– Эта штуковина продолжает записывать? – широко улыбнулся здоровяк техасец.
Он не жалел сил, пространно защищая себя от многочисленных критиков, и его очень радовало, что этот журналист – откуда он, из «Форбс» или из «Форчун»? – не прерывал поток его излияний. Вся стена у него за спиной была завешана фотографиями: он на охоте, он на рыбалке, он катается на горных лыжах. Заключенная в рамку обложка отраслевого журнала провозглашала его «флибустьером говядины».
– Не беспокойтесь, – ответил бородатый мужчина, сидящий в кресле для посетителей, пододвинутом к массивному письменному столу из красного дерева. – Я всегда ношу с собой запасные батарейки.
– Потому что, если я разговорюсь, остановить меня трудно.
– Полагаю, исполнительному директору одного из крупнейших производителей мяса в стране есть о чем рассказать.
Глаза журналиста сверкнули за очками в толстой оправе; он непринужденно улыбнулся. Техасец мысленно отметил, что этот человек совсем не похож на всех тех представителей прессы, с которыми ему приходилось иметь дело.
– Что ж, как любил повторять мой папаша, истина – штука красноречивая. А что касается этих слухов насчет злоупотреблений средствами пенсионного фонда сотрудников – это не более чем слухи. Мои предложения нацелены на благо всех акционеров. Я хочу сказать вот что: займитесь арифметикой. Разве акционеры тоже не люди, а? Среди них множество тетушек, засидевшихся в старых девах, и одиноких старушек. Вы когда-нибудь слышали, чтобы эти прослойки общества беспокоились об интересах акционеров?
Мужчина с диктофоном истово закивал.
– И нашим читателям будет очень интересно услышать про это. Но пока на улице еще не совсем стемнело, мне бы хотелось, чтобы наш фотограф сделал несколько снимков. Вы ничего не имеете против?
Улыбка, делающая честь стоматологу техасца.
– Ведите его сюда. Могу сказать, слева в профиль я получаюсь лучше всего.
Журналист вышел из углового кабинета техасца и тотчас же вернулся со своим напарником, мужчиной мощного телосложения, с квадратной головой и короткими русыми волосами, в которых не сразу можно было узнать парик. Фотограф принес с собой сумку с оборудованием и треногу в чехле.
Исполнительный директор протянул руку.
– Авери Хаскин, – представился он. – Впрочем, вам это известно. Я как раз говорил вашему коллеге Джонсу, что слева в профиль я получаюсь лучше всего.
– Моя фамилия Смит, – сказал фотограф. – И я сделаю все быстро, как только смогу. Вы ничего не имеете против того, чтобы я снял вас вот так, сидящим за письменным столом?
– Тут вы босс, – сказал Хаскин. – Впрочем, подождите, – босс здесь я.
– А вы шутник, – заметил Смит. Подойдя сзади к исполнительному директору компании «Говядина Хаскина», он открыл чехол и вместо треноги достал из него пневматическое ружье.
Обернувшись, техасец увидел, что держит в руках так называемый фотограф, и его улыбка тотчас же погасла.
– Какого черта…
– О, вижу, вы узнали эту вещицу. Впрочем, этого следовало ожидать, не так ли? Кажется, именно с ее помощью на ваших скотобойнях убивают коров, я не ошибся?
– Проклятие…
– Если вы двинетесь с места, это будет большой ошибкой, – ледяным голосом оборвал его Смит. – Разумеется, может быть, ошибкой будет не двинуться с места.
– Послушайте меня. Вы, ребята, активисты движения за права животных? Вы должны понимать, что моя смерть ни черта не изменит.
– Это позволит спасти пенсионные накопления пятнадцати тысяч рабочих и служащих вашей компании, – веселым голосом произнес Джонс, перебирая пальцами растительность на лице – волокна искусственной шерсти на подложке, приклеенные к коже. – Их пятнадцать тысяч, а вы один. Займитесь арифметикой, а?
