Хмурые сумерки остались позади; Эмблер как будто вышел из полутемного театрального зала на залитую светом площадь. Полы и стены переливались теплыми, яркими золотистыми, кремовыми, охряными тонами. Стену слева от первого большого атриума украшали панели с изображением континентов, перечеркнутых коричневыми линиями параллелей и меридианов. Эмблер прошел дальше. Высокий, не менее двадцати футов, потