейся в главном здании монастыря, совершалась Божественная литургия. На ней присутствовал и приснопамятный старец Софроний — он не служил в тот день и сидел на своем обычном месте с правой стороны в храме. Рядом со старцем Софронием находился высокого роста англичанин. Войдя в храм, я не придал этому большого значения: царила молитвенная атмосфера. К тому же в монастыре всегда было много православных, приехавших со всего мира: присутствие людей самых разных национальностей не вызывало удивления.

Вот настал момент литургии — Символ веры. Я был в изумлении, когда "Верую" начал читать этот высокий англичанин — громким голосом с безукоризненным греческим произношением, так что невозможно было определить, иностранец он или грек. Потрясенный, я постарался разглядеть его поближе, будучи рядом с ним. Я заметил, как на протяжении всей Божественной литургии он плакал. Затем он прочел Господню молитву "Отче наш", снова громким, своеобразным голосом, и после "Со страхом Божиим, верою и любовию приступите" причастился пречистых Тайн со слезами на глазах.

Как только закончилась Божественная литургия, я спросил одного из братьев монастыря, кто этот человек. Он ответил: "Это Давид Бальфур, знакомый старца еще со времен его жизни на Святой Горе".

Я был очень изумлен. Я был рядом с самим Давидом Бальфуром!

Встреча и беседа с Бальфуром

О Бальфуре я много слышал от моих родителей и от других благочестивых христиан: он жил в Афинах и был приходским священником в больнице "Евангелизмос" ("Благовещение") до и во время войны в 1940 году. О Димитрии Бальфуре, тогда архимандрите, много говорили в тогдашнем афинском обществе: он общался с учеными-богословами (Богословский факультет), был сведущ во многих предметах и знал много языков. Известно, что он был связан с королевской семьей: они были прихожанами церкви при больнице и исповедовались ему. Он также имел контакт с Богословским братством "Ζωή" ("Жизнь") до 1940 года, а во время немецкой оккупации Афин бежал в Египет, где и был извержен из духовного сана.

Сразу же после смены государственного режима (1974), еще до нашей встречи с Бальфуром в Англии, в некоторых греческих газетах и журналах я прочитал, что он был английским шпионом в Афинах, а не истинным клириком и обманывал даже отца Софрония. Прибыв в Афины по окончании Второй мировой войны и работая на британскую дипломатическую разведку, он сыграл важную роль в событиях того периода и во время гражданской войны в Греции. Его участие помогло архиепископу Дамаскину взять на себя управление страной и т. д. Посещая Святую Гору, я также слышал от некоторых монахов, что якобы и старец Софроний был замешан в этом деле, послужив исполнению целей и задач Бальфура. Поползли слухи, и так родился миф.

Естественно, все это вызывало мой интерес, когда я его встретил, и за несколько дней нашего пребывания в монастыре мы много беседовали с ним на разные темы. Однажды я встретил его в монастырской библиотеке, и у нас завязался интересный разговор.

Я живо сохранил в своей памяти его рассказ. В начале 30-х годов Бальфур посетил Святую Гору для исследования рукописей. Владея, помимо других языков, русским, он, естественно, не преминул посетить русский монастырь Святого Пантелеймона. Первым, кого он повстречал на набережной монастыря, был святой Силуан: он проводил Бальфура в монастырскую гостиницу. Во время вечерни, когда Бальфур сидел на стасидии и молился, к нему подошел Силуан и сказал: "Я хотел Вам сказать: молитесь, и Бог Вас просветит". Он, действительно, в то время помышлял о переходе в Православие, и святой Силуан прочитал его мысли, исполненные сомнения. Святой Силуан познакомил его и с отцом Софронием, тогда иеродиаконом обители.

Он также поведал мне, что отец Софроний писал ему, укрепляя и ободряя его в сделанном решении, поскольку у него было много недоумений и колебаний по отъезде из монастыря. Привожу дословно сказанное им: "У меня есть много писем отца Софрония. Желая укрепить меня в принятом решении, он поведал мне о своих многочисленных испытаниях. Из его писем очевидно, что он созерцал нетварный свет. Их публикация явит всем, что старец Софроний великий святой, больший святого Силуана".

Далее он поведал мне о своих богословских исследованиях в учении святого Григория Паламы. Его занимал исихазм и сочинения святого Симеона, архиепископа Солунского. Бальфур рассказал мне, как он постиг истинный исихазм на Святой Горе в 30-е годы, и как потом, после многолетнего перерыва, он возобновил изучение богословия и даже предполагал издать неопубликованные тексты святого Симеона Солунского. Так в 1981 году была опубликована книга "Богословские труды святого Симеона, архиепископа Солунского (1416/17–1429)", которая представляет сочинения святого с комментариями и введением Давида Бальфура. То, как составлено предисловие, говорит об исследовательской одаренности Бальфура, о широте его познаний, о критическом складе ума и точности наблюдений, о прекрасном владении греческим языком и о его незаурядности: книга изобилует важными критическими примечаниями. Все это характеризует его как одаренного разнообразными способностями ученого — исследователя текстов.

Введение состоит из трех частей.

В первой части, "Автор и его неопубликованные творения", дается обзор писаний святого Симеона Солунского и историческая справка о том, как в 1940 году Бальфур в рукописном Загорийском 23-м кодексе обнаружил двадцать не изданных ранее произведений святого Симеона полемического и духовного характера, на которые "ученые не обратили абсолютно никакого внимания". Свои исследования Бальфур начал в 1940–1941 годах, и к 1971–1973 годам он завершил подробный анализ всех имеющихся каталогов греческих кодексов, чтобы выявить, какие из сочинений святого Симеона были опубликованы. В этой главе он дает список этих сочинений с изложением их содержания.

Во второй части Бальфур излагает содержание Загорийского кодекса, содержащего рукописи святого Симеона, ссылаясь при этом и на менее значительные рукописные источники из других библиотек. Данный раздел представляет собой точное научное описание дошедших до нашего времени рукописей сочинений святого Симеона.

В третьей части введения, "Житие и образ Симеона", Бальфур подробно рассказывает о рождении и воспитании святителя, о его монашеском делании, о возведении в епископский сан и первых годах служения в Салониках, о кризисе 1422 и 1423 годов, о деятельности святителя Симеона во время власти венецианцев (1423–1429), о его славной кончине, которая случилась, согласно Бальфуру, в середине сентября 1429 года, за несколько месяцев до сдачи Салоник туркам (29 марта 1430 года).

Во второй части книги Бальфур приводит критический текст двадцати сочинений святого Симеона Солунского, снабжая его весьма точными замечаниями относительно агиографических и отеческих сочинений, орфографии и пунктуации. Текст изобилует ссылками и критическими комментариями на каждой странице. Каждое из двадцати сочинений святого Симеона предварено введением.

Книга также включает в себя три приложения и указатель имен и событий.

Сам Бальфур в предисловии отмечает: "В настоящем томе представлены писания Симеона полемического и духовного характера. Настоящая публикация дополняет издание 1979 года, в котором были представлены политические и исторические творения с введением и комментариями на английском языке".

Все это свидетельствует о серьезной ученой работе Бальфура и о разнообразных научных и других способностях.

Профессор патрологии Панайотис Христу, глава Патриаршего фонда, в "заметке издателя" пишет о нем:

Г. Давид Бальфур, как никто другой, провел обширную работу по изучению наследия святого Симеона, архиепископа Солунского. Исследуя исторические условия того времени, его деятельность и творения как часть рукописного предания, Бальфур стал истинным ученым в области исследований сей великой церковной, богословской и политической фигуры Византии, и особенно последних дней жизни святого[352].

Далее Панайотис Христу сообщает нам занимательные сведения о Бальфуре:

Г. Бальфур начал свои исследования в студенческие годы в Афинах (1936–1939): автор данной заметки сидел с ним за одной партой. Жизненные обстоятельства в 1941 году в корне поменяли его интересы. Спустя тридцать лет, однако, он возобновил свои исследования, плодом которых, во-первых, стало издание в Вене политических и исторических сочинений Симеона (1979), ставшее его докторской диссертацией, во-вторых, издание богословских сочинений святого. Благодаря этим изданиям, а также изданию текстов по литургике, осуществленному г. И. Фудули, в наших руках находится большая часть наследия Симеона, причисленного в этом году к лику святых, чему в определенной мере способствовали труды г. Бальфура. Патриарший фонд по исследованию святоотеческого наследия с особой радостью публикует, наряду с другими, настоящее издание"[353].

Мнение профессора патрологии свидетельствует о незаурядности Бальфура как ученого.

Во время беседы с ним в Эссексе в Англии, в монастыре Святого Иоанна Предтечи, из вежливости я избегал расспросов о том, что слышал и читал о его шпионаже и последующем извержении из духовного сана. Во всяком случае, от других людей, знавших его, я убедился, что все это были слухи, не всегда соответствующие истине. Несомненно, лишение священства и последующие жизненные перипетии были плодом его непослушания слову святого Силуана. Последний отговаривал Бальфура от жизни в Греции, предвидя, что это закончится для него катастрофой. Из уважения ко всякому человеку, кающемуся в своих прежних грехах и плачущему о них, я не задавал ему вопросов о его прошлом.

Помню, однако, великую духовную любовь, которую питал к нему приснопамятный старец Софроний. Однажды, во время монастырской трапезы, я сидел рядом с Бальфуром, и мы беседовали. Расспрашивая его о различных богословских проблемах, я был удивлен его осведомленностью во многих богословских вопросах: он знал о различных школах и течениях в богословской и церковной среде Греции. Повернувшись к старцу Софронию, сидевшему чуть дальше, во главе стола, я увидел спокойный и проницательный взгляд старца, обращенный к Бальфуру, полный участия, и слезы, наворачивающиеся на глазах старца. Я никогда не пытался понять, что значили эти слезы. Для меня они стали свидетельством великой любви старца к людям, и прежде всего к страждущим и кающимся, среди которых особое место принадлежало Бальфуру.

До Бальфура дошли слухи из Греции, что он якобы был разведчиком и использовал — мнимый, как считалось, — духовный сан в своих шпионских целях. То была сущая и очевидная неправда, ибо он поступил на службу в Британскую миссию уже после отъезда из Греции. Много раз порывался он ответить на обвинения и клевету, но от старца Софрония он научился другой установке в искушениях: лечить свои вольные и невольные ошибки через свое добровольное молчание. Так работает духовный закон.

Бальфур как-то послал архиепископу Фиатирскому Мефодию письмо, в котором, среди всего прочего, он пишет:

Мне 85 лет[354], и последние 42 года своей жизни я был объектом самой грубой клеветы, которая, по-человечески говоря, разрушила всю мою жизнь; при этом, слушаясь моего духовного отца архимандрита Софрония, я никогда не отвечал на выпады, не произносил ни единого слова в свою защиту. Я научился принимать слова Христа "блажени есте, егда поносят вам, и изженут, и рекут всяк зол глагол на вы, лжуще Мене ради"[355] в буквальном смысле[356].

В письме Бальфур лично признает, что был и продолжает быть оклеветан, будучи обвиняем в шпионаже, однако после своего духовного грехопадения и извержения из духовного сана он, по наставлению старца Софрония, отвечал на клевету молчанием, живя в глубоком покаянии.

Мысли из книги "Подвиг богопознания"

В 2004 году ставропигиальным монастырем Святого Предтечи Иоанна (Эссекс, Англия) была издана книга "Подвиг богопознания: Письма с Афона к Д. Бальфуру"[357]. Книга вызвала у меня большой интерес, ибо, как говорилось ранее, сам Бальфур упоминал о переписке и ценности писем старца Софрония, целью которых было утвердить Бальфура в православной вере.

Книгу предваряет введение, написанное иеромонахом Николаем, внучатым племянником старца Софрония. Там приводятся факты о жизни старца и Бальфура и об их общении, взятые из писем и из устного предания. Отец Николай по поводу обвинений против Бальфура пишет: "Многие верят, что Бальфур лицемерно использовал Православие. Такое мнение сложилось из-за апостасии Бальфура и последующих событий жизни. Однако публикуемые письма исключают всякие основания таким выводам"[358]. Описание отъезда Бальфура из Греции в Каир и поступление там на работу в Британское консульство опровергает все обвинения в шпионаже в адрес Бальфура, связанные с его пребыванием в Греции. Действительно, эта переписка исключает всякий повод для подобных мыслей. Относительно же духовного падения Бальфура из писем явствует, что старец Софроний, так много и усердно окормлявший Бальфура духовно, ни в коей мере не несет ответственности за опрометчивый шаг Бальфура.

В предисловии к книге приводятся основные положения учения старца Софрония, содержащегося в письмах.

За предисловием следуют тридцать писем старца Софрония, затрагивающие жизнь Бальфура и дающие оценку различных явлений в духовной жизни сего замечательного человека. Даже из тематики писем можно заключить, насколько искренно Бальфур стремился к православной вере.

Письма разделены на пять глав: "Божие призвание", "Принятие Православия", "Испытания", "Разрыв", "Вне Церкви". Далее идут два приложения: "Из писем старца Софрония" и "Из писем Д. Бальфура".

С величайшим интересом и напряженным вниманием прочел я эту книгу. Будучи духовной перепиской между старцем Софронием и Д. Бальфуром, книга является одновременно и духовной биографией этих двух выдающихся церковных мужей. Мой интерес был порожден не только проникновенной манерой письма старца, известной многим и столь мне близкой и приятной, но и личным знакомством с этими двумя людьми.

Читая эти письма, я испытывал умиление, часто погружаясь в напряженную молитву. Возросла и моя любовь к приснопамятному старцу Софронию. Далее я описываю некоторые из моих впечатлений.

Истоки книги "Преподобный Силуан Афонский"

Переписка между старцем Софронием и Бальфуром стала духовной основой книги "Преподобный Силуан Афонский", написанной старцем позднее. Книга была издана и переведена с русского языка на греческий, а потом и на многие другие языки, и ее влияние на православный церковный мир было колоссальным. Совершенно очевидно, что старец Софроний с первых лет своей монашеской жизни на Афоне проникся "духом" книги о преподобном Силуане Афонском. Бальфур стал орудием промысла Божия, соблаговолившего, чтобы эти сердечные, духовные и богословские опыты были записаны на бумагу.

Манера письма Бальфура, его доводы и богословские искания отражали западный менталитет, тогда как характер писания старца Софрония был основан на принципах исихастской православной традиции. Так, книга "Преподобный Силуан Афонский" отражает духовный опыт жизни в благодати и, с другой стороны, полемику с представителем западно-схоластического богословия, не способного, несмотря на свое искренное желание, полностью воспринять исихастскую традицию Православной Церкви.

Хорошо знакомый с богословскими течениями своего времени и при этом обладающий личным опытом благодати Божией старец Софроний в общении с Бальфуром глубоко понимает мышление богословов-интеллектуалов, изучивших богословие по книгам и по мыслям искусных в духовной жизни людей. Потому старец и писал об отношении между свободой человека и действием Божественной благодати, о подходе богослова-мыслителя и богослова-эмпирика, о различии между душевным и духовным человеком и т. д.

Путь православного богословия другой: оно исходит из безмолвия, как его понимает Православие, потому старец пишет Бальфуру: "Помучайтесь, потрудитесь, поскорбите, помолитесь, поплачьте о своей душе, читая их"[359].

Два уровня духовной жизни

Время их переписки совпало с важным периодом в жизни старца Софрония: он пребывал в огненном покаянии, дух его неизменно был устремлен к Богу: это было исключительно богатое в плане духовного опыта время. В письмах вырисовывается духовный портрет старца — некий отеческий образ.

В предыдущих главах описан отъезд старца Софрония из Парижа на Святую Гору, в 1925 году, куда его привела жажда познать Бога. Переписка с Бальфуром датируется с 1932 года, спустя семь лет по прибытии старца на Афон. Это было временем "всепоглощающего" порыва к Богу и великой жажды подобия Христу во всем — в Его проявлениях [в воплощении], согласно Божественному домостроительству. Он горел желанием богообщения, сподобился величайших моментов богооткровения и созерцания нетварного света. Потому, укрепляя Бальфура духовно, старец написал ему: "Говорю Вам то, в чем уверен, что сам пережил"[360].

Из всей православной традиции известно, что жизнь христианина — это борьба за единение со Христом: чтобы родиться, со-распяться и со-воскреснуть с Ним. Апостол Павел интенсивно жил это. Поэтому он сказал: "Я сораспялся Христу, и уже не я живу, но живет во мне Христос. А что ныне живу во плоти, то живу верою в Сына Божия, возлюбившего меня и предавшего Себя за меня"[361]. В другом послании он писал, что своим подвигом он восполняет недостаток страданий Христовых: "Ныне радуюсь в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь"[362]; также он пишет, что видел воскресшего Христа[363] и т. д. Такой опыт можно найти у многих святых. К примеру, святой Григорий Богослов в своих сочинениях много раз говорил о своем сораспятии, спогребении Христу и совоскресении, что составляет основу истинной духовной жизни православного христианина.

Этот опыт отчетливо прослеживается и в письмах старца Софрония. Он "жил Гефсиманию" в молитве за весь мир, сострадая всему страждущему человечеству, распинаясь на всякий день. Ему был дан дар смертной памяти. Он жил ад и пламень его, но созерцал и свет воскресения, жил благословение Пятидесятницы. Он познал Бога как Любовь, "и Любовь неизреченную, несказанную, неизъяснимую, ненасытную, безграничную, чистейшую, святейшую, недомыслимую по совершенству, сладчайшую, крепкую, вечную…"[364]. В таком состоянии "сердце, уязвленное любовью Божественною, иногда болит так, как бы его пронзил кто раскаленным мечом, но болезнь эта сладкая непередаваемо. От сладости любви Божией человек может забывать весь мир"[365].

В этом огне духовной жизни во Христе, будучи на кресте и в аду и созерцая свет воскресения, старец, достигнув последних высот духовной жизни, призывал Бальфура последовать ему. Но, несмотря на все свое желание, Бальфур колебался, противился, отказывался. Старец с высот горнего мира, где постигаются тайны Креста и Воскресения, многажды наставлял Бальфура — и с любовью, и иногда "властно", — побуждая его встать на тот же путь. Однако нелегкой была сия стезя для Бальфура, не обладавшего решительностью, хотя и горевшему великим и неутолимым желанием живого общения с Богом.

Старец ему писал: "Идите, дорогой, с нами, убогими, на крест, на поношения, на уничижения, на нищету и скорби, а позднее, быть может, и на смерть"[366]. В то же время он, безусловно, уважает свободу Бальфура как дар Божий человеку. Никто, ни даже Сам Бог, не может нарушить свободу человека, но каждый получает благодать Божию по мере своей самоотдачи Ему.

Эта переписка свидетельствует о том, насколько "великой" в глазах старца была личная свобода человека. Старец, обогащенный опытом и достигший высот духовной жизни, был способен возродить человека, но оставил за Бальфуром свободу отвергнуть его руководство.

Однако любовь Божия вела Бальфура: даже после его непослушания преподобному Силуану и старцу Софронию, после жизненных блужданий, много лет спустя, он в конце своей жизни ощутил благодать покаяния и любовь к Церкви… Прошло немало лет, прежде чем Бальфур уразумел и усвоил великое слово преподобного Силуана и старца Софрония.

Церковь ведет людей двумя путями. Один — она указует человеку высоты духовной жизни, крестный путь к воскресению. Другой — она дарит любовь, прощение, заботу и духовную "нежность" в моменты срыва и возвращения. Так двояко она удерживает человека в своем лоне, показуя ему путь и любя его.

Кенотическая любовь

Письма старца Софрония являют кенотический характер его любви, будь то к Бальфуру, будь то к каждому сочеловеку. Старец жил ту христоподобную любовь, которая возводит в Гефсиманию, на крест, и низводит даже до ада ради спасения людей. Из нескольких писем можно заключить, что он днями плакал за Бальфура и за других людей, как если бы оплакивал мертвых, и плач его доходил до полного истощания. Он пишет в своем письме: "В пятницу ночью, молясь о Вас, плакал, как плачут о мертвецах"[367]. Любовь его к людям не знала границ: он горел великим желанием отдать себя даже на распятие за них.

Любовь его к Бальфуру ощущается через ту открытость сердца, с которой старец поведал ему самое сокровенное из своего духовного мира, все тайны, открытые ему благодатью Божией. Позднее же, когда Бальфура постигло духовное падение, любовь проявилась в уважении к свободе Бальфура, в его выборе, и в сердечной молитве, когда старец боролся за его покаяние и возвращение в "лоно" Церкви. Так, Бальфур сподобился от Бога великого дара — кончины по-христиански: в лоне Церкви, с покаянием и плачем.

Опытный духовный наставник

Старец Софроний в своих письмах поведал много полезного из духовной жизни на пути к богопознанию. Потому название книги "Подвиг богопознания" весьма точно отражает ее содержание. Письма, опубликованные в этой книге, полны глубоких мыслей, тесно связанных с духовной жизнью человека. Христианство — это не культура, основанная на чувственном восприятии, но подвиг и борьба с помыслами, страстями, с ложными явлениями и состояниями, вводящими в прелесть, когда вся жизнь проводится в пламенном покаянии вплоть до кончины, предание себя на волю Бога; эта стезя ведет в Гефсиманию, на Голгофу, во ад, ко гробу воскресения и, наконец, к благодати Пятидесятницы.

Из переписки старца Софрония и Бальфура можно почерпнуть не только образец духовной жизни, но и то, как надлежит истинному духовному отцу вести доверенных ему Господом людей. Он учит, что помыслы — это действия бесов и бороться с ними следует силою Божией благодати, что начало духовной жизни — это борьба со страстями, а путь ее — предание себя на волю Божию. Старец пишет о таких предметах, как брань с бесами, послушание духовному наставнику, отсечение всякого воображения, кенотическое покаяние и исполненное вдохновения самоосуждение, стремление к предельной чистоте сердца и тела, свободных от плотского и всякого другого греха, стяжание умного безмолвия как основного принципа церковной жизни, делание умной молитвы, истинный смысл послушания и т. д.

Старец Софроний предстает в письмах как опытный духовный отец и наставник на пути к обожению и святости. Он опытно прошел все духовные состояния, потому может наставлять своих духовных чад, вверенных ему промыслом Божиим, неся духовную ответственность за их спасение. Его опыт охватывает все духовные состояния, включая брань с бесами и благодатное сошествие во ад. Ему не безызвестны намерения и уловки диавола, как и методы борьбы с ними с помощью духовного отца. Он дает наставления о том, как подобает относиться к духовному отцу, если человек хочет преуспеть и возрасти духовно[368].

Живя в таком напряжении духовном, испытывая предельные возможные человеку духовные состояния, как-то раз он даже не обратил внимания на землетрясение, сотрясшее его келию, и, не испытывая никакого страха, спокойно продолжал писать письмо.

Монастырская и литургическая жизнь

Большинство писем Бальфуру старец Софроний написал, когда был еще иеродиаконом, и несколько, когда иеромонахом. Он жил в разных местах, большинство писем было написано им в монастыре Святого Пантелеймона, часть писем — на Карулии, что видно из писем Бальфура, затем — из келий Свято-Троицкого скита, что близ монастыря Святого Павла. Позднее он писал Бальфуру из Франции и, наконец, — из монастыря Святого Предтечи Иоанна в английском графстве Эссекс. Старец Софроний был рукоположен в иеродиакона и затем в иеромонаха. Бальфур тогда тоже был иеромонахом, до извержения из духовного сана. Потому переписка касается вопросов служения и литургической жизни. Естественно, образ жизни старца и афонская среда, где он подвизался, отразились на манере его служения Божественной литургии.

Для старца служение Божественной литургии было неразрывно связано с подвигом и безмолвием. Как православный духовный отец он дает наставления Бальфуру относительно священного безмолвия, умной молитвы, трезвения, истинного покаяния. Он говорит о плаче и трезвении души как монашеском делании; о покаянии как предуготовлении к Божественной литургии и Божественному Причастию; об умной молитве как атмосфере служения Божественной литургии, о необходимости "духа" послушания епископу и братьям. Старец Софроний подробно толкует о том, как надлежит вести себя в отношении к епископу, в чем состоит смысл и каков образ послушания к духовным наставникам вообще[369].

В контексте затронутых тем старец, обладая исключительным опытом, дает наставление, как следует совершать Божественную литургию. Он писал Бальфуру, что поскольку существуют трудности и препятствия для ежедневного совершения Божественной литургии, то следует делать две вещи. Во-первых, необходимо "сосредоточиться душою и умом на внутренней жизни", что очень важно. Во-вторых, временно следует совершать Божественную литургию один-два раза в неделю. Старец Софроний стремится сочетать сии "правила", чтобы избежать опасной привычки, когда Божественная Евхаристия служится формально-механически[370].

В письмах старца Софрония можно увидеть, как он жил Божественную литургию и [всем существом] участвовал в богослужениях. Когда старец Софроний представал перед престолом с сокрушенным скорбями и внутренним покаянием сердцем, тогда приходил и осиявал его Божественный свет.

Он пишет, что в тот страшный момент, когда нисходит Святой Дух, претворяя хлеб и вино в тело и кровь Христову, "огненная благодать Божественная сходит и касается сердца, а иногда с великою силою обновляет всего человека"[371]. И даже когда нет благоприятных условий для служения Божественной литургии, "это не мешает иеромонаху молиться и совершать в мире Литургию"[372].

Старец пишет о неком человеке — подразумевая себя — который три дня, от Великой субботы до третьего дня Пасхи, жил в нетварном свете, он охарактеризовал это событие как "утро невечернего дня"[373]. Будучи еще мирянином, он уже тогда раскрыл для себя великое достояние Божественной литургии и Божественного Причастия, особенно в пасхальные дни, когда особо близка благодать богосозерцания при соответствующем внутреннем расположении к сей великой тайне воскресения.

По учению старца Софрония, аскетическая жизнь очень тесно связана с литургической жизнью человека. Во время Божественной литургии он плакал за все человечество, нисходил во ад, созерцал свет воскресения Христова. Он пишет, что, даже когда "монахи замучены непосильными трудами и иногда поют прескверно и торопливо", "это не мешает иеромонаху молиться и совершать в мире Литургию, кроме случаев чрезмерной торопливости"[374], имея навык в умном безмолвии сосредотачивать ум на молитве.

Я сподобился много раз служить вместе со старцем Софронием и знаю по опыту, в каком духовном напряжении, умном безмолвии он служил: ум и тело тесно соединялись воедино, подобно туго стянутому узлу, сообщая состояние сослужившим с ним. И это было выражением опыта его безмолвной жизни.

"Тройной союз"

В этой книге можно проследить тесную связь между святым Силуаном, старцем Софронием и Бальфуром, которую старец называет "тройным союзом". Из писем можно много узнать о беседах и встречах со святым Силуаном. Между этими тремя людьми укрепилась связь, проявляющаяся в обмене письмами, в личном общении и молитвах.

Бальфур прибывает на Святую Гору с особой целью, и первый встречный монах был святой Силуан, который говорит ему, что следует делать. Святой Силуан поручает Бальфура старцу Софронию для наставления в духовном поиске. Старец Софроний, понимая, насколько великая ответственность возложена на него, несет послушание в страхе и трепете. Он постоянно ищет духовного совета у святого Силуана пред лицом постигающих Бальфура трудностей. Услышав наставление, старец Софроний сообщает Бальфуру, что сказал Силуан. Временами Бальфур, при всем почитании Силуана и Софрония, не в силах следовать их наставлениям, за что он весьма поплатился духовно, ибо ошибки в духовной жизни обходятся слишком дорого, как учит нас духовный закон.

В переписке старца Софрония и Бальфура можно увидеть, с каким спокойствием, рассудительностью и святостью преподобный Силуан Афонский дает наставления, какое великое и безграничное послушание святому Силуану являет старец Софроний и как непослушлив Бальфур святым и богооткровенным наставлениям преподобного Силуана и слову старца Софрония. Старец Софроний и Бальфур по-разному относились к преподобному Силуану, как и к духовной жизни вообще. Старец Софроний поступал согласно преданию исихазма, тогда как Бальфур — рационально-схоластически. Послушание старца Софрония святому Силуану было источником жизни и верной стезей в преуспеянии и духовном возрастании: это помогло ему позднее самому наставлять других не только в послушании к духовному отцу, но и в том, как надлежит духовнику вести своих чад. Непослушание завело Бальфура в жизненный тупик.

В одном из писем содержится уникальный и исключительно интересный отрывок — диалог старца Софрония со святым Силуаном о вопросах, касающихся Бальфура.

Диалог содержит удивительные слова преподобного Силуана, раскрывающие его понимание духовного руководства и показывающие, как на деле осуществлял он руководство, отмеченное "духом" свободы во Христе[375]. Очень важны следующие слова святого Силуана: "Ведь он как дитя. Я, как нянька, удерживал его от беды, чтобы он голову не сломил. Но пусть он живет в Греции. Это даже интересно для опыта… Что же он наши молитвы сравнивает с оракулом? Дешево же он нас оценил… Мы его свободы не отнимаем… Он потерял веру, а без веры пользы не будет. Какая нужда нам спорить… Напишите ему, что мы не будем его разубеждать… Я видел, что если с ним поступить строго, то он возмутится"[376].

Переписка показывает, насколько тактичным был старец Софроний в общении с преподобным Силуаном, несмотря на собственный незаурядный опыт, не менее богатый, чем у Силуана. Старец Софроний относился к святому Силуану, как послушник к старцу, ученик к учителю, потому Бог сохранил его и возрастил его духовные дарования. Старец Софроний поступал со своими чадами, подобно тому как Силуан — с Бальфуром: указав надлежащий путь, он затем оставлял послушника в свободе. Необходимо, чтобы между старцем и послушником отношения "дышали свободой", как он говорил.

Обращение инославных в Православие

Читающий эти письма может понять, как трудно для инославных обращение в православную веру и переход в лоно Церкви: им предлежит брань против своей собственной натуры, пропитанной всем, чему их учили с рождения. Ересь исказила богословие, все душевные силы — разум, желание и стремления, — образ мыслей и образ жизни. Догма тесно связана с духовной жизнью, и всякое искажение ее отражается и на духовной жизни человека.

Так, инославному, приходящему в Православную Церковь, надлежит пройти горнило покаяния, изменения и возрождения всего строя мыслей и жизни, что занимает немало времени. Чтобы предрасположенность к Православию стала основой жизни и биением сердца человека, ему должно прожить многие годы в подвиге, неся свой крест, под руководством опытного духовного отца. Иначе не умрет в нем ветхий человек и его будет одолевать неверие и желание возвратиться вспять.

Однако и духовному наставнику предлежит распятие в его пастырском служении. Следуя сим крестным путем, духовный наставник испытывает нападки послушника, обвиняющего наставника в своих страданиях. В переписке сохранились такие слова святого Силуана: "Некоторые спрашивают совета; им скажешь — они не хотят послушаться, им тяжело это; так они начинают даже враждовать"[377]. Если это случается с православными духовными чадами, рожденными в православной среде, то тем более это происходит с людьми из других "миров", которые родились и были воспитаны в западной среде в иной богословской традиции. Требуется нечеловеческое усилие, чтобы освободить их от мира заблуждения и ереси, ставшим их натурой и строем мыслей и жизни.

Поэтому обычно старец Софроний говорил, что человеку, обращенному в Православие, с момента крещения его в Православной Церкви требуется более двадцати лет руководства опытного духовного отца, чтобы тот научился жить православно и православный догмат определял бы весь строй жизни.

Православная Церковь и другие религии и исповедания

Старца Софрония не особенно интересовали исторические вопросы Церкви. Однако, наставляя Бальфура и исходя из его интересов, старец тем не менее затрагивает многие аспекты исторической жизни христианства и Православной Церкви.

Старец Софроний представляет жизнь Православной Церкви в ее исключительных качествах, выделяющих ее из общей массы других религий и христианских исповеданий. Только в Церкви познается тайна Креста и Воскресения Христова. Видение нетварного света, ощущение Божественной благодати в Божественной литургии и в аскетическом делании, внутренний мир и твердость упования, священное безмолвие и молитва и прочее — все это свидетельствует об истинности и богатстве православной традиции. Поэтому в письме старца тесно связаны догмат, Церковь и аскетическая жизнь[378]. Он пишет: "Православная Церковь отличается от всех других в трех отношениях: 1) что она единственная истинствует вполне в своем богословском учении; 2) что единственно она в полноте ведает тайну благодатной, святой жизни и хранит в полноте благодать; 3) является старейшею, коренною, основною, от которой откалывались в разные времена большие или меньшие части"[379].

В Православной Церкви, несмотря на проблемы, можно ощутить великую благодать Христову. Старец Софроний в письмах говорит о проблемах исторической жизни Церкви из-за этнических различий и разрозненности, "из-за уродливого и извращенного, что встречается в церковной среде", но, несмотря на это, в Православной Церкви присутствует Божественная благодать. Он пишет: "И я тысячи раз переживал и переживаю стеснения, но их терплю, потому что от Церкви я имею и положительные дары"[380]. Он акцентирует внимание на послушании указаниям епископа, особенно епископа, который непосредственно подчиняется Московской Патриархии, а не другим Церквям, так как это является наилучшим и с канонической стороны самым правильным. В этом проявляется его уважение к каноническим установлениям Церкви, несмотря на существующие проблемы.

Старец Софроний, ради духовной пользы Бальфура, разбирает ошибки католической Церкви, анализируя различные явления: стигматы, догматические различия, обмирщение церковного устроения, искажение догм, духовной жизни, покаяния и исповеди. Он пишет, что "в католичестве (по сравнению с Православием) есть много существенных погрешностей как в догматическом отношении, так и в духе ее жизни церковной (духовной)"[381]. Он отмечает, что у них "попирается, осмеивается, отвергается умное делание православных аскетов" и особенно "то, что некоторые святые отцы, наиболее преуспевшие в сем умном делании, признаны за особо злостных еретиков (например, божественный Григорий Палама)"[382]. При всем этом он считает, что лучше не "занимать свой ум разбором учений", а "нужнее и полезнее молиться чистым умом"[383]. В этом проявляется то, как мыслит отец-исихаст.

Старец Софроний, как опытный православный богослов, не может принять ограничение Православной Церкви и теорию экуменизма, которую он считает "одной из самых опаснейших ересей"[384]. Стремление некоторых людей создать "вселенскую и апостольскую Церковь" является заблуждением. Также заблуждаются и те, "кто помышляют в сердцах своих о каком-то особо высоком мистическом сверхцерковном понимании христианской религии"[385]. Он советует Бальфуру: "Мне так хочется (и Богу молюсь об этом), чтобы Вы не прельстились этим всем, но твердо в сердце и уме убеждены были в том, что существует на земле та одна единая истинная Церковь, которую основал Господь, что Церковь эта хранит неповрежденным учение Христово, что она во всей своей совокупности (а не в отдельных членах своих) обладает полнотою ведения и благодати и непогрешима"[386]. И далее он приводит свое исповедание, выражающее его жизненный опыт[387].

Кенотическая любовь после "разрыва" и падения

Письма Бальфура старцу Софронию, посланные до жизни в Афинах, не сохранились и не опубликованы. Тем не менее взгляды Бальфура, содержащиеся в этих письмах, а также его сущность можно понять из ответов старца Софрония. Однако в опубликованных письмах Бальфура, написанных после переезда в Афины и лишения его духовного сана, можно проследить строй его мыслей и то, как отвечал на них старец Софроний. Из чтения писем Бальфура в приложении и писем старца Софрония в четвертой части книги, которая называется "Разрыв", можно сделать несколько важных выводов.

Во-первых, всю жизнь и даже после разрыва с Церковью Бальфура не оставляла смертная память. Он искал умной молитвы и внутреннего мира, но духовно христианский уровень его жизни был недостаточен достичь желаемого. Он приближался к преддверию внутренней духовной жизни, подобно тому как евреи — к подножию горы Синай. Старец Софроний же находился на вершине богосозерцания, созерцал нетварный свет, как пророк Моисей. Хотя иногда Божественная благодать и умалялась в периоды богооставленности, внутренняя умная молитва не покидала его. Понятно, что Бальфуру было непостижимо духовное состояние богооставленности у старца Софрония как особый этап в духовной жизни — состояние, отличное от отчаяния и безнадежности.

Во-вторых, Бальфур духовно "расслабился", когда поселился в Греции, встречаясь со "знатными" клириками и мирянами — активными миссионерами в братстве "Zωή" ("Жизнь"), похожем своей дисциплиной, как он говорил, на западные ордена иезуитов и траппистов. Сравнивая членов братства по жизни с монахами-святогорцами, он считал их стоящими духовно выше. Старец Софроний, отвечая с вежливостью, деликатностью, смирением и самопорицанием, с большим рассуждением сдерживал Бальфура, который так и не понял до конца пастырское наставление старца Софрония: слишком разными были их уровни духовной жизни.

В-третьих, в Афинах Бальфур пережил трагические последствия Второй мировой войны. Покинув Грецию, он оставил духовный сан и монашество. Старец Софроний же пережил кошмар войны на "страшной" Карулии: "как безумный, бесстыдно и дерзко" он "умолял Бога дать миру мир", испытав все лишения войны, когда приходилось бороться "за кусок черного хлеба". Душа же его жила и глубокое истощание, и внутренний мир, и сладость света, Царство Божие[388].

В-четвертых, после своего падения Бальфур "три года провел в совершенном безбожестве", однако его не покидали смертная память и чувство неудовлетворенности мирской жизнью. Осознавая, насколько трудным бременем он лег на плечи старца Софрония, он писал: "Я был для тебя бременем почти невыносимым, а теперь ты освобожден от него. Не мучайся мною: сними с себя это бремя и не старайся его носить"[389]. В сей трагический момент жизни Бальфура старец Софроний "пытается побороть" его любовью и нежностью. Он теперь не обличает, но утешает и призывает его к жительству на Афоне. Старец писал Бальфуру: "Быть может, и нам будет дана возможность хотя бы на время пожить вместе. Я всегда этого хотел, теперь еще более. Говорю об этом, чтобы ты имел это в виду, если когда-нибудь почувствуешь к тому позыв"[390]. И старец Софроний писал ему, что не изменит своего отношения к нему, что бы ни случилось[391]. Эта духовная, аскетическая, безмолвная любовь старца Софрония удержала Бальфура в Православной Церкви и привела его к покаянию.

В-пятых, Бальфур после падения почувствовал некую "свободу" от "оков" духовного сана и монашества. И старец Софроний с бесподобным пастырским и духовным мастерством поведал, как можно приобрести истинную свободу: "удаление и самоограничение" в безмолвии и подвиге духовной жизни. Он пишет: "Я вяжу самого себя так крепко, чтобы мне не ощущать налагаемых на меня Церковью и обществом оков". И описывает, как в самой глубине Церкви он приобретает тесную связь с апостолами и отцами Церкви, которые являются его "близкими" и "родными". Поэтому "вне Церкви связь с ними ослабляется"[392].

В-шестых, Бальфур после многолетней борьбы в искании Православия признает, что он "новоначальный"[393], соглашаясь со старцем в этом. Тогда старец по действию любви, свойственной аскетам-исихастам, говорит с самоосуждением о своем "внутреннем духовном параличе", о богооставленности, об умалении Божественной благодати и о своем "безумном споре с Богом", сменяющемся "умным созерцанием Божества Христа"[394]. Говоря о своих различных состояниях, старец утешает Бальфура, пытается — небезуспешно — удержать его в лоне Церкви. В эти трудные для Бальфура моменты старец Софроний писал в письмах не просто "с любовью во Христе", но "с великой во Христе любовью"[395]. И в своем последнем письме старец пишет: "Я давно уверился, что Бог есть Любовь[396], что Он с ненасытимой жаждой ищет каждого из нас, что Он скучает по нам, что в Своей любви к нам Он не изменяется, сколько бы мы ни изменяли Ему, что Он всегда стремится нас засыпать благами"[397]. И далее старец Софроний заверяет Бальфура: движимый пастырской заботой о его спасении, он молится Богу, чтобы Тот даровал ему "счастье простой человеческой жизни", так чтобы в конце своей жизни он "достиг бы и сей последней, т. е. вечной Божественной любви"[398]. И старец пишет Бальфуру: "…я прошу Бога хранить тебя и дать тебе полноту и человеческой, и Божественной жизни"[399].

Чудесное вмешательство и покаяние

Пребывая в умном безмолвии, в единении и общении с Богом, старец, исполненный жертвенной любви ко всем людям, духовно преображал людей своею молитвою, если, конечно, они внутренне шли навстречу сему призванию. Привычным было для него молиться за все человечество. Он как-то написал поразительные слова, говорящие о том, что он был молитвенником за весь мир, священником вселенной. "Забота о "всех" делает неудобным служение отдельным лицам и заставляет как бы удаляться от них"[400].

Старец поведал Бальфуру, как однажды он молился за некую знакомую, у которой был рак на последней стадии, и "она была осуждена врачами на смерть". Она попросила старца помолиться, и он сделал это "с радостью в душе, но и со скорбью в сердце". Женщина была прикована болезнью к больничной кровати. Они "более двух часов" вместе молились, разговаривали, беседовали, он причастил ее пречистых Тайн. От молитвы старца, по действию Бога, женщина совершенно исцелилась. Однако ни она, ни ее супруг не пришли к покаянию, но продолжали вести мирскую жизнь, как до болезни. И, как пишет старец, "чудо произошло без всякого коренного изменения в их жизни духовной". Когда позже эта женщина заболела снова, тогда, пишет старец, "для меня также было уже невероятно тяжело снова просить Бога, потому что моя первая надежда была обманута: они не переродились, не возродились". Это уверило его, что молитва о больных, о чудесном исцелении возможна только при ""обещании" покаяться, т. е. в корне изменить всю жизнь, чтобы слава Божия нашла свое место в них, чтобы вся последующая жизнь их проходила уже в плане именно Божией славы"[401].

Так живет, поступает, проповедует, молится духовный наставник, отец-исихаст.

Общее впечатление

Читая эту книгу, я думал помечать для себя карандашом важное. В результате я подчеркнул почти весь текст книги, ибо каждая фраза важна и весьма ценна; ничего нельзя пропустить как не стоящее внимания или обдумывания.

От писем создается общее впечатление, что написал их великий аскет-исихаст, достигший высоких духовных состояний и богатый опытом, что позволило ему стать великим богословом и духовным отцом. Кто бы мог подумать, что старцу Софронию было около сорока лет, когда он писал эти письма!.. Вся книга проникнута православным богословием и православным опытом: так пишет и наставляет великий духовный отец, старец. Пережитое им сравнимо с опытами апостола Павла, святого Симеона Нового Богослова, святого Григория Паламы.

Одно из предложений, помеченных мною, как произведшее на меня особое впечатление, — исповедь Бальфура в предисловии к книге. В ней отражается и суммируется суть отношений между старцем Софронием и Бальфуром. Незадолго до смерти Бальфур признался: "Я, как неразумный ослик, думал угнаться за двумя могучими конями — Старцем Силуаном и отцом Софронием"[402]. Удивительны эти слова, как удивительны и досточтимы его самоосуждение и смирение, характеризующие "дух" его покаяния, которое он жил в свои последние годы; удивительно и величие святого Силуана и старца Софрония.

Я думаю, однако, что эта исповедь могла быть изложена иначе, если учесть духовное состояние Бальфура: "Я, могучий конь, думал следовать за двумя осликами". Я дерзаю писать это из-за убеждения, что бурная жизнь Бальфура, не исключено, обусловлена его самооценкой как человека, обладающего многими дарованиями, умственными способностями и знаниями рассудочного западного богословия. Строя карьеру, он был не в состоянии следовать двум смиренным монахам-афонцам в "духе" исихастской традиции, хотя и любил исихазм. Сравнивая "благородных" и образованных людей, которых он встретил в Афинах, с подвижниками Святой Горы, он, естественно, отдал предпочтение первым. Так, ощущение умственного "богатства" воспрепятствовало ему смиренно принять мудрые, искусные и богооткровенные советы святого Силуана и старца Софрония.

Бальфур был незаурядным человеком. Он обладал исключительными умственными способностями, о чем свидетельствуют его писания и то, как относился к нему старец Софроний. Он был человек "рассудочный и даже иногда слишком критически настроенный", по наблюдению старца Софрония. Как-то старец писал Бальфуру: "Трудно быть наставником и для простого, непытливого, доверчивого человека, но какой несравненно более тяжкий труд быть советником человека образованного, с высокоразвитым интеллектом"[403]. Потому старец был вынужден излагать свои взгляды на многие современные темы, как, например, современные философские и богословские течения, распространенные в Европе, о французском философе Огюсте Конте, о Шлейермахере, о Льве Толстом, о мистиках, теософах, неоплатониках, буддистах и т. д.[404] Бальфур стремился к достижению высоких духовных состояний; интересовал его вопрос, который он задал пустыннику Феодосию на Карулии: "Что нужно разуметь под понятием "сердце""; какое-то время его единым желанием было достичь истинной молитвы. Однако он ошибочно рассматривал вопросы духовной жизни со схоластических позиций, воображая и мудрствуя о них, так что старец Софроний ему написал: "Боюсь, что это все больше по догадкам ума Вашего, а не по благодатному просвещению происходит"[405]. И поскольку Бальфур жил таким образом, старец Софроний как бы сдерживал его: "Уже не является необходимым посещение Вас Божественною благодатию, так как Вы и без того научаетесь пониманию закона духовного, Божиего; остается только действовать согласно тому, чему научаетесь"[406].

Однако после горького опыта духовного падения он стал, через покаяние, воспринимать вещи по-другому: он был "неблагоразумным осленком", а два старца — "могучими конями". Наконец Бальфур совлекся своего рассудочного "богатства". Этому способствовал и старец Софроний: после падения Бальфура, в годы его безбожия, он молитвой и любовью сделал все, чтобы привести Бальфура к покаянию и в лоно православной традиции.

Наконец, эта книга отчетливо проводит черту различия между православным безмолвием и схоластикой. Православное безмолвие — это распятие ветхого человека и апофатический путь к катафатической встрече с Богом, тогда как схоластика — это жизнь без распятия, поскольку она опирается на рассудочный анализ, человеческую логику и иногда на воображение и фантазии.

В этом плане переписка между старцем Софронием и Бальфуром похожа на диалог между святым Григорием Паламой и Варлаамом в XIV веке. Действительно, существует большое сходство. Можно проследить, как вопросы православной веры в той или иной форме становятся актуальными в определенные исторические моменты жизни Церкви с разной остротой.

Старец Софроний в самом деле был великой выдающейся личностью, аскетом, исихастом и богословом, великим отцом Церкви нашего времени, занимающимся православным богословием, тем, кто истинно жил Православие, опираясь на истинное богословие. Но и Бальфур был незаурядной фигурой с выдающимися умственными способностями, высокими устремлениями: его не оставляла смертная память, ему было дано встретить святых людей. Хотя он и не мог воспарить за двумя духовными орлами в их совершенстве на пути ко Кресту и Воскресению, но все-таки конец своей жизни он прожил в глубоком покаянии.

Если преподобный Силуан и старец Софроний были распяты с Христом, то Бальфур был распят с разбойником одесную Христа, который сказал: "Помяни мя, Господи". Он искал любви Божией; и уповаем, что он достиг своего спасения. Бальфур долго жил, многое испытал, дойдя до безбожия, но не отверг Православной Церкви и в конце жизни, через послушание старцу, принес покаяние, искренность которого проявилась в том, что он, в послушание старцу Софронию, отвечал молчанием на возводимую на него жестокую клевету, безосновательно приписавшую ему весьма многое.

Как видно из переписки, любовь старца Софрония не оставляла Бальфура как до падения, так и после. К тому же старец писал ему в своем письме:

Обещаю Вам молиться за Вас до гроба, а если дарует такую благодать мне, окаянному, Господь, то и по смерти своей буду молиться за Вас, как за самую дорогую, родную мне душу[407].

Все сие свидетельствует как о великом достоинстве человека, который живет в умном безмолвии — он способен наставлять, со-распинаться, любить, искренне готов всегда помочь, — так и о ценности истинного покаяния, которое может распять и спасти человека.

Свидетельство

Профессор богословского факультета университета Аристотеля в Салониках, член-корреспондент Афинской академии господин Антониос-Эмилиос Тахиаос после прочтения предыдущего текста, опубликованного первоначально в газете митрополии "Экклизиастики паремваси" ("Церковное выступление"), прислал мне интересное письмо от 28.12.2004, в котором он пишет о Давиде-Димитрии Бальфуре и о старце Софронии.

Привожу его здесь для полноты образа Давида Бальфура.

"Преосвященнейший,

с великим, как всегда, интересом прочел я ноябрьский выпуск "Выступления", который я считаю одним из самых значительных и приличных церковных журналов…

… Двух людей, о которых вы говорите, преподобной жизни о. Софрония и Д. Бальфура знал и составитель этого письма. С о. Софронием мне посчастливилось познакомиться в 1954 году в пригороде Парижа, где он жил в старом замке, и я посещал его, ради духовной поддержки и "благочестивой беседы", что всегда было незабываемо. О Бальфуре, столь опороченном греческой "левой" (и не только!) прессой, я много слышал в 1952 году в бельгийском монастыре бенедиктинцев Chevetogne… Он был монахом в этом монастыре, который в конце 1920-х годов находился в Amay sur Meuse в Бельгии. Давид Бальфур учился в Риме и был блестящим литургистом. Прекрасно владея русским языком, он посетил монастырь Chevetogne, где активно занимались изучением литургического богатства Православной Церкви, конечно, не имея в виду перейти в Православие. Как результат погружения в православную литургическую жизнь, три знаменитых римо-католических монаха приняли Православие, Lev Gilet, David Balfour и Alexis van der Mensbrughe. Это событие привело в негодование Ватикан, который резко отреагировал и подверг наказанию игумена монастыря о. Lambert Beaudouin. Дальнейшая жизнь Бальфура известна: он прибыл на Афон, где жил как отшельник-аскет, и затем переехал в Афины. Хотя афонское подвижничество привлекало его, но такой образ жизни был не по силам обращенному в Православие и глубоко образованному в богословии западному клирику. Возможно, если бы он жил в общежительном монастыре, его дальнейшая жизнь могла быть другой. Следует учесть, каков был уровень образования святогорских отцов того времени: за исключением о. Софрония и о. Герасима Менагия из Швейцарии (он был химиком), невозможно было найти собеседника, сведущего в богословских вопросах. Бальфур, прибыв на Афон, не был готов к тому, чтобы монашествовать там. Его привел туда, видимо, безрассудный энтузиазм. Он не смог, как вы видите, последовать совету о. Силуана. К тому же нужно принять во внимание, насколько далеко находился в то время западный мир от греческого Православия.

С Давидом Бальфуром я познакомился за два года до его приезда в Салоники. Благодаря его контактам с приснопамятным Панайотисом Христу, выдающимся патрологом и профессором, и сотрудничеству с отделом Патриархии по исследованию святоотеческого наследия он неоднократно приезжал в наш город. Мы много раз вместе обедали и, когда я познакомился с ним лично и узнал события его прошлой жизни, стали вести очень интересные беседы. Пожалуй, этому способствовал и тот факт, что его предшественником на должности консула в Смирне был старый дипломат Charles Greig, супруг моей двоюродной сестры. Из наших продолжительных бесед я убедился, что Бальфур был настоящим богословом, обладал чистым богословским мышлением и глубоко духовными критериями в своем подходе к жизни. Он был верным чадом Православной Церкви, а не лицемером, просто, равнодушно и целенаправленно выполнявшим шпионские задания. Именно так толковались его действия теми, кто не имел никакого понятия о терзаниях его беспокойной и смятенной души, о грехе и покаянии. Ради выполнения своей миссии в Афинах завербованному разведчику вряд ли понадобилось бы годами изучать богословие в Риме, становиться сначала римо-католическим, затем православным монахом и священником, живя на обрывистых скалах Святой Горы, тогда как в салонах Колонаки и на приемах дипломатов в Афинах было предостаточно сведений, интересовавших специальную британскую службу. Для Бальфура 1941–1945 годы были периодом внутреннего смятения. Он сложил с себя монашеские обеты, поступил на службу в Британскую армию. Его последующий перевод в дипломатический корпус Великобритании вновь привел его к изолированности и переосмыслению своей жизни. Во время его службы в Смирне в качестве генерального консула он многое глубоко переосмыслил и постепенно вернулся к богословию и к православной духовной жизни, придерживаясь основных правил ее. Дерзнув коснуться глубоко личных сторон его жизни, я отважился вскользь упомянуть обвинения, выдвинутые против него в греческой прессе. Он ответил мне смело: "Зачем мне нужно было бы шпионить за королем Георгием II и давать ему советы, тогда как он жил с любовницей англичанкой?"

Заканчивая, хочу отметить: своим письмом я хочу не оправдать все, что сделал Бальфур, но просто сказать, что как мог бы ошибиться или ошибается любой из нас, так и он, как слабый человек, однажды ошибся. Однако он принес истинное покаяние и исповедание своих грехов, что очень важно и служит назиданием для других. Мы, люди, не вправе быть более строгими, чем принявший его Господь.

Антониос-Эмилиос Тахиаос"

Сведения профессора Тахиаоса интересны. Письменный диалог между старцем Софронием и Бальфуром исключительно важен во всех отношениях: прежде всего, в плане примера пастырского наставления, исходя из опыта безмолвия в Православии. Это жертвенное и спасительное служение. Наставник не просто делится своей идеологией и размышлениями, но приносит в жертву свою жизнь, чтобы смирением и любовью привести людей ко спасению. Об этом будет сказано ниже.

Автобиографические сведения

Во второй главе мы видели "духовные автобиографические" сведения о старце Софронии, которые содержатся в его книге "Видеть Бога как Он есть". Старец, разбирая различные вопросы духовной жизни, избегает чисто теоретического анализа и ссылается на реальные случаи из своей жизни, поистине удивительные и достопамятные.

Такие "духовные автобиографические" сведения содержатся и в его книге "Подвиг богопознания"…

Дав краткий анализ переписки и отметив наиболее важные моменты относительно личности Бальфура и его общения со старцем Софронием, мы перейдем к "духовным автобиографическим" сведениям о старце.

Переписка старца Софрония продолжалась с 1932 года по 1948-й, и два письма относятся к последующим годам, к 1962 году и 1970 году. Старец Софроний жил на Святой Горе с 1925 года, первое письмо к Бальфуру было написано только через семь лет после того, как он пришел в монастырь Святого Пантелеймона. Время переписки было периодом интенсивных духовных переживаний: старец сподобился богосозерцания, жил ад, вел брань с бесами. Тогда же старец познакомился и со святым Силуаном, который преставился в 1938 году. Еще десять лет после упокоения святого Силуана старец Софроний подвизался сначала на Карулии и затем в пещере Святой Троицы вблизи монастыря Преподобного Павла на Святой Горе.

Надо помнить, что описание своих духовных опытов по прошествии многих лет отличается от "живого" описания, когда человек делится переживаемым в тот момент опытом, ради укрепления другого в духовной брани. Действительно, каждый человек бывает откровенным в своей личной, сокрытой от публичного взора переписке с тем, кому он хочет оказать духовную поддержку.

В это время Бальфур подвизался принять православную веру, испытывая различные колебания и сомнения, и старец чувствовал нужду поддержать Бальфура. К этому побуждал его и святой Силуан. Потому старец Софроний и описывает свои собственные опыты. Позднее, когда Бальфур снял с себя духовный сан, старец в своих письмах убеждал его не оставлять веру во Христа.

Это введение необходимо, чтобы лучше понять изложение личного опыта в этой переписке. И несомненно, мы убедимся, как последующие писания старца носят печать пережитого им в те годы (что обсуждалось во второй главе); с другой стороны, мы увидим, насколько живо старец описывает опыт. Изложение опытов отражает самые моменты, когда они случались, — моменты духовной брани, подобно письмам с фронта, когда солдаты пишут родным в моменты передышек между боями. Письма чрезвычайно важны в плане подлинности, достоверности и истинности изложения опыта.

Рассмотрим некоторые пункты переписки, отражающие подвиг старца в богопознании и великую любовь к Бальфуру, желавшую видеть его идущим тем же путем с непоколебимой верой.

Причина писем

Святой Силуан посоветовал Бальфуру обратиться к старцу Софронию, так между ними возникла тесная связь[408].

В то время старец Софроний жил, погруженный в поток слез и океан милости Божией: ему открылся Бог как Свет, дав познать Свою любовь и человеколюбие. Однако в монастыре никто, кроме святого Силуана, не знал о духовном состоянии старца Софрония. Старец писал Бальфуру письма, поддерживая его в решении стать православным и укрепляя в новой вере.

Потому старец Софроний был искренен в своих письмах, открывая Бальфуру свое сердце, как книгу: они — сердечны и исполнены огня и света Божественной благодати. Он никак не предполагал, что их когда-нибудь опубликуют. Старец Софроний пишет:

Ваше обещание хранить все это в тайне (а я совершенно верю Вашему слову) дало мне, неразумному, решимость быть с Вами откровеннее, чем с кем бы то ни было другим, и это в надежде, что, быть может, окажу Вам хотя малую пользу на Вашем пути ко спасению, ко Христу[409].

Старец Софроний, признавая, что все вопросы духовной жизни уже затронуты святыми отцами, сомневается в полезности своих писем. К тому же он ощущает себя "совершенно неспособным или, если быть более точным, несведущим во всем этом"[410].

Смирение удерживает старца от наставлений Бальфуру, потому ради пользы Бальфура он излагает, что сам переживал в то время, и являет тем самым познание Бога, данное ему по Божественной благодати[411].

В своем письме старец пишет о своей нерешительности в изложении пережитых опытов из-за духовного риска: "Нельзя рассказывать другим что-либо о себе, доколе душа не утвердится совершенно в смирении, а сердце не сделается неудобоподвижным, если не совсем неподвижным, на гордость и тщеславие[412].

В другой раз старец Софроний пишет, как однажды он "пребывал в душевной борьбе" после написания письма. Его тогда посетили два помысла: один помысл говорил не посылать письма, другой — не позволял ему уничтожить письмо. Он оставил это Богу, испрашивая прощения у своего собеседника[413].

Верховной целью его было духовно помочь Бальфуру на пути в Православие и утвердить его в лоне Православной Церкви[414].

Имея в виду эту цель, он пишет с большой уверенностью: "Говорю Вам то, в чем уверен, что сам пережил; но хочу кончить ссылки на свой ничтожный опыт. Я знаю, что Вы не осуждали меня за это, но все-таки нелепо говорить о себе"[415].

Бальфур был единственным человеком, за исключением, конечно, святого Силуана, кто знал о духовных состояния старца Софрония, ибо старец ни с кем не делился тем, что происходило с ним тогда. В приложении к письму он пишет:

Никто на земле, кроме Вас, не знает обо мне. Поэтому и Вы не относитесь с неблагодарностью к моей любви[416].

Однако смирение и искренность старца ярко проявляются из одного отрывка. Он, помимо прочего, советует, как удержать дар Божий, которого сподобился Бальфур, и рекомендует ему скрыть это от постороннего взора. Ссылается он при этом на "духовно опытных людей", не открывая своего имени. Так, готовность пойти на духовный риск свидетельствует об истинности его опытов[417].

Православная Церковь

Старец, как уже было сказано, одно время искал Бога вне Церкви, увлекаясь мистицизмом Востока. Однако, как только он Духом Святым познал ипостасного Бога в Православной Церкви, он всю последующую жизнь проповедовал Церковь как "место" встречи человека с истинным Богом, как "место" богопознания. Отсюда богопознание, стяжанное старцем, глубоко церковно по своей природе. Потому в этой главе я привожу учение старца о Церкви.

Старец Софроний пишет в своем письме:

Я лично считаю необходимым быть очень осторожным. Я верую во Христа. Я верю Христу. Я связан любовью Христа. Я доверяю только Христу, Которого познал в Церкви. Когда-то искание "подлинного бытия" привело меня на Афон. Теперь я всеми силами души желаю уподобиться хоть в наималейшей мере Христу, потому что в Нем для меня заключена подлинная, вечная, Божественная жизнь; искать же я перестал[418].

Молясь, старец Софроний не искал "теперь какого-то непонятного, расплывчатого, безличного вечного бытия, какого-то "неведомого Бога", но Бога, Который в Церкви и Который привлекал его душу и все его существо". Он пишет:

… Христос, Которого мне дала Церковь. Ни единым средством, содействующим единению со Христом, не пренебрегаю. Но разве возможно где-либо вне Церкви найти большее богатство этих средств? В Церкви я имею Бога воплощенного, так что Бога мы едим и пьем, Богом, словом Его мы дышим. Именем Его, словом Его, властию Его мы совершаем таинства, и эти таинства не суть какие-то лишь символы, но воистину реальность. Это же так очевидно чрез весь опыт[419].

Старец Софроний не представлял жизни вне истинного Бога, познанного в Церкви — Теле Христовом[420].

Старец живет Православную Церковь как духовное богатство-сокровищницу и не может потерять "то положительное", что дает ему Церковь: таинства и богословие святых отцов. Для него отцы Церкви — родные: он не может оторвать себя от них. Он пишет поразительные слова:

Христианство не может быть бесцерковным — будем ли мы рассматривать Церковь как мистическое Тело Христа или как историческое явление — общество христиан… Что же дает мне Церковь? Таинства: крещение, покаяние, причащение, священство и прочее. Чрез Церковь я, в доступной мне мере, становлюсь наследником величайшей в истории человечества культуры. Чрез Церковь и в Церкви я чувствую постоянно самую живую связь со святыми Иоанном Богословом и Павлом и апостолами, со святителями Афанасием, Василием и другими отцами, с преподобными Антонием и Сисоем, с Макарием и Исааком, с Максимом и Симеоном Новым Богословом, со святителем Григорием Паламою, преподобным Серафимом Саровским. Они — мои, родные. Но я воспринял их в церковном ряду. Вне Церкви — связь с ними ослабляется. Пусть в меньшей мере, но я живу единою с ними жизнию. Чрез Церковь в моем сознании я ношу образ Христа, распятого по безмерной любви за наши грехи, — образ, который постоянно кротко, но сильно влечет к себе душу! И вот все это дает мне силу терпеть многое уродливое и извращенное, что

мы постоянно встречаем в церковной среде[421].

"Одна-единая" Церковь обладает истиной и полнотой благодати Божией:

Выраженное на Вселенских соборах в окончательной форме учение Церкви не может быть подвергнуто никаким изменениям, всякая дальнейшая работа ученая должна обязательно согласоваться с тем, что уже дано в божественном откровении и учении Церкви Соборной Вселенской. Так же и в отношении благодати; полноту благодати может иметь только одна-единая Церковь"[422].

Церковь, по свидетельству старца Софрония, не есть "прошлое", поскольку и в наше время есть аскеты, по своему опыту сравнимые с древними святыми. Так и сам старец был причастником опыта апостолов, сподобившихся сошествия Святого Духа, и наследия отцов. Поэтому он готов признать, что "даже в наше время есть люди, которые по благодати Святого Духа равны древним великим святым"[423].

Силу Церкви он познал не из книг и писаний, но из собственного опыта, из явления ему Божественной благодати в моменты богосозерцания, из молитвы и Божественной литургии… В момент свершения Божественной литургии он ощущал живую связь с Богом:

Я счел бы великою радостию и милостию Божиею послужить Вам при совершении Литургии, особенно в тот момент, когда диакон говорит: "Благослови, Владыко, святый Хлеб", и иерей: "И сотвори убо Хлеб сей честное тело Христа Твоего"… В этот момент огненная благодать сходит и касается сердца, а иногда с великою силою обновляет всего человека[424].

Экклесиология старца Софрония, прошедшая через очистительное действие богооткровенных созерцаний, отличается особой ясностью. Исповедание веры старца Софрония сводится к отрицанию "христианства" без догмы, Церкви и аскезы. Это прекрасно видно из его письма:

Трех вещей я не понимаю:

1) адогматической веры;

2) бесцерковного христианства;

3) безаскетического христианства.

И сии три: Церковь, догмат и аскетика (т. е. христианский подвиг) — для меня единая жизнь[425].

Чистота веры старца Софрония исходит из опыта богосозерцания. И это имеет большое значение. Речь идет об "опытной экклесиологии".

Особенно впечатляет сказанное Бальфуру об отношении к епископу: старец Софроний наставляет его проявлять тактичность и, прежде всего, почтение к достоинству сана архиерея. В этом проявляется "церковное сознание" старца:

Если же владыка митрополит Вас поставит начальником, то не противьтесь ему. Самое большее, что разрешается в таком случае, это сказать приблизительно так: "Владыко святый, Ваше благословение и воля — для меня благословение и воля Божия, и я совершенно не дерзаю противиться Вам, но, вполне сознавая свою немощь и неопытность, должен сказать Вам прежде, что послушание, которое Вы хотите возложить на меня, превышает мои силы".

В других случаях, т. е. когда Вам поручают дело по Вашим силам, скажите, только с поклоном: "Благословите", — и все. Не говорите "я не достоин" или другое что, не отказывайтесь, если и не нравится, не радуйтесь слишком, если по душе[426].

Богоявление — Божественная благодать

По богодухновенному учению Церкви, Бог обладает сущностью и энергией. И тогда как сущность Божия несообщима человеку, Его энергия — сообщима. Энергия Божия, как учит святой Григорий Палама, "природотворящая, живо-творящая, мудро-творящая и боготворящая". Так, вся тварь, соответственно, причащается энергии Божией, однако только святые и ангелы участвуют в Его боготворящей энергии.

Энергия Божия называется "благодатью" Божией, поскольку она "дается" нам от Бога. Она не является нашим свойством. Бог "творит" обожение, тогда как человек "претерпевает" его. И поскольку благодать Божия божественна, то и благодать-энергия называется нетварной, потому что она не сотворена, существует прежде всех век вместе с Богом. Человек, в процессе обожения, претерпевает очистительное, просвещающее и обоживающее действие Божие и называется "обоженным".

Старец Софроний в своих письмах к Бальфуру затрагивает тему Божественной благодати, ибо в тот момент, как никогда, он был целиком охвачен ее действием.

Божественная благодать — это дар Божий, мы не можем сами стяжать ее нашими усилиями. Это спасительная энергия Божия приходит к человеку вне всяких ожиданий. Человек в таком состоянии осознает, что приобщается дару, извне приходящему, не человеческому. Дар сей — иного происхождения: Божественного. Старец пишет: "Опыт же показывает, что благодать приходит к нам в то время более, когда мы ее не ждем, почитаем себя недостойными ее и даже самого спасения"[427].

Старец Софроний очень детально и откровенно описывает, как благодать Божия приходит в душу, которая исстрадалась, утешая ее и укрепляя. На личном опыте он познал, насколько воля, свобода и страсти человека, пребывавшего много лет во тьме в падшем состоянии, противятся Божественной благодати, которая, однако, терпеливо, с уважением к свободе человека все-таки действует в человеке. Божественная благодать ведет к покаянию и исправляет последствия отступлений его свободной воли, но и сам человек со-действует спасению. В этом отношении важен отрывок из письма старца Софрония:

… крайним напряжением воли прихожу к себе в комнату и тогда почти падаю на землю в изнеможении от тоски и уныния, готовый землю скрести ногтями. От боли сердечной готов плакать, да и плакал. И только молитва спасала и водворяла мир в сердце. Зато такой мир, которого раньше и не подозревал возможным, какой на сердце мое не приходил дотоле[428].

Старец в таких случаях говорит, что "молитва становилась как огонь".

Старца Софрония многажды посещала Божественная благодать. Он познал не из чтения книг, но из личного опыта различные ее действия: "различны действия ее в каждом человеке, в зависимости от душевного устроения, умственного склада человека. В иных она проявляется бурно, в иных, наоборот, очень тонко и деликатно; в иных постепенно восходит от меньшего к большему, в некоторых же сразу проявляется с великою силою, а после как бы оставляет"[429].

Внутри человека происходит много изменений — умалений и возрастаний Божественной благодати, и человек опытно познает состояния, когда благодать Божия действует внутри него и когда промыслительно покидает его. Естественно, человек в таком состоянии может различать действия нетварной благодати Божией и своих природных дарований, ибо так называемые природно-онтологические дарования присущи потенциально, тогда как Божественная благодать приходит и уходит. Это хорошо известно тому, кто вкусил этого дара. Старец пишет: "Нам нужно знать, когда мы с Богом и когда удаляемся от Него; нужно знать, что нам делать на всяк день, чтобы пребывать в Боге, приближаться к Нему"[430].

Старец познал не только приход и уход Божественной благодати в своей душе, но видел, как она действует и в других. Это познание родилось не из его природной одаренности или знания психологии, но из личного опыта Божественной благодати и ее действий. Из писем к Бальфуру очевидной становится его способность отличать тварные энергии от нетварных, диавольские действия от действий Божественной благодати. Являясь основой истинного богословия, дар рассуждения свидетельствует о богатом опыте в боговидении и живом познании: такой человек может по-православному наставлять других. Зная, когда действует враг и когда Бог, когда помысел приходит от диавола и когда от Бога, такой человек способен духовно исцелять людей. Старец мог различать эти действия у Бальфура и писал об этом в своих письмах.

Различая сии состояния, старец предпочитает не анализировать то, как это происходит, наставляя и Бальфура избегать подобного самоанализа. Согласно старцу, надо считать себя "недостойным благодати"[431].

Однако старец познал не только приход и умаление Божественной благодати, но и интенсивность, с которой Божественная благодать может посещать человека. Действительно, Божественная благодать вначале действует с меньшей силой, едва ощутимо и "человеколюбно", хотя для человека с омраченным умом она может показаться великой. Впоследствии ее действие усиливается и вырывает человека из пределов мира, восхищая его к созерцанию Бога. Потому старец Софроний, описывая разнообразные состояния своей внутренней жизни, говорит: "Иногда любовь к Богу отрывает от мира, хочу забыть мир в умном созерцании Божества Христова"[432].

В своем письме к Бальфуру, написанном в дни Пасхи 1935 года, после десяти лет жизни на Афоне, старец говорит об образе вечной Пасхи как праздника и об "утре невечернего дня", т. е. "вечности", которые он жил в те дни. И он замечает с обезоруживающей искренностью:

Знаю одного человека в Париже, который с Великой субботы до третьего дня Пасхи, в течение трех дней, был в состоянии видения, которое в образах нашего земного бытия он находил возможным выразить только словами, что он видел "утро невечернего дня". "Утро" — потому что свет был необычайно нежный, тонкий, "тихий", как бы голубой. Невечерний же день — вечность[433].

Это старец Софроний пережил еще в Париже, до Афона, и описал во второй главе и в книге "Видеть Бога как Он есть". Поражает, что старец Софроний впервые излагает свой парижский опыт Бальфуру в их личной переписке по прошествии многих лет. Впоследствии же хранит сию тайну в своем сердце, чтобы открыться в книгах только через пятьдесят лет, на исходе жизни. Спрашивается, как старец Софроний сохранил в тайне такой дар, храня о нем молчание даже с самыми близкими людьми? Сие есть свидетельство подлинности его опыта.

В другом письме, написанном Бальфуру тремя годами раньше, в декабре 1932 года, старец Софроний очень конкретен и откровенен. Поддерживая и укрепляя Бальфура в духовной жизни внутри Православной Церкви, он делится своим опытом боговидения. В этом письме старец пишет о "дивной благодати", и, как видно из письма, речь идет о созерцании Бога и видении нетварного света.

Вначале старец Софроний рассказывает о двух случаях богоявления, когда он находился в Париже: "Помню, дважды меня (в Париже) посещала благодать дивная; но я не разумевал сначала, что это благодать". Прочитав же гимны святого Симеона Нового Богослова, он узнал в описании происшедшее с ним самим. Однако, как только он осознал, что созерцал нетварный свет, благодать Божия его уже не посещала более. Затем старец пишет о своем афонском богосозерцании, которого опять же он позже лишился из-за попытки логического его осмысления в разговоре с отцом Ювеналием. Старец пишет:

Надо сказать, что созерцание сие столь приятно для ума (и души), что когда, после молитвы, душа снова вспоминает о необходимости вернуться в этот мир и видеть свет вещественного солнца, то со скорбию принимает эту необходимость. Ей хотелось бы постоянно пребывать в созерцании умного невещественного света. Входит в это созерцание душа так постепенно, что сначала (так было со мной) не разумевал я происходящего; а когда шуйца моя увидела, что творит со мною десница Божия, то прекратилось видение. И подобных случаев со мной было несколько[434].

Через созерцание старец приобрел живое богопознание, отличное от того, что приобретается из различных книг. По учению святых отцов, боговидение есть обожение человека, обожение есть единение и общение человека с Богом, и единение сие сообщает познание Бога, превосходящее категории человеческого знания. Такое познание делает боговидца истинным богословом в Церкви. Старец откровенно пишет:

Душа моя познала Бога, что Он есть Любовь[435], и Любовь неизреченная, несказанная, неизъяснимая, ненасытная, безграничная, чистейшая, святейшая, недомыслимая по совершенству, сладчайшая, крепкая, вечная, и что еще сказать? Бог есть Свет, в Котором пет ни единой тьмы[436] (или пятна, или порока)[437].

Старец Софроний пишет: "Я давно уверился, что Бог есть Любовь, что Он с ненасытимой жаждой ищет каждого из нас, что Он скучает по нам, что в Своей любви к нам Он не изменяется, сколько бы мы ни изменяли Ему, что Он всегда стремится нас засыпать благами"[438].

С богопознанием старцу Софронию открылись новые духовные горизонты, он осознал истинные масштабы трагедии — неведения истинного Бога человеками. Ничто из людских трагедий не удручало его до таких пределов, как сие неведение. Он пишет: "При этом самым трагическим мне представляется не то, что люди вообще много страдают, а то, что умирают, не познав Бога"[439].

Богопознание через видение Божественного света, истинного Бога, не есть теоретическое: оно преображает все существо человека и воспламеняет его вожделение к глубочайшему непрестанному богообщению. Так человек живет вечность…[440]

Старец Софроний пишет, что человек, познавший Бога, молится "с неутолимым плачем" за друзей, врагов и за всякое творение. Он желает потерять даже свою душу ради спасения других. Тогда "сердце, уязвленное любовью Божественною, иногда болит так, как бы его пронзил кто раскаленным мечом, но болезнь эта сладкая непередаваемо. От сладости любви Божией человек может забывать весь мир"[441].

Испытав божественную жизнь, сердце старца "горело", жаждало жить со святыми. Он пишет: "Правду скажу Вам, что когда у меня загорелось сердце, то томился я жаждою жить там, где вокруг святые, потому что благочестивое чувство страха делает для человека мучительным быть свидетелем нечестивой жизни (посмотрите, что говорит апостол: "…ибо сей праведник [Лот. — Ред.], живя между ними [содомлянами. — Ред.], ежедневно мучился в праведной душе, видя и слыша дела беззаконные"[442])"[443].

После созерцания Христа как истинного Бога и стяжания богопознания старец признает, что более не искал Бога, но стремился уподобиться Христу, Которого познал лично в духе, и усвоиться Ему. Какая эта великая богословская истина! Он не искал "какого-то непонятного, расплывчатого, безличного вечного бытия, какого-то "неведомого Бога""; но Христа, чтобы "Ему уподобиться и усвоиться"[444].

Однако старец — великий опытный богослов; и свидетельство неложности, которой отмечено его богословие, — ясное осознание риска, связанного с созерцанием нетварного света. Подвижнику не свойственна необузданная восторженность или наивность в восприятии сей великой и "дивной благодати": он осознает опасность — впасть в прелесть или тщеславие, сподобившись столь великих даров[445].

О неложном характере его богословия говорит тот факт, что, удостоившись от Бога такого великого и редкого дара — видеть нетварный свет, который есть Царство Божие, пища небесная, причастие Богу, — старец ясно осознает: человек не должен "стремиться к видениям, созерцанию, достижениям чего-то высшего", но должен нисходить умом во ад; жить глубочайшее покаяние и плач по Богу, очищающий сердце от страстей и освобождающий ум от всякого заблуждения и мечтания; осознавать свою нищету и чувствовать себя достойным осуждения[446].

Из истории всей его жизни очевидно, что, сподобившись великого дара от Бога, старец хранил о нем молчание. В этом — подлинный пример отношения к великому дарованию — видеть Бога в нетварном свете. Этот дар есть вершина духовной жизни, и невозможно донести его людям, живущим, подобно идолопоклонникам, своими страстями. Они обращаются против всякого, кто возвещает им истину, как отнеслись они к пророкам и апостолам, принявшим мученическую кончину. Из написанного старцем видно, что его можно причислить к чину боговидцев, пророков и апостолов[447].

Старец Софроний описывает свои опыты боговидения Бальфуру с верой в его духовное мужество и ради собственного смирения[448].

Богооставленностъ

Длительное богообщение — нелегко. Христос сказал: "Дух бодр, плоть же немощна"[449]. Человек испытывает посещения и умаления Божественной благодати — богооставленность, когда он познает состояние Христа на кресте, воззвавшего: "Боже мой, Боже мой! Для чего Ты меня оставил?"[450]. Конечно, Бог Отец не оставлял Христа, когда Тот был на кресте: Своими словами Христос описал и выразил нашу богооставленность. Святой Григорий Богослов пишет:

Ибо не Сам Он оставлен или Отцом, или собственным Божеством… но (как говорил уже я) в лице Своем изображает нас. Мы были прежде оставлены и презренны, а ныне восприняты и спасены страданиями Бесстрастного[451].

Старец Софроний, созерцая нетварный свет, одновременно жил и свойственную нашему естеству боль в моменты отъятия Божественной благодати — боль богооставленности. В писаниях старца не раз встречается описание боли, сопутствующей сему явлению. Когда человек познал Бога в Духе, исполнившем все его существо, он затем страдает, когда не ощущает Его присутствия, испытывая неутолимую жажду пережить сей опыт вновь. Старец Софроний пишет:

Периоды отчаяния сменялись периодами чувства Божией любви. Чередование волн мрака и света — удел, как ты знаешь, монаха. Душа иногда болезненно ищет Бога, иногда сильно и сладко влечется ко Христу, любит Христа, чувствует Его в себе, а потом снова отступает этот свет, и душа остается во мраке[452].

Старец Софроний с искренностью и простотой описывает страшное состояние богооставленности, доходившее до "безумия", когда он уподоблялся Иову из Ветхого Завета:

Сам Он, непонуждаемый Господь, если пожелает, может прийти к нам. Я зову Его то плачем, то ропотом на мрак и нищету жизни моей, то молитвою, то молчанием, то воплями… — но Он не слушает меня. И я устал.

Со мной произошла страшная перемена. Свет, Божественная благодать далеко отступили от меня. Я понес ничем не вознаградимую потерю, и в этом неистощающийся источник моих страданий, которые снова достигли силы, превышающей меру сил моих; и душа и тело в болезни. От великой скорби я, как Иов, бываю иногда неистов.

Прошу Вас — молитесь за меня[453].

В жизни его произошло то же, что и с великими отцами Церкви — боговидцами — по созерцании нетварного света. Из писем старца видно, его богооставленность есть отражение опыта святого Серафима Саровского и монахов в "темнице", описанной в "Лествице" Иоанна Лествичника[454].

Такое состояние приводит к духовному параличу, и аскет переживает трагедию человечества, утерявшего рай, который прежде знало оно через Адама[455].

Впоследствии он соотносил это состояние с состоянием Христа на кресте, распятом на Голгофе за "прародителя Адама". Старец Софроний пишет:

Иногда любовь к Богу отрывает от мира, хочу забыть мир в умном созерцании Божества Христова, а иногда любовь к человеку — страдание с ним — толкает на безумный спор с Богом…

Христос, распятый по любви к миру за грехи мира, — моя последняя любовь, последнее восхождение ума моего, последнее дерзание сердца моего, мой единственный истинный Бог[456].

Во второй главе уже говорилось о споре старца с Богом до того, как Бог явил Себя. Однако, как ни парадоксально, спор с Богом продолжается в периоды богооставленности, хотя и принимает несколько иную форму…

Эта борьба у меня по временам принимает характер борьбы с самим Богом (при всем сознании моего последнего ничтожества). Иногда я молюсь с кротким плачем, а часто, как безумный, спорю, настаиваю, требую, "ругаюсь", почти "богохульствую". Но при всем богоборческом характере моей жизни я люблю Бога до последней глубины моего существа и Ему отдаю последний суд, потому что Он располагает бесконечными возможностями за пределами этого мира. Любовь к миру, к человеку меня толкает на войну с Богом.

Этому духу борьбы с Богом я предоставляю действовать в душе свободно и наблюдаю, как он, достигнув некоторой непоколебимой стены, падает, разбившись, и тогда убеждаюсь, что еще глубже люблю я Бога. С Богом я "спорю", "ругаюсь", Бога "дерзко оскорбляю" в борьбе за судьбы людей, но, в конечном итоге, каковы бы ни были судьбы всего человечества, всего мира, всей твари, Бога я люблю единственной подлинной вечной любовью.

Тысячи раз в душе моей происходила сильная борьба, но всегда побеждала любовь Христова[457].

Одно из выражений из переписки старца, имеющих особое значение, отражает состояние умаления Божественной благодати. Он пишет: "Я, окаянный, теперь все потерял и живу, как бессловесная скотина"[458].

Духовная борьба

Восхождение человека к Богу составляет единую и последнюю цель нашего бытия. Человек возводится от потенциального "образа" к реализованному "подобию". Непременным условием же этого восхождения является великий подвиг, прежде всего в борьбе своего "я", растленного отпадением от Бога. Посему нам предлежит великая брань преобразить наше внутреннее состояние и достичь единения с Богом.

Старец Софроний по своему опыту знает, что "труден наш путь, но вместе и блаженный, и радостный"[459]. Путь ко спасению — узкий и скорбный, человеку "нельзя распускаться" и "шутить не приходится" на пути ко спасению[460]. Имея самое серьезное отношение к вопросу спасения, он был готов пойти на какие бы то ни было жертвы ради этого[461]. И затем старец Софроний пишет, что "наша жизнь — крест" Христов, "ничего, кроме креста, мы не проповедуем"[462].

Старец Софроний приводит такой пример: в Первую мировую войну солдатам давали приказ идти только вперед, а в случае отступления их расстреливали. Старец пишет: "У нас, монахов, положение, подобное этому. Наше спасение во всех смыслах только впереди"[463].

Из писем старца Софрония видно не только его предрасположение идти по пути спасения, но и целостное знание сего пути. В одном из своих писем лаконично и ясно он характеризует сей путь. Благодать Божия восхищает человека "к неизреченному свету", показывая вечность, и затем "оставляет его на подвиг". Человек "начинает созерцать великую трагедию падения", и прежде всего "в нашем же сердце", и "все силы сосредоточиваются на сообразовании внутренней жизни сердца с познанным законом, и тут начинается крестный путь"[464].

Конечно, этот процесс течет не произвольно, но в особом порядке, общем для каждого, хотя есть и исключения, ибо есть достигшие совершенства, есть и новички, до конца жизни нуждающиеся в наставлении. Письмо свидетельствует о мастерстве старца как духовного наставника, хотя он тогда был еще монахом и не нес духовнического служения[465].

Человеку не всегда легко. Старец много раз говорил о возникающих трудностях и об усталости, которую он чувствовал. В своем письме он пишет: "И я устал"[466].

В другом письме старец Софроний говорит об усталости от разнообразных подвигов: "Последний месяц от постоянного переутомления я дошел до болезненного истощания и много страдал из-за этого"[467].

Бальфур, будучи свидетелем подвига старца, уговаривает его отдохнуть. Однако старец ему отвечает: "Вы предлагаете мне "немного отдыхать", а я еще боюсь предаться этому отдыху"[468]. Более того, старец и Бальфура вдохновляет на подвиг. Он пишет ему и о необходимости использовать жесткую постель, это показывает, что и сам старец так подвизался[469].

Важно в монашеской жизни, как он считал, иметь наличие духовного отца для исповеди. В своем письме, чтобы научить исповедоваться, он приводит случай из своей жизни:

Жертва же Богу дух сокрушен[470]. Помню, когда я впервые с истинным сокрушением о своих грехах пошел на исповедь, что со мной произошло. Вся прожитая мною жизнь встала предо мной как сплошная неправда. Придя к священнику, я от скорби, от слез, от сердечной болезни ничего не мог говорить, а только плакал, и поверьте, прежде чем я начал говорить о своих грехах, Сам Господь "вышел мне навстречу и пал мне на шею и лобызал меня", и мил Ему был я, и не дожидался Он от меня, когда скажу "прости".

И старец добавляет с простотой: "Я Вам верю и по любви к Вам не могу скрывать того, что скрываю от других"[471].

В другой раз старец Софроний, чтобы помочь Бальфуру, пишет о нападении бесов и рассказывает о своей исповеди духовному отцу. Он пишет:

Так бывало и со мною. Приду к духовнику сказать, что бесы докучают по ночам, замучили меня… духовник скажет: "Ничего, потерпи; это пройдет, это тебе за гордость Господь попускает или за осуждение, за неприязнь к кому-либо". И я верю и ухожу. Через некоторое время, когда опять замучаюсь, говорю, что не только не лучше, но даже еще хуже досаждают мне бесы. "Ничего, терпи, предайся воле Божией; смирись, и не будешь мучиться. Ничего, теперь так не будет; иди с миром". Иногда прочитает разрешительную молитву или другое какое-либо наставление даст. После два-три дня иногда спокойнее проходят, а потом снова та же мука, и так годами[472].

И далее старец Софроний открывает, как чрез доверие к духовному отцу и терпение мы приобретаем мужество. Он высоко ценил скорби и брань против бесов[473].

Очень важно иметь духовного наставника. Старец Софроний обрел такого руководителя в лице святого Силуана, который давал наставления и которого он слушался "до крайнего отречения от всего своего", ему "приходилось зарывать себя в землю, смиряться, быть может, до нелепости"[474].

Так, старец Софроний наставляет и Бальфура и дает ему советы, исходя из собственного опыта. С одной стороны, он пишет, что "многие, прожив в монастыре по сорок и более лет, не находили себе даже друга — духовного. Теперь старчество — редкость великая". С другой стороны, старец Софроний наставляет Бальфура, как вести себя с духовником, если найдет такового. Нужно будет доверять ему, подчиняться, "относиться к нему с преданностью, любовью, без восторженности, просто. Руководимый должен быть прост, доверчив, послушлив, непытлив"[475].

Также старец Софроний говорит и о том, как следует реагировать на слова духовного отца, открывая, как он сам вел себя со святым Силуаном[476].

Для старца заповеди Божий всегда были выражением воли Божией, ибо спасение — в хранении заповедей Христовых: "Воля Божия нередко ведет на Голгофу. Кто это сознает, кто сам ходил этим путем, тот вряд ли решится быть настойчивым и повелительным"[477].

Старец был великим подвижником. Он всеми силами подвизался сохранить заповедь Христову и так причаститься благодати Святого Духа, не ожидая воздаяния по заслугам[478].

Другим важным пунктом духовной борьбы является молитва. Старец обладал большим опытом молитвы и особенно умной сердечной молитвы. Ибо чистая молитва для человека есть преддверие созерцания Бога.

Когда Бальфур написал старцу Софронию о молитве, старец, как учитель молитвы, ему ответил: "Внимательно прочитав все написанное Вами о молитве, мы (со святым Силуаном) увидели, что Вы еще не имеете понятия об умной молитве"[479]. И зная, что Бальфур смешивал медитацию и молитву, старец тактично наставляет: "Когда Вы ходите по лесу и размышляете, то берегитесь от мечтательности. Хорошо тогда читать устами Иисусову молитву и думать о Боге. Хорошо и тогда, и в другое время изучать душу свою, наблюдая за нею"[480].

Поскольку Бальфур в своем письме снова говорит о молитве, совершаемой католиками, старец Софроний в одном из (недатированных) писем пишет:

Католики называют умной молитвою мысленные обращения к Богу без выражения их προφορικῶς — словом, [а] также размышления о Боге и божественном. Мы же под умною молитвою разумеем стояние ума в сердце пред Богом, могущее сопровождаться чувством благодарности, славословия или страха — прошения, покаяния. Но всякие размышления, умствования ума оставляются, а ум стоит вниманием в сердце и следит за его состоянием, за тем, что в нем делается; видит при этом подступающего врага и острым мечом или как пламенем отражает их именем Господа Иисуса[481].

Итак, чистая умная молитва является неделимым единением ума и сердца во Святом Духе[482].

Истинно молящийся сосредотачивает свой ум в сердце. Старец Софроний пишет очень откровенно:

Стоять умом в сердце — это значит внимание ума сосредоточить в том месте (физического пространства), где находится наше сердце (плотяное, то, что бьется в груди у нас). Рисовать при этом какой бы то ни было образ не должно и самого сердца воображать не должно; а стоять обнаженным (от всякой посторонней мысли) умом, чисто помышляя (безвидно, безобразно) о Боге, и призывать Божественное имя Господа нашего Иисуса Христа, Сына Божия. Что при этом произойдет — Вы увидите, и тогда можно будет и говорить о том; и это одно. Другое совсем — предаваться мечтательности, этого действительно надо избегать.

Излишним мне представляется и Ваше искание метафизических понятий о сердце[483].

Из отрывка очевидно, насколько глубоко старец Софроний знал метод исихастов и умную молитву. Однако он идет дальше в своем учении: единение ума и сердца происходит по благодати Божией, а не при помощи психосоматических методов, являющихся вспомогательными и не могущих способствовать достижению данной цели. Старец Софроний пишет, что дар смертной памяти учит чистой молитве и возводит к ней. Искренно и просто он говорит, как действие благодати смертной памяти "продолжалось в течение десяти лет, постепенно усиливаясь", так что он "доходил почти до совершенного исступления"[484].

Весь мир переменился странным изменением — и время, и вечность. Так старец стяжал бесстрастие и любовь ко всему творению. Впоследствии он писал:

Смертная память научает истинной молитве. Помню, лягу спать, наплакавшись, намолившись до изнеможения, да так, что слова исходят из уст, как пламя, а едва забудусь сном, душа одна становилась на молитву на всю ночь, покамест тело лежит на одре; по действию смертной памяти душа не могла оторваться от молитвы[485].

Из писем старца Софрония видно, что он продолжал молиться с надеждой на Бога даже тогда, когда в сердце, изболевшемся от плача, не было любви Божией. Эта тайна духовной жизни представляет особый интерес[486].

Старец был великим подвижником, молитвенником, что видно из его письма: "Об этом со многим трудом, со скорбию, иногда с горькими слезами дерзал я, окаянный, умолять благость Божию и день и ночь"[487].

Умная молитва, если совершается согласно духовному преданию, единит всего человека. Старец очень выразительно описывает это состояние:

Когда, при сознании своего крайнего недостоинства, я все же молюсь Ему, то от напряжения этой молитвы собирается воедино все мое существо, т. е. и душа и тело, т. е. ум, сердце и все члены тела, даже кости, — все от напряжения как бы оцепеневает, изменяется дыхание. Так сильно и неудержимо влечет к Себе Христос душу, всего человека[488].

С поразительным знанием, из личного опыта, он в учении своем проводит различение между деятельностью ума и деятельностью сердца, где действует благодать Божия через непрестанную молитву. Через действие ума познается чувственный мир, а чрез действие сердца — духовный[489].

Последствия такой умной молитвы многочисленны и разнообразны. Старец пишет, что благодаря молитве достигается единение естества нашего, рассеченного грехопадением[490].

Также чрез умную молитву старец Софроний мог чувствовать состояние того, за кого молился. Он говорит о матери Бальфура: "Когда впервые я за нее молился, то заболело мое сердце"[491]. То же самое он пишет и в другом письме: "О Вашей маме. Часто молюсь за нее; не знаю я совершенно, какую душевную борьбу и какие скорби она переживает, но знаю (по молитве), что она действительно страдает. Хочется за нее молиться"[492]. Также и в приложении к другому письму старец пишет: "Когда я молюсь за Вашу маму (больше, чем за Вашу сестру), то скорбит душа моя в этой молитве, и я не вижу исхода в этом деле. Мне все кажется, что у нее есть любовь к Богу, но эта любовь слабее влияния на нее века сего"[493].

Старец Софроний через молитву чувствовал боль и за сестру Бальфура: "Ваша сестра дальше от нас по духу, и молюсь за нее только потому, что умом помню о ней; брат же Ваш, иже в Китае, далек от нас не только телесно"[494].

Старец Софроний через молитву чувствовал состояние души человека, как, например, самого Бальфура. Однако он не всегда доверяет этому чувству, что говорит о подлинности его опыта[495].

Вообще старец очень любил молиться за всякого человека, кто испытывал трудности: "Как обычно, любит душа молиться за всякого, кто скорбит"[496].

Его молитва обнимала весь мир, особенно во время Второй мировой войны, когда он подвизался в Афонской пустыне: "В своем отчаянии за эти годы, как безумный, бесстыдно и дерзко, иногда с болезнию, доводящей меня почти до смерти, и я умоляю Бога дать миру мир"[497].

Несомненно, молитве сопутствует глубокое покаяние и плач. И наоборот, чувство духовной нищеты и плач являются выражением чистой молитвы. Стяжание напряженного покаяния он считал отличительной чертой всякого православного христианина:

Умываются христиане не иным чем, как плачем. Поверьте, дорогой батюшка отец Давид, хотя я и невежда, что путь к созерцанию и любви Божественной есть только один: покаяние (оно состоит в страхе Божием, раскаянии во грехах и посильном стремлении не оскорблять Бога повторением грехов, в которых каемся); опять скажу: "Бога бойся и заповеди Его храни".

Покаяние должно быть началом нашей духовной жизни; оно красной нитью должно проходить чрез всю нашу жизнь до гроба. А если Богу угодно будет восхитить человека к созерцанию, то это всецело дело Его усмотрения и благоволения к кающемуся…

Теперь очень часто говорят о богосыновстве, но мало говорят о пути к нему. А путь этот — покаяние[498].

Это не есть теоретические учения, но личный опыт старца Софрония, как видно из письма:

Я хожу среди людей и бываю весел на вид, но душа моя скорбит тяжко; хотел бы плакать, упав на землю лицом, и не вставать до дня освобождения, или Судного, но изнемогаю от плача скоро. Сколько раз так плакал, что казалось — утроба моя, сгорая, истекает в слезах[499].

Получив великий дар от Бога, старец Софроний сумел избежать самопревозношения. Он пишет: "А обращаться вниманием на рассматривание себя извне, на тщеславное самолюбование совсем не должно"[500].

Старец Софроний, опираясь на жизнь и учение Старца Силуана "держи свой ум во аде, и не отчаивайся" как богооткровенную истину, говорит о своем переживании ада[501]. В другом письме старец пишет, что "он знает одного человека" — подразумевается он сам, — кто созерцал адскую бездну, висел над ней и "даже как бы погружался в нее", но рука Божия извлекала его оттуда. Его душа переживала "ужас" — некое страшное состояние плача, исцеляющего страсти и поучающего истинной молитве:

Время для нее только как бы ниточка, за которую она привязана, и покамест [душа] висит над бездною, а кругом себя видит она бесконечность, но [к тому же] еще [и] погибельную — ад, где нет конца страданиям. Пребывая в такой беде, душа научается настоящей молитве[502].

Искушения

Старец Софроний сподобился от Бога редких откровений: он познал состояние ада, глубочайший плач, созерцание нетварного света и неоднократные посещения Божественной благодати. Естественно, где богатство богооткровений, там и множество искушений.

Этот закон духовный познал еще апостол Павел: Бог даровал ему множество откровений, посему ему было дано и "жало в плоть", из-за чего он трижды умолял Христа об избавлении, но получил ответ: "Довольно для тебя благодати Моей, ибо сила Моя совершается в немощи"[503]. И апостол подтверждает: "Ибо когда я немощен, тогда я силен"[504].

В книге "Подвиг богопознания" описываются некоторые из многочисленных искушений старца Софрония… Назидательно то, как старец стоял пред лицом искушений — с великим вдохновением, т. е. с духовным мужеством в подвиге за волю Божию и с ненавистью к себе. В этой книге старец Софроний пишет о "бурях" — искушениях, через которые он "всякий раз с доверием шел куда бы то ни было, томимый жаждою подлинного бытия". По милости Божией пришел "дух любви", исполненный "ревности о спасении братии". В свойственной ему манере он пишет: "До сих пор мне кажется, что горячие слезы текли у меня во время молитвы не из очей только, но из всего существа. Все тело исполнялось странным желанием быть пригвожденным, распятым, только бы люди познали свет жизни во Христе. (Я не все Вам рассказываю.)"[505]

Не абстрактными философскими мудрованиями, "но живым и глубоким пониманием сердца", в горниле скорбей старец Софроний постиг великое достоинство человеческой души. И он признает: "Страдания столь великий плод приносят, что если бы мы были поразумнее, то не желали бы "сойти со креста"". Старец далее описывает видение некоего иеромонаха, которому "явился во сне Господь, пригвожденный ко кресту, и сказал: "С креста не сходят, а снимают". И эти слова Господь повторил три раза. Затем видение исчезло"[506].

Старец Софроний постоянно страдал от телесных болезней. Непостижимо, как столь могучая благодать и великий плач, что он испытал, могли выжить в немощном и подверженном болезням теле. В одном своем письме старец пишет: "Сотни раз собирался умирать; уходил в больницу часто, часто дома ложился со слезами болезни без надежды почти оправиться когда-нибудь"[507].

О своих болезнях старец пишет и в другом письме: "Я, крайне слабый здоровьем вообще, теперь еще более изнемог и уже не нахожу сил ни на что, кроме служения литургии и исполнения моего послушания. Остальное время провожу в постели от изнеможения. Но я надеюсь на милость Божию, что снова оправлюсь"[508]. И еще: "С самого начала этого года (в ночь на 7 января) я сильно заболел и до сих пор еще не оправился"[509].

А также: "Второй день пишу; устает рука — и вообще чувствую себя не вполне здоровым"[510]. Одно свое письмо старец Софроний заканчивает следующим образом: "Ваш недостойный меньший о Христе брат иеродиакон Софроний, грешный, унылый, расслабленный, больной, ленивый, малодушный (и так без конца)"[511].

Однажды старец Софроний почувствовал приближение смерти. В своем письме в апреле 1935 года он пишет удивительные слова:

Смерть много ночей в упор смотрела мне в глаза. Как смущается душа и как скорбит она в эти часы, описать, кажется, невозможно.

Тягостнейшие искушения ураганом находят на душу во время этого жуткого стояния на грани жизни и смерти, когда приближается решение вечной участи, страх овладевает душою. Только мысль о распятом Спасителе укрепляет ее.

В какие-то минуты изменяется сердце, приходит любовь, и тогда душа готова оставить этот мир без малейшего сожаления. Сожаления, впрочем, нет и до прихода любви, но тогда страх от предстоящего Божиего суда, страх от чаемого осуждения и отвержения заставляет как бы держаться еще за эту жизнь в надежде, что еще что-то сделаешь для своего спасения. За последние двадцать лет моей жизни я много раз бывал близок к смерти, но столь тяжелые искушения, какие выпали на меня в этом году, бывали редки и не столь продолжительны. В этом году снова с большою силою я переживал, что наша земная жизнь есть исполненное тяжелой борьбы стояние на грани бытия и небытия, стояние между раем любви Божией и адом оставленности Богом. Однако как бы ни были тяжелы наши страдания здесь, в глубине души таится сознание их глубокого смысла.

Я люблю размышлять о смысле страданий, люблю размышлять о вечности. Мне думается, что наша земная, временная жизнь для нас неизбежно должна быть страданием[512].

Всякий может увидеть в этом отрывке, с каким духовным настроем старец Софроний переносит смертельные болезни. Он добавляет: "Я давно Вам не писал. Теперь по случаю Пасхи Христовой хочу поделиться с Вами, как с близким родным, надеждою на то, что и мы в назначенный Отцом Небесным час воскреснем для вечной жизни"[513].

Очевидно, что болезни никогда не оставляли старца, поэтому он пишет:

Это говорю Вам теперь потому, что если смерть постигнет внезапно, что так возможно, то я не смогу Вас об этом предупредить. Все мне пророчат выздоровление и долгую жизнь, но я, побеждаемый силой болезни, не очень верю в эти пророчества. Если умру, то прошу Вас не переставать молиться за меня[514].

Несмотря на многие болезни, старец Софроний со тщанием и с самопонуждением несет свои монашеские послушания: "С первых чисел августа на меня навалилась одна большая забота, которая отнимает у меня почти все время свободное; кроме того, последние дни я несколько болею (простудился), и это тоже меня расслабляет телесно"[515].

Старец Софроний подвергался многочисленным нападениям от диавола.

О существовании диавола из Священного Писания мы знаем, что он есть личность, т. е. некое личностное существо, а не как некое абстрактное олицетворение зла. Христос пришел в мир, чтобы разрушить дела диавола[516]. В жизни Христа есть много случаев, где проявляется ненависть диавола к человеку, а также и власть Христа над ним. Святые нашей Церкви опытно познали существование диавола и его брань.

Как утверждает отец Иоанн Романидис, экклесиология содержит два момента: один — положительный, выраженный в христологии, другой — негативный, в демонологии. Как ни парадоксально, но чем глубже познание негативного момента — брани против врага, страстей и помыслов, тем сильнее познается любовь и милость Христа. В сердце, свободное от присутствия и действий диавола, легко приходит благодать, и человек становится членом Церкви.

Старец Софроний был способен предвидеть помыслы и яростные действия врага против человека. Говоря о плотских желаниях, он пишет:

Когда нас борет враг, пользуясь самым естеством нашим, желанием любви человеческой — душевной, а иногда и просто животной — плотской, то будем, подобно Марии Египетской, пав на землю, умолять Бога, чтобы Он нам по милосердию Своему дал познать Свою Божественную любовь взамен той плотской, человеческой, от которой мы ради Него отреклись. Но, молясь так, надо молиться только до того момента, когда угаснет всякое желание плотской любви и водворится мир в душе и теле. Большего не надо искать, чтобы не впасть в искушение, в "прелесть"[517].

Старец мог выстоять против борений диавола, как бы тот ни пытался действовать: будь то в помыслах или пожеланиях и даже в самом теле. В этой главе мы уже читали о диавольских нападениях и о брани с ними: старец всегда шел к духовнику и искал наставления. Далее приводится [только один] фрагмент, описание нападений врага на тело, поскольку всех нападений на ум — атаки помыслов — и не перечислить. Так он пишет:

Бесы докучают по ночам, замучили меня: бьют, душат, ломают, пихают с постели, кричат неистово и без конца разные пакости делают, так что за ночь я не только не отдыхаю, а хуже устаю; когда наступит день, то я едва ли с болезнию могу ходить, а ведь мне нужно весь день быть на послушании[518].

По учению святых отцов, страсти являются движениями энергии души против природы. Святой Максим Исповедник пишет, что "страсть есть неестественное движение души или по несмысленной любви, или по безрассудной ненависти к чему-нибудь чувственному, или за что-нибудь чувственное". И "зло есть погрешительное суждение о познанных вещах, сопровождаемое неправильным их употреблением"[519].

Старец как подвижник и воин Христов силою и действием Божиим побеждал страсти. Главное, через откровение он познал, как нисходить умом во ад и как действует благодать смертной памяти. Таким образом, старец Софроний знал, что путь к богопознанию лежит через победу над страстями. В своем письме он советует Бальфуру: "Если хотите царствовать со Христом, то побеждайте страсти. Иного пути нет"[520].

Из поведанного старцем в письмах можно судить, насколько строг он был в вопросах чистоты души и тела. Вот отрывок из его письма:

По благословению духовника я сам одно время при всяком возбуждении в теле бил себя до кровавых синяков, покамест наконец боль, дойдя до сердца, погашала и укрощала движение плоти. Но теперь оставил я этот способ по двум причинам: во-первых, при болезненном состоянии тела и при отсутствии у нас на Афоне соблазнов и страсть блудная не так сильно досаждает, а во-вторых — этот способ при долговременном и частом применении сильно поражает всю нервную систему. Так что приходится предпочитать одну молитву. Один раз чуть не убил себя. Углом куска дерева, бывшего у меня в руках, ударил меж ребер у самого сердца. Две недели с трудом двигался, левая рука почти отнялась. Лежать было больно, дышать тоже трудно было. Но, слава Богу, оправился. Но иногда, при сильном возбуждении тела, почти необходимо прибегать к этому способу. И какая странность: блудная страсть как-то так действует в теле, что при усилении разжжения даже сильные удары, оставляющие по себе больные синяки или кровоподтеки на долгое время, так что и ходить после бывает трудно, в то самое время почти не ощущаются, так что надо много раз с беспощадностию ударять себя, покамест болезнь не ударит в сердце, чтобы успокоилось тело.

"Жестоко слово сие", но что поделаешь. Лучше, по слову преподобного Исаака Сирина, нам умереть в подвиге, чем, поддавшись страстям, потерять образ человеческий, изменить Христу"[521].

Усмирение плоти не есть пренебрежение телом или "самобичевание", ибо многие отцы-святогорцы измождали тело ударами [только с той целью], чтобы победить страсть и пребыть во Христе. Чтобы предложить богословское толкование этому явлению, можно сказать следующее.

Человек состоит из души и тела, между которыми есть тесная связь. Обычно грех начинается с помысла и переходит в действие, свершаемое через тело. По учению святых отцов, сначала претерпевает вред ум: когда он помрачается, страсти (вожделение и гнев) действуют уже вопреки природе. Однако когда грех становится страстью, тогда энергия греха действует обратным образом. Наше естество подвержено смерти и страстям, потому страсти, действующие в теле и реализованные в грехе, способны порождать в нашем сознании различные помыслы, помрачая ум, — так человек погружается в глубочайший мрак. Тело, само по себе не являясь виновником страсти, тем не менее претерпевает воздействие страстей. Таким образом, грех или распространяется от ума к телу, или же от тела (страсти) находит свой путь к уму.

Итак, некоторые аскеты, для того чтобы победить услаждение в теле от страстей, причиняют телу боль, зная, что она убивает страсть, по учению святого Максима Исповедника. Подвижники знают, что зло не в теле, а в плотском мудровании, тело же есть храмина Святого Духа, которая сквернится от страстей в совместном действии души и тела. Так, отцы различными телесными подвигами убивали не плоть, а страсть.

Изложенное здесь умение отражает все богословие Церкви о грехе в душе и теле человека и о подвиге, исцеляющем их. Святой Григорий Палама, противоборствуя взглядам Варлаама, подробно анализирует, каким образом путь к обожению [наряду с душой] затрагивает и тело, которому предлежит подвиг, ибо энергии души и тела взаимосвязаны. Это учение проливает свет на природу слез, поста, телесных подвигов, покаяния.

Однако старец Софроний взял на себя такой подвиг "с благословения своего духовника", но вынужден был остановиться из-за ослабшего тела, борясь с искушениями молитвой. Из этого факта можно заключить, что старец Софроний был великим аскетом: он стремился к совершенству чистоты, решительно готовый на все, даже на мученичество ради любви Христовой.

Старец противостоял и другим искушениям, будучи отшельником в пустыне, во время Второй мировой войны. В своем письме от 23 апреля / 6 мая 1945 года старец описывает испытания, пережитые во время войны: будучи "лишен почти всего необходимого", он испытал "острую нищету, а иногда и непосильные физические труды", потратив "много времени, борясь за кусок черного хлеба". Помимо материальных лишений того времени, "периоды отчаяния сменялись периодами чувства Божией любви. Чередование волн мрака и света — удел, как ты знаешь, монаха. Душа иногда болезненно ищет Бога, иногда сильно и сладко влечется ко Христу, любит Христа, чувствует Его в себе, а потом снова отступает этот свет, и [душа] остается во мраке"[522].

Также в книге описывается то, как он пережил землетрясение. Из некоего отрывка можно судить о мужестве старца: как-то раз случилось землетрясение, но он, несмотря ни на что, продолжал писать письмо: "Сейчас пишу, а земля гудит и все здания сотрясаются. Это лишает меня должного покоя и твердости"[523]. В другом письме старец Софроний пишет, что, будучи православным монахом, он видит в землетрясении проявление праведного гнева Божиего[524]. В другом месте старец говорит, что, когда происходит землетрясение, следовало бы молиться. Он пишет: "Землетрясение у нас продолжается даже до сих пор. По временам повторяются не очень сильные, а иногда и совсем небольшие колебания; но все же, если это случается ночью, приходится встать и помянуть, кий наш состав[525]. Слава Богу за все"[526].

И в другом случае старец Софроний пишет: "Невозможно теперь написать Вам о многом очень и очень существенном. Покамест я писал эти немногие страницы, уже несколько раз потрясало все здание с гулом, и воем, и треском. Если Господь даст, будем живы, обо всем поговорим во славу Его"[527].

Из всего этого видно, что старец противостоял искушениям с верой в Бога как истинный христианин и опытный подвижник.

Православное монашество

Все писания старца Софрония исполнены любовью к монашеству и особенно к безмолвию. Как всякому совершенному монаху, ому было присуще самоосуждение, ненависть к себе и большая любовь к Богу и людям. Он познал силу безмолвия и умной молитвы. Потому старец Софроний олицетворяет собой подлинный образ православного монашества, которое по сути есть евангельская жизнь.

В одном из писем старец Софроний говорит о сущности христианской жизни как аскетической. Он пишет: "Христианин обязательно должен быть подвижником. Тем более монах, иерей". И разбирая, что значит подвиг, он пишет: "Возненавидь себя, начни себя мучить не только воздержанием от страстей, но и противлением им, т. е. наступлением на них, и сразу почувствуешь облегчение. Как бы свет некий в душе появится. Святые Василий Великий и Иоанн Лествичник говорят, что приятнее произвольное страдание, чем невольная бессловесная радость"[528].

В письмах чувствуется, с каким великим почтением относился он к монашескому чину. В письме от 23 февраля/9 марта 1935 года говорится: "В ночь на 18 января в больничной церкви я принял постриг в схиму. Слава Богу за этот дар"[529]. Как истинный монах старец во всем слушался игумена[530].

Также он раскрывает весь смысл послушания старцу и как поступать монаху в отсутствие старца. Помимо прочего, он пишет о трех видах послушания. Первый — это отсечение своей воли чрез послушание епископу и братии монастыря. Второй вид — отсечение плотского вожделения через чтение святоотеческих аскетических писаний. И третий вид — это послушание старцу, и особенно первому слову старца. Послушание старцу имеет особую цель.

Старец нужен вот для чего:

1. Отсекать в послушнике-ученике всякое проявление личной греховной — плотской — воли, направляя ее согласно с волею Божиею.

2. Окормлением (т. е. наставлениями) возводить ученика от низших ступеней на более высокие. Давать ему делания, соответствующие его духовному возрасту и силам[531].

Однако в то же время старец Софроний пишет и о трудности послушания для современных людей: "Кроме того, современные послушники (самочинные, самонадеянные, умные, нетерпеливые, несмиренные, всезнающие) неспособны жить под старцем (настоящим)"[532].

В другом своем письме старец пишет о ценности послушания, раскрывая его смысл — хранить ум от помыслов и привязанностей к мирским вещам, чтобы свободно предаваться памяти Божией и молитве[533].

Также, по учению старца, монашество, как хранение девства, есть "полнота человеческого бытия по цели". Конечно, девство не унижает монаха, так как "не исходит из наивности и неведения"[534].

Из письма старца Софрония можно судить о его приверженности святоотеческим идеалам подлинного монашества, которое далеко отстоит от "мирского" монашества. Можно быть чистым, подобным ангелу, и активно заниматься при этом разнообразной деятельностью — такой "монах" далеко отстоит от подлинного монашества святых отцов. Это письмо очень важно: его написал человек, кто сам глубоко жил монашество и христианство[535].