– Но мне очень понравилось, что вы приняли нас за борцов за права животных, – вставил Смит. – Естественное предположение, когда с главой компании по производству говядины расправляются тем самым инструментом, которым несчастные коровы профессионально истребляются на его скотобойнях. По крайней мере, мы на это рассчитывали. Это определенно направит расследование по ложному следу.
– Помнишь того политика, которого мы прихлопнули в прошлом году в Калмыкии? – переглянулся со Смитом Джонс. – Правительство даже приглашало токсиколога из Австрии. В конце концов никто так и не смог понять, в чем дело. Было решено, что речь действительно идет об отравлении морепродуктами.
– Готов поспорить, наш приятель Авери не уделяет достаточного внимания дарам моря, – сказал Смит. – Авери, вы не завещали свои органы на трансплантацию?
– Что? – У техасца на лбу выступили крупные градинки пота. – Что вы сказали?
– Уже завещал, – напомнил напарнику Джонс. – Вот уже неделя, как я заполнил от его имени все необходимые документы.
– Что ж, в таком случае за дело, – сказал Смит, настраивая шоковое ружье. – Воистину, гром среди ясного неба, да? Для торговца говядиной очень забавный способ расстаться с жизнью.
– Вы находите это смешным? О господи, пожалуйста, господи…
– На самом деле когда-нибудь мы действительно оглянемся назад, вспомним это и посмеемся от всего сердца, – сказал мужчина с шоковым ружьем в руках. Он поймал на себе взгляд Джонса.
– Посмеемся? Да вы спятили! – Голос Авери Хаскина был наполнен изумлением и яростью.
– О, вас я не имел в виду, – сказал Смит, посылая Хаскину в мозг мощный электрический разряд.
Сознание покинуло техасца мгновенно и безвозвратно, однако мост головного мозга и продолговатый мозг, отвечающие за дыхание и работу сердца, остались нетронутыми. В больнице электрокардиограмма подтвердит, что головной мозг Авери Хаскина мертв. После чего начнется сбор урожая донорских органов.
«Туша высшей категории», – подумал Смит. Замечательная судьба для флибустьера говядины.
Как говорил опыт Белнэпа, все большие города окружены промышленными пустошами, и Нью-Йорк не был исключением. По обе стороны вдоль дороги тянулись огромные резервуары с природным газом и заводские корпуса из красного кирпича, внушительные, но заброшенные, скелеты вымерших мастодонтов ушедшей индустриальной эры. Постепенно заводы сменились складами, находящимися в различной стадии запустения, а затем пошли мрачные кварталы недостроенных жилых домов. Появились следы человеческого обитания: дренажные канавы, заваленные упаковками из-под продуктов, взятых на вынос в ресторанах быстрого обслуживания, асфальт, искрящийся зелеными и бурыми брызгами стеклянных осколков – шрапнель алкоголизма. «Если ты не бездомный, сейчас ты уже должен быть дома», – грустно подумал Белнэп. Резко выкрутив рулевое колесо взятой напрокат машины, он выскочил на встречную полосу и тотчас же вернулся обратно: такими бросками и торможениями он не давал себе заснуть.
Андреа, дремавшая рядом, зевнула и раскрыла глаза.
– Как ты поживаешь? – спросил Белнэп. Она ответила не сразу. Он нежно потрепал ее по руке. – Все в порядке?
– У меня в ушах все еще стоит звон, – улыбнулась Андреа. – Никак не могу отойти от перелета.
Они прилетели из Ларнаки в аэропорт имени Кеннеди прямым рейсом, но не на пассажирском самолете. Вместо этого они устроились в лишенном окон грузовом салоне транспортного самолета службы доставки «Ди-эйч-эл»; Белнэп уже много лет был знаком с первым пилотом. По сути дела, они летели зайцами. Чартерный «ДС-8» вернулся в Таллин, и Белнэп не знал, какие еще фамилии добавлены в список подозрительных лиц, за перемещениями которых регулярными пассажирскими рейсами нужно следить. Перелет транспортным самолетом позволил решить несколько неотложных проблем. И все же грузовой отсек не предназначен для создания удобств пассажирам. На задней переборке пилотской кабины имелись откидные сиденья, предназначенные для вспомогательных членов экипажа, однако звукоизоляция и отопление оставляли желать лучшего.
– Прошу прощения за доставленные неудобства, – сказал Белнэп. – И все же альтернатива, по-моему, была значительно хуже.
– Я не жалуюсь. По крайней мере, меня больше не рвет.
– Твой организм старался как можно скорее вывести фентанил.
– Просто мне очень стыдно, что это происходило у тебя на глазах. Никакой романтики.
– Ублюдки могли тебя убить или того хуже.
– Верно. Нужно не забыть отправить тебе открытку со словами благодарности. Так или иначе, теперь ты выслушал все мои тайны. Наверное, я рта не закрывала, да?
– Это помогло провести время. – Его глаза улыбались.
– Я до сих пор чувствую себя выжатой.
– Четыре пластыря «Дюрагезикса». Этого хватило бы, чтобы усыпить слона.
– Четыре, значит.
– Я же тебе говорил. Два на ягодицах, один на плече, один на бедре. И все источали в твою кровеносную систему сильнодействующий наркотик, и плюс еще отвратительный синяк на другом бедре, на который смотреть страшно.
– Скажи, как ты отдирал с меня пластырь? – Андреа густо покраснела.
– А ты как думаешь? Медсестры под рукой не оказалось.
– Картинка ясна.
– Респираторная депрессия организму на пользу никак не идет, договорились? Что я должен был делать?
– Да я не жалуюсь. Господи, я так тебе признательна.
– Ты чего-то стесняешься. А это глупо.
– Сама знаю. Знаю, что глупо. Просто это чуть больше… чем я обычно позволяю при первом свидании. Я имею в виду раздевание.
Уставившись на дорогу перед собой, Белнэп промолчал. Через некоторое время он спросил:
– Ты по-прежнему ничего не помнишь о похищении?
– Я помню, как прилетела в Ларнаку, помню, как приехала в ту гостиницу на улице Николау Россу. А дальше сплошной черный туман. Наверное, это следствие наркотиков. Длинная мутная полоса, лишь изредка перемежаемая более или менее отчетливыми образами. Быть может, мне это почудилось, но у меня в памяти осталось, как ты меня держишь. На протяжении нескольких часов.
Белнэп пожал плечами.
– Наверное, я до смерти перепугался.
– За меня?
– В чем нет ничего хорошего, сестренка. Хороший оперативник не должен быть ни к кому привязан, – проворчал он. И вдруг к его горлу подкатил клубок воспоминаний. – Так не переставал повторять Джаред.
– Ты полагаешь, Ставрос догадывался, что его ждет?
– Трудно сказать. Ставрос дергал за нитки, но при этом он был в цепких руках своих собственных кукловодов, которые манипулировали им самим. И на этот раз, похоже, они дернули за нитку слишком резко.
– Посчитав, что от Ставроса исходит угроза.
– Мы с тобой ходили по лезвию ножа, – заметил Белнэп. – Нам на голову должен был свалиться рояль.
– Ну а я рылась в архивах фабрики по производству пианино.
Белнэп в который раз бросил взгляд в зеркало заднего вида, изучая поток машин. Интуиция подскажет, если за ними увяжется «хвост». Он посмотрел на женщину на обочине, которая склонилась, собирая в сумку пустые алюминиевые банки. Наблюдатель? Нет, решил Белнэп, это настоящая бездомная. Для того чтобы добиться таких грязных, спутанных волос, их нужно не мыть по меньшей мере несколько недель.
– Ты рассказала мне о том, что произошло в Розендейле. Пусть это больше не терзает твою душу.