Следует добавить, что старец Софроний, великий исихаст, был русским по происхождению. Когда он жил на Святой Горе, возникало много проблем с монахами из России. Некоторые греческие монахи не доверяли отцу Софронию, считая его шпионом. Старец Софроний не имел никакого отношения к афонским распрям на национальной почве: он жил в глубоком плаче, умом пребывая и в аду, и в раю. Такой человек никогда не мог иметь никакой связи с безумными действиями националистов. Он любил Святую Гору, где ему дарована была возможность познать глубину духовной жизни и где сподобился встречи со святым Силуаном, наставившим его на непрелестный путь к обожению. Он пишет: "Покидать Афон или монастырь мне нельзя. Если изгонят греки или другие какие-либо обстоятельства — тогда переменится многое; но я надеюсь, что Господь и Божия Матерь сохранят нас от сей беды"[536].

Духовное наставничество

Старец Софроний, побуждаемый святым Силуаном, помогал Бальфуру, поэтому он пишет: "Я Вам не старец, не отец, а только брат"[537]. В большинстве случаев старец Софроний был посредником между Бальфуром и святым Силуаном. Таким образом, между старцем и Бальфуром росла духовная связь, часто ложившаяся бременем на старца Софрония, потому что наставлять Бальфура — человека умного и интеллектуально сформировавшегося — было нелегко. В своем письме старец делится с ним своими сомнениями и трудностями[538].

Старец пишет о кенотически-жертвенном характере духовничества, насколько тяжело для духовника наставлять чадо, особенно исцелять от страстей. Духовник должен принять его в свое сердце и жить его искушение как свое собственное. Однако часто самопожертвование встречает противление в послушнике[539].

Велика ответственность духовнического служения, и большое требуется самопожертвование. Старец Софроний характеризует [эту ответственность] по-своему:

Я, сознавая свою недостаточность, много молился Богу и Божией Матери освободить меня от превышающего мои силы дела — быть как бы Вашим духовным советником, но до сих пор не было благоволения Божия на то, чтобы я уклонился от сего труда, и потому со скорбию, и болезнию, и слезами нес я, как мог, это бремя. Постоянно думы о Вас, писание по ночам писем, после крайнее изнеможение на утреннем бдении — совершенно разорили мое безмолвие[540].

Осознавая свою ответственность, старец заботился как бы не навлечь зла и не причинить вреда душе Бальфура:

Так что если я погрешу против Вас, если из-за меня, окаяннейшего всех человек, душа Ваша отпадет от спасения или хотя бы потерпит вред, то кто мне даст после слезы умолить Господа за Вас и за себя, когда я сам нищ и убог. Блаженный, но тяжелый труд[541].

Обладая особой деликатностью, он стремился ни в чем не ранить ни своего ближнего, ни тем более тех, с кем он имел особую духовную связь. Отправив письмо Бальфуру, старец позднее написал:

Отправив Вам прошлое письмо, я после, в воскресенье, ночь проплакал, думая, зачем я его обижаю, и оскорбляю, и обличаю. Если я это делаю, то кто будет утешать его в тех скорбях, которые он претерпевает[542].

Иногда старец Софроний чувствует усталость от духовного руководства, которое воспринимал как служение, поэтому он пишет: "Служение мое Вам близится к концу"[543]. В другом письме старец Софроний выражает это более четко: "Душою я рад сподвизаться с Вами, но скажу — это выше моих сил. Много раз я молился, чтобы Господь и Владычица сложили с меня, немощного, это бремя, и это потому, что у Вас непостоянная душа, маловерная. Враг силен потому, что мы немощствуем верою, а если бы не так, то подвиг был бы не только не труден, но даже и радостен"[544].

Старец Софроний, видя, что душа Бальфура не исправляется, пишет очень строго: "В прошлом письме я Вам говорил и теперь повторяю, что если Вы не поймете и не исправите в своей душе нечто, то не только истинного старцаотца, но и просто руководителя не найдете себе; хотя бы их и находили Вы, но они все от Вас отрекутся"[545].

Служение, самопожертвование, самоотдача — все это связано с любовью. Подвиг духовничества можно понести, только когда есть любовь во Христе, свободная от страстей и корысти. Старец пишет Бальфуру: "Теперь, связанный с Вами вечными узами любви о Христе Иисусе, Господе нашем…"[546]. Заканчивая другое свое письмо, старец Софроний пишет: "Преданный Вам до конца дней своих"[547]. А также: "Ты можешь быть вполне уверенным, совершенно уверенным, что я тебя не забуду и не переменюсь в своем отношении к тебе никогда, Богу содействующу. И это не потому, что я имел бы идею ответственности за тебя, нет, так как принимаю положение святых отцов о пределах и условиях духовной ответственности, условиях, которых в нашем случае нет, а потому, что бывают события, которых нельзя изгладить из своего бытия, ибо являются существенной частию этого бытия"[548].

Письма исполнены любовью к Бальфуру, особенно сильной в моменты, когда тот готов на "скорби и страдания": "душа моя порывается обнять Вас и лобызать лобзанием святым, как бесконечно дорогого, любезного мне брата…"[549]

Любовь по своей природе жертвенна, по образу любви Христовой, потому она ведет своего служителя к распятию. В своем письме старец Софроний пишет: "В Вашей во Христе любви ко мне, недостойному этой любви, я уверен, хотя враг и искушает Вас. Но и я… на многое готов пойти ради Вашего спасения. Верую Господу милосердному, что если не поколеблемся, то мы с Вами братья на всю вечность; что после всех скорбей в мире сем вместе поклонимся Ему и облобызаем Его пречистые руки, нас сотворившие и создавшие"[550].

Подобный настрой определяет тон наставления Бальфура в переписке. Вся книга — эталон православного духовного руководства на примере Бальфура. В этом важном диалоге один — православный богослов, богословие которого родилось из подвига, молитвы и явления Бога; другой — западный человек с выдающимися интеллектуальными способностями и сильным характером. Переписка передает эту атмосферу. Так, в письме старец пишет:

И время и силы мои истощились. Урывками за эти дни писал я Вам это письмо — то днем, то вечером, то в библиотеке, то в келии. Если Бог приведет нас побеседовать еще и если Вы этого захотите, то рад буду[551].

Однако в Православии наставление творится не только на словах или в письмах, но, прежде всего, горячей молитвой и готовностью к самопожертвованию. Так, Христос не только учил людей и творил чудеса: в свершение [Своего дела] Он пострадал и распялся за всех, явив через Крест и Воскресение Свою великую любовь и тем восставив поверженное болезнью человечество. Во время Своей молитвы в Гефсиманском саду, когда был пот Его, как капли крови, падающие на землю[552], Он объял все человечество Своей Божественной любовью.

И старец Софроний, по аналогии, следуя Христу, нес свое пастырское служение в духе Гефсиманской молитвы. В письмах есть много тому свидетельств. Так он пишет: "И сам я молюсь за Вас больше всех и прежде всех (покамест). Обещаю Вам молиться за Вас до гроба, а если дарует такую благодать мне, окаянному, Господь, то и по смерти своей буду молиться за Вас, как за самую дорогую, родную мне душу"[553].

В другом письме старец Софроний пишет:

Для меня стало невозможным молиться за себя одного, но все время молюсь за нас обоих как бы за одного себя, так привязалась душа моя к Вашей благословенной душе. Вместо обычной молитвы "Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго" или "Пресвятая Богородице, спаси мя грешнаго" говорю "помилуй нас", "спаси нас". "Трудно нам, Владычице, помози нам, спаси нас, имиже веси судьбами". Почти непрестанно помышляю и молюсь за Вас; только во сне на короткое время, против воли моей, теряю память о Вас. Все правило, всю службу в храме и литургию превратил в молитву за Вас[554].

В письме старец Софроний уверяет Бальфура, что молится за него из любви, а не из стремления обременить его душу обязательством. Старец всегда был очень деликатен в таких обстоятельствах: он никого не хотел вынуждать к благодарности, обладая глубочайшим почитанием свободы[555] всякого со-человека.

Даже когда Бальфур ощущал некое посещение благодати Божией, старец не ждал благодарности от него[556].

Однако старец часто чувствовал, как его молитва встречала трудности и препятствия, увеличивая его боль. В своем письме он пишет: "Сколько уже раз доходил я до изнеможения, молясь непрестанно о Вас. Боже мой, какая изменчивая, нерешительная, недоверчивая у Вас душа. Когда Вы противитесь врагу, помыслам, тогда хоть и трудно, с подвигом, но все же хорошо молиться за Вас, но иногда Вы почти добровольно склоняетесь на сторону врага и даете себя тащить в какую-то темную бездну, тогда скорбит душа моя и болит сердце"[557].

В другом письме старец Софроний пишет: "В пятницу ночью, молясь о Вас, плакал, как плачут о мертвецах. Дай Вам, Господи, мужество смириться и претерпеть неизбежные унижения и другие скорби"[558].

То же самое встречается и в другом письме:

Молюсь и чувствую иногда, что изливаю силу души своей как бы в какую-то пустоту. И тогда в скорби прошу Господа, чтобы Он, Милостивый, указал Вам кого-либо другого, раба Своего, который смог бы помочь Вам; а я, немощный, и своего бремени не могу понести, а других только в соблазн могу ввести. Большего сделать я не могу. [Добавление в черновике: "Если бы у Вас было развито духовное чувство к тому, где истина и где притворство, или обман, то Вы, быть может, познали бы сердцем своим, что я Вам не лгу. Подобно тому как нам иногда Господь дает благодать с несомненностию ощущать, что Он есть Истина, при чтении Евангелия, особенно от Иоанна. Как велика радость и блаженство при этом чувстве. Но скажу Вам, что только пришедшие от великой скорби познают эту радость. А так, ни с того ни с сего вчера, отстав от греха и не раскаявшись в нем должным образом, даже не ощутив его (т. е. греха своего), желающий попасть на брак Агнца всуе желает. Не допустят его ангелы".][559]

Старец Софроний, наставляя Бальфура, видел в своей роли служение, основанное не на умственных знаниях и размышлениях, но на личном опыте. С каждым написанным письмом он чувствовал некое опустошение в своей душе[560].

Пред старцем стоял выбор: [или хранить молчание] или помогать Бальфуру, открыв ему свои опыты, но тем самым нанести вред самому себе. Старец предпочел последнее. Также он просит Бальфура помолиться Богу, чтобы Тот послал ему Свою благодать, потому что, как он пишет, у него не было "давно созерцания Господа". Так, руководство движется динамикой прихода-ухода Божественной благодати[561].

Поразительно, что, несмотря на руководство такого старца-боговидца и его жертвенную любовь, Бальфур в какой-то момент надолго покинул Церковь: он не смог понести послушание богодухновенным наставлениям. В этом проявляется величие свободы человека, которая не может быть нарушена ни Самим Богом, ни Его посланниками. Конечно, любовь старца победила — Бальфур позднее вернулся в Церковь и завершил свой земной путь в покаянии.

В одном письме старца к Бальфуру, от 29 января 1962 года, идет речь о связи между молитвой, Божественной благодатью и свободой человека. Старец рассказывает, как одна его знакомая исцелилась чудесным образом по его молитвам. Однако, поскольку она в корне не изменила свою жизнь, что является условием чуда, последовал рецидив. Старец пишет: "Естественным для меня было последовавшее снова ухудшение здоровья М. Для меня также было уже невероятно тяжело снова просить Бога, потому что моя первая надежда была обманута: они не переродились, не возродились. Ведь молитва за больных, за их выздоровление силою свыше, чудом, возможна только при "обещании" покаяться, т. е. в корне изменить всю жизнь, чтобы слава Божия нашла свое место в них, чтобы вся последующая жизнь их проходила уже в плане именно Божией славы"[562].

Старец уделял большое внимание свободе и уважал свободу другого человека. Он поистине был правителем любви и свободы.

Святой Силуан

Читая переписку, мы становимся свидетелями продолжительного общения между святым Силуаном, старцем Софронием и Бальфуром. Сам старец говорит о "тройном союзе". Он пишет: "Итак, заключив союз тройственный (Старец Силуан, Вы и я), будем надеяться, что милость Божия посетит и нас и избавит нас от всех стужающих нам"[563].

В своем письме старец Софроний старался укрепить Бальфура в вере к святому Силуану. Посылая письмо Старца Силуана, он приписал от себя: "Немного скажу Вам о нем". Свидетельство старца Софрония о Старце Силуане в письме от 3/16 декабря 1932 года имеет особое значение. Это одно из первых свидетельств старца Софрония о святом Силуане. Он пишет, что сначала он ощущал великое благоговение перед ним, смирялся перед ним, видел, как его лицо сияет "неизъяснимым светом и красотой", видел, что Старец Силуан не прерывает молитвы и "по любви к людям — любообщительный". Он недавно обстоятельно беседовал с ним и исполнился благодарности Богу за встречу с "Его избранником". "В своей беседе, как человек почти безграмотный, он так прост и вместе не умеет последовательно (от низшего к высшему) объяснить свои высокие мысли, что понимание его бывает для большинства людей очень трудно". "Благодаря постоянному пребыванию в молитве умной, он очень забывчивый человек". Старец Софроний так заканчивает свой рассказ: "Вспоминая о Вас, он молится, а иногда и пишет Вам небольшие письма, которые передает мне для отправки Вам"[564].

В письмах старца Софрония прекрасно видна связь этих трех людей. Так святой Силуан через молитву уразумел состояние Бальфура. Старец Софроний пишет: "Ходил я к Старцу Силуану; говорил о Вас. Жалуюсь ему, что давно нет никаких вестей от отца Давида. Старец [говорит]: "Да плохого ничего не должно было бы случиться. Молюсь за него, душа покойна". — "Но почему же он замолчал?" Старец [ответил]: "Не знаю. Быть может, некогда, быть может, мирен он и не находит, что писать". Но в начале Великого поста сам Старец Силуан сказал мне, что надо все-таки спросить о Вас у кого-нибудь"[565].

Когда Бальфур хотел поехать в Америку, а старец Софроний был против этого, святой Силуан не разрешил старцу написать об этом Бальфуру. Он пишет: "Я всей душой был против и хотел о том писать, но отец Силуан не позволил мне этого сделать, говоря, что теперь, когда мы стоим пред уже совершившимся фактом, нельзя писать ничего против, дабы не посеять в душе сомнения или нерасположения к владыке Вениамину и к тому делу, на которое Вы ехали"[566].

Однако потом старец Софроний передает послание Старца Силуана Бальфуру вернуться из Америки. Он пишет: "Старец Силуан вчера вечером просил меня написать конверт Вам и отправил уже письмо, не дождавшись моего. Но сегодня вечером опять пришел сказать, чтобы я написал Вам от его имени, чтобы Вы ехали в Лондон без малейшего сомнения. Относительно Вашего пребывания в Америке сказал: "Не благоволит моя душа, чтобы он там оставался""[567].

В другом письме в постскриптуме старец Софроний пишет: "Что касается Ваших книг, то я исполню Вашу просьбу, когда Ваше нахождение будет определено (так сказал Старец отец Силуан)"[568].

Однако самым важным эпизодом является беседа со Старцем Силуаном, из которой можно судить о том, как святой Силуан наставлял Бальфура через откровенные Богом указания и как всецело и детально старец Софроний слушал во всем святого Силуана, что для Бальфура было выше сил. Беседа приводится полностью. Замечателен ответ святого Силуана: "Что же он наши молитвы сравнивает с оракулом? Дешево же он нас оценил. Пусть он живет по-своему, как хочет. Опыт его научит. Он потерял веру, а без веры пользы не будет"[569]. И действительно, непослушание привело Бальфура к отречению от духовного сана и к продолжительному разрыву с Церковью.

Вывод такой: книга "Подвиг богопознания" имеет большую ценность как предмет изучения с самых разных сторон. Письма старца Софрония для наставления Бальфура в духовной жизни доподлинно содержат в себе все характерные элементы святоотеческих посланий, исполненных любовью, жертвенностью, мудростью и рассуждением по отношению к наставляемому человеку.

В этой главе мы увидели лишь несколько примеров из писем старца Софрония — автобиографических отрывков, в которых прочерчивается его жизнь тех лет. Духовно ведя Бальфура, старец не давал абстрактных наставлений, но открыл отчасти ему свой внутренний мир, из которого воссияло его внутреннее богатство. Так, вместе с Бальфуром читатель становится свидетелем подвига старца, его испытаний, как и его божественных откровений, почерпнув также его учение о различных гранях духовной жизни.

Из всего изложенного становится очевидным, что старец Софроний был великим богословом и духовным отцом.