– Этот мой поступок… человек меняется? – Голос Андреа прозвучал едва слышно.
– Только в том случае, если сам позволяет себе измениться.
Она зажмурилась.
– Когда это произошло, мне казалось, я проваливаюсь в ад. Как будто я пересекла черту, попала туда, откуда нет возврата. Но после того, что случилось со мной в Ларнаке, я больше так не чувствую. Потому что мы столкнулись со злом, которое не придерживается никаких из известных мне правил. – Андреа открыла глаза, и в них сверкнул вызов. – Теперь я думаю, что попаду в ад только в том случае, если меня туда притащат силком. А я буду кричать и лягаться ногами.
Белнэп угрюмо посмотрел на нее. «Ты убила двух человек, – подумал он. – Двух человек, намеревавшихся убить тебя. Добро пожаловать в наш клуб».
– Ты сделала то, что должна была сделать. Не больше и не меньше, – сказал он. – Эти люди считали тебя слабой. Они ошиблись. И слава богу.
Белнэп понимал, что они ранены, ранены оба, хотя их глубокие раны внешне не видны. При этом он понимал также, что, если потратить время на лечение этих ран, это может привести к роковым последствиям. Замедлять поступательное движение нельзя; время для врачевания еще придет, но позже.
– И что сейчас? – спросила Андреа. – Что мы видим перед собой?
– Паутину, черт бы ее побрал. – Развернувшись на дорожной развязке, Белнэп попал на автостраду И-95, ведущую на юг. – А знаешь, что бывает, когда натыкаешься на огромную паутину? Где-то рядом затаился большой, жирный паук. – Повернувшись к молодой женщине, он посмотрел ей в лицо. У нее под глазами желтыми синяками набухли мешки. Она была истощена до предела. Но Белнэп не нашел остекленевшего от страха взгляда, который появляется у большинства людей после сильной душевной травмы. Андреа пришлось пройти через испытание, ломающее многих. Однако ее оно не сломало.
– Ты по-прежнему злишься на меня за то, что я прилетела на Кипр? – В лучах утреннего солнца ее карие глаза блеснули теплом.
– Злюсь и радуюсь. Я был там, крутился вокруг поместья Ставроса, там был полдень, ослепительно сияло солнце. Но тебя там не было. И для меня солнечный полдень казался мраком безлунной ночи. Вокруг была сплошная темнота.
– Темнота в полдень, – задумчиво произнесла Андреа. Она слабо улыбнулась. – Это может стать хорошим названием для романа, ты не находишь?
– Извини?
– Не бери в голову. Неуклюжая шутка. Итак, каков твой план?
– Вернуться к тому, о чем ты только что говорила. Наши враги чувствуют угрозу. Однако на самом деле мы им ничем не угрожаем. Гораздо больше они боятся чего-то другого. Или кого-то другого. Никос Ставрос боялся – но не меня. Он боялся того, чьим посланцем, как он считал, я являюсь: Генезиса. Но он также боялся сенатора Керка, комиссию Керка. У него в сознании одно переплелось с другим.
– Неужели Генезис осуществляет свою деятельность и через комиссию Керка? – спросила Андреа. – Я просто пытаюсь связать воедино разрозненные кусочки. – Она покачала головой. – Господи, сенатор Соединенных Штатов на побегушках у обезумевшего маньяка? Вот это да!
– На самом деле я не думаю, чтобы комиссия Керка была на побегушках у кого бы то ни было. Быть может, Генезис просто использует сенатора. Действует через него. Быть может, снабжает его информацией.
– То есть сенатор орудие в его руках? Но это же безумие!
Перестроившись в другой ряд, Белнэп увеличил скорость, проверяя, не повторит ли его маневр какая-нибудь другая машина.
– Я хочу сказать, что сенатор Керк является одним из ключевых игроков. Быть может, сам того не сознавая. Я вспоминаю слова Лагнера. Он упомянул про какого-то сенатора со Среднего Запада, любящего показную шумиху. И у меня возникли мысли, не использует ли Генезис комиссию Керка в своих собственных целях.
– Он, она, оно… – Андреа снова повернулась к Белнэпу лицом. – Именно поэтому мы и едем в Вашингтон?
– Рад, что у тебя хватает внимания читать дорожные указатели.
– Меня начинает охватывать та самая дрожь, которую испытал библейский пророк Даниил, оказавшись во рву со львами. Ты уверен, что так будет безопасно?
– Напротив. Я уверен, что это сопряжено с огромным риском. А ты хотела бы, чтобы я залег в тину?
– Нет, черт побери, – без колебаний ответила она. – Я хочу добиться правды. Я ведь не создана для жизни в вечном страхе, да? Просто не создана, и все тут. Отсиживаться в глухой пещере – это не мой стиль.
– И не мой. Знаешь, из тебя вышел бы потрясающий сотрудник спецслужб. Жалованье у нас небольшое, зато можно не беспокоиться о штрафах за неправильную парковку. – Взгляд Белнэпа снова метнулся к зеркалу заднего вида. По-прежнему никаких признаков слежки. Автострада И-95 является самым загруженным транспортным коридором на всем Северо-Востоке. И сама по себе эта бурлящая деятельность служила надежной защитой.
– Завербуйся в армию и посмотри весь мир. – Андреа потянулась. – У нас есть какая-нибудь отправная точка? Давай пройдемся по всему еще один раз. Считаем ли мы, что Поль Банкрофт и есть Генезис?
– А ты как полагаешь?
– Поль Банкрофт – блестящий человек, мыслитель, идеалист; я искренне верю в это. Но он также в высшей степени опасный человек. – Она медленно покачала головой. – И делает его чудовищем собственная исключительность. Моим родственником движет не тщеславие. Не жажда личной власти или денег.
– Я бы сказал, он пытается навязать свои моральные принципы всему миру…
– Но разве любой из нас не сделал бы то же самое, если бы представилась такая возможность? Вспомни слова Уинстона Смита:[1031] «Свобода – это свобода говорить, что дважды два равно четырем. Если разрешено это, все остальное последует само собой».
– Дважды два равно четырем. Так что тут все чисто.
– Неужели? Является ли свободой возможность принимать то, что считаю правдой я? Является ли свободой возможность делать то, что я считаю правильным? Я хочу сказать, только представь себе, какими могут быть последствия. На свете множество людей, уверенных в правоте своих моральных принципов так же, как и в том, что дважды два равно четырем. А что, если они ошибаются?
– Нельзя постоянно сомневаться в себе. Иногда, Андреа, в споре нужно отстаивать свою позицию.
– Да, Тодд, нельзя постоянно сомневаться в себе. С этим я согласна. Но если мою свободу определяет кто-то другой, я бы предпочла, чтобы это был человек, не убежденный на все сто в собственной правоте. Неуверенность тоже может быть благом. Я имею в виду не безответственность и нерешительность, а сознание того, что ты тоже можешь ошибаться. Неуверенность заставляет помнить о том, что твои суждения не являются окончательными и могут быть пересмотрены.
– Ты племянница великого мыслителя и сама говоришь мудрено. Быть может, ты и есть Генезис.
Молодая женщина фыркнула.
– Ну, пожалуйста!
– Если предположить, что это не Джаред Райнхарт, – упавшим голосом добавил Белнэп.
– Ты действительно считаешь, что это может быть он? – Андреа устремила взгляд на ленту шоссе, которая разматывалась перед ними бесконечной серой рекой.
– Возможно.
– Когда ты рассказывал, как Джаред убегал от тебя, какое у него было выражение лица, – я вспомнила слова Поля Банкрофта. Он как-то сказал, что здравый смысл заключается не в том, чтобы видеть то, что находится у тебя перед глазами. Главное – видеть то, что перед глазами у кого-то другого.
– К чему ты клонишь?
– Я говорю про Генезиса. Ты полагаешь, что им, возможно, является Джаред Райнхарт. – Она повернулась к нему. – Может быть, Джаред Райнхарт думает то же самое про тебя.
Гостиница «Комфорт-инн», расположенная на Тринадцатой улице в центре Вашингтона, встретила их привычным желто-зеленым крыльцом, выступающим из стен из красного кирпича. Белнэп забронировал номер в дальней части здания. Двухместный. Номер оказался маленьким и темным: все окна выходили на кирпичные стены. Именно к этому и стремился Белнэп. И снова анонимность обеспечивала безопасность. Они поужинали в ресторане быстрого обслуживания, после чего Андреа, перед тем как подниматься в номер на ночь, заглянула в интернет-кафе. Решение поселиться в одном номере не обсуждалось; все произошло само собой. Ни Белнэп, ни Андреа не хотели разлучаться – особенно после того, что им пришлось пережить.
Белнэп чувствовал, что Андреа что-то беспокоит, и он продолжал внимательно наблюдать за ней, пытаясь найти малейшие трещинки запоздалой реакции на психологическую травму.
– Ты хочешь поговорить о Розендейле? – наконец спросил он, после того как вечером они почистили зубы. Ему хотелось дать Андреа понять, что эта дверь открыта; он не собирался ее заставлять входить в эту дверь.
– Есть то… что там произошло, – запинаясь, промолвила молодая женщина. – И есть то, что мне удалось там узнать.
– Да, – просто подтвердил Белнэп.
– Я хочу рассказать о том, что мне удалось узнать.
– С радостью выслушаю тебя.
Она порывисто кивнула. От Белнэпа не укрылось, что ей пришлось сделать усилие, чтобы взять себя в руки.
– Ты должен понимать – в мире финансовой безопасности есть то, что мы называем голыми данными. Именно этим я и занималась в «Гринвиче».
Даже в желтоватом свечении дешевой лампы она казалась очень красивой.
– Я могу рассчитывать на папку с глянцевой обложкой?
Андреа слабо улыбнулась, но ее глаза оставались серьезными.
– Я нашла общий рисунок выплат. Причем это происходит по всему земному шару. Временной интервал позволяет предположить связь с манипуляциями выборов.
– Подтасовка результатов? Продвижение своих кандидатов?
– Все улики косвенные, но, полагаю, речь идет именно об этом. Что-то вроде того, что судьбу Partido por la Democracia[1032] нельзя доверить в руки простых граждан.
– Андреа, не так быстро. Растолкуй мне все подробно.
– Вопросы у меня возникли, когда я наткнулась на данные о конвертации крупных сумм валюты. Детали не важны. Главное то, что фонд Банкрофта в различное время перекачивал в иностранные банки миллионы долларов. В Грецию, на Филиппины, в Непал и даже в Гану. Так вот, как оказалось, страны и время выбирались не случайно. В каждом случае это совпадало с крутыми изменениями в высшей власти. В 1956 году миллионы долларов были конвертированы в финскую марку, и сразу же вслед за этим Финляндия получила нового президента. Причем победа была одержана преимуществом всего в два голоса. Но победитель оставался у власти на протяжении последующих двадцати пяти лет. Судя по характеру конвертации иены, Либерально-демократическая партия Японии также получала щедрые пожертвования от фонда. Выборы органов местной власти различных уровней способствовали консолидации партии перед лицом парламентских выборов, и, судя по всему, исход их был в значительной степени определен деньгами фонда Банкрофта. Ну а Чили, 1964 год, избрание Эдуардо Фрея Монтальво? В тот год фонд резко усилил свое присутствие в чилийском песо.
– И как тебе удалось все это установить?
– В основном обнаружив свидетельства многочисленных операций по конвертации валют. Фонд переводил десятки миллионов долларов в местную валюту, а в те времена он был далеко не так богат, как сейчас. Аналогично в 1969 году наблюдается крупное вливание в ганское седи. Я проверила официальные отчеты фонда, и никаких крупных программ в Гане в то время не проводилось. Однако приблизительно в это самое время глава Прогрессивной партии Кофи А. Бусия занял пост премьер-министра. Не сомневаюсь, Поль Банкрофт был очарован этим человеком.
Белнэп взглянул на Андреа.
– И что такого сделал этот Бусия?
– Начнем с того, кто такой он был. Этот человек защитил докторскую диссертацию в Оксфордском университете, работал профессором социологии в университете Лейдена в Голландии. Готова поспорить, люди Банкрофта были убеждены, что это как раз тот, кто нужен, космополит, преданный идеалам общего блага. Однако, судя по всему, Бусия разочаровал тех, кто сделал на него ставку, потому что два года спустя он был смещен со своего поста. А еще через два года умер.
– И ты считаешь, что фонд Банкрофта…
– Быть может, поскольку дело происходило в Западной Африке и никто не заострял на этом внимание, к этому вопросу отнеслись спустя рукава. Я смогла проследить несколько крупных операций по переводу денег, совершенных в марте 1969 года. По моим прикидкам получается, Банкрофт купил для Бусия Гану за двадцать миллионов долларов. А теперь, похоже, то же самое хотят провернуть в Венесуэле. Фонд подобен айсбергу. На виду лишь небольшая его часть. А в основном его деятельность скрыта под водой. Мне удалось установить, что фонд Банкрофта, по сути дела, контролирует Национальное движение за демократию. Тем временем официальные данные свидетельствуют о пожертвованиях различным венесуэльским политическим группировкам. – Достав листок бумаги, Андреа показала его Белнэпу.
Фонд «Время народа» – 64 000 долл.
Институт печати и общества, Венесуэла – 44 500 долл.
Общественная группа «Центр общественных действий» – 65 000 долл.
Крестьянская ассоциация – 58 000 долл.
Гражданская ассоциация содействия правосудию – 14 412 долл.
Гражданская ассоциация альтернативной справедливости – 14 107 долл.
Белнэп мельком взглянул на справку. Судя по всему, Андреа скачала ее из Всемирной паутины и распечатала в интернет-кафе.
– Мелочь на булавки, – проворчал он. – Гроши.
– Но это только официальные пожертвования. На них лишь покупаются имена главных действующих лиц. Если верить данным о переводе валютных средств, на самом деле речь идет о суммах, в сто раз больших.
– Господи! Они покупают новое правительство страны.
– Потому что народ недостаточно умен, чтобы решать самому. По крайней мере, так это видится Банкрофту. – Она покачала головой. – И бóльшая часть этих махинаций осуществляется через компьютерные сети. У меня есть один знакомый, Уолтер Сакс, в компьютерах ему нет равных. Он работает в том самом инвестиционном фонде, в котором работала и я. Со своими причудами, но голова блестящая.
– Ты хочешь сказать, компьютерный гений работает в инвестиционном фонде?
– Сама понимаю, что это странно. Уолт окончил Массачусетский технологический институт одним из лучших на курсе. Для него работа в инвестиционном фонде – это своеобразная форма безделья. Все, что от него требуют, он делает левой ногой. Следовательно, весь рабочий день он может плевать в потолок. Уолт гений, начисто лишенный честолюбия.
– Андреа, ты должна быть очень разборчива в том, с кем разговариваешь, кому доверяешь, – резко произнес Белнэп. – Не только ради себя, но и ради этих людей.
– Понимаю. – Она вздохнула. – Просто все это так выматывает. Информации обилие, а мы по-прежнему ничего не знаем. Группа «Тета». Генезис. Поль Банкрофт. Джаред Райнхарт. Рим. Таллин. Торговля оружием. Политические махинации. У меня создается ощущение, будто мы разглядываем щупальца, но до сих пор так и не можем сказать, кто этот осьминог.
Они еще несколько минут тщетно бились с тем, что им было известно. Физическая усталость, моральное истощение затуманивало сознание облаками черного дыма, и по обоюдному согласию они решили оставить бесплодные попытки. Белнэп выбрал кровать у окна. Общий номер, разные кровати: в этом была интимность, но было и расстояние. Оба чувствовали, что так будет лучше.
Сон должен был прийти без труда, однако ждать его пришлось долго. Белнэп несколько раз просыпался среди ночи, увидев перед глазами ненавистное лицо Ричарда Лагнера. В другие моменты ему являлся образ Джареда Райнхарта, мерцающий неземным сиянием, бродящий по задворкам рассудка Белнэпа.
«Я всегда буду рядом с тобой», – сказал Райнхарт на похоронах жены Белнэпа.
«Знай, друг мой: я всегда буду с тобой», – сказал он по телефону через несколько часов после того, как Белнэп услышал о гибели Луизы в Белфасте.
В этой жизни, в которой не было ничего постоянного, Джаред Райнхарт оставался единственной константой. Его холодная рассудительность, его бесконечная преданность, его быстрый, хитрый ум. Он был другом, соратником, путеводной звездой. Как только в нем появлялась необходимость, он возникал словно из ниоткуда, будто повинуясь шестому чувству.
Но так ли это на самом деле? Если Белнэп ошибался, доверяя Джареду, кому еще можно доверять? Если он так ошибался в своем лучшем друге, может ли он доверять себе самому? Эти вопросы терзали Белнэпа холодной, острой сталью. Целый час он крутился в постели, сминая липкое от пота белье, уставившись в потолок.
Издалека доносился шум машин, а совсем рядом слышалось дыхание Андреа. Сначала оно было глубоким, размеренным. Затем участилось, стало сбивчивым. Молодая женщина вскрикнула во сне, давая выход внутренней боли, а когда Белнэп склонился над ней, вскинула руки, словно защищаясь от невидимых врагов.
Он ласково прикоснулся к ее щеке.
– Андреа.
Ее веки, задрожав, открылись; Андреа уставилась на него, объятая ужасом. Она дышала так, словно долго бежала.
– Все хорошо, – успокоил ее Белнэп. – Тебе приснился кошмар.
– Кошмар, – повторила она, не в силах стряхнуть с себя страшный сон.
– Теперь ты уже проснулась. Я с тобой. Все будет хорошо. – Тусклый свет – отсветы уличных фонарей, пробивающиеся сквозь жалюзи, обрисовали ее скулы, нежную кожу, губы.
Ее взгляд сосредоточился. Молодая женщина постаралась ухватиться за утешительную ложь.
– Пожалуйста, – прошептала она, – пожалуйста, обними меня. – В ее тихом голосе прозвучал приказ.
Смахнув с подушки влажные волосы Андреа, Белнэп обвил ее руками. Ее тело показалось ему хрупким, но упругим. Теплым и дарящим тепло.
– Андреа, – прошептал Белнэп, глубоко дыша, словно опьяненный ее благоуханием, теплом, самим присутствием. Лицо Андреа сияло, будто фарфор.
– Он ведь еще не закончился, да? – спросила она. – Кошмар?
Белнэп привлек ее к себе, и она прильнула к нему, подчиняясь сначала страху, а затем какому-то другому чувству, чему-то, похожему на нежность.
Он опустил свою голову на подушку.
– Андреа, – снова прошептал он.
Она прижалась губами к его губам, заключая его в свои объятия, и их тела переплелись, сливаясь воедино, извиваясь и вздрагивая. Тем самым они бросали вызов насилию и смерти, с которыми столкнулись, создавали что-то положительное среди отрицания, говорили «да» в мире, наполненном сплошным «нет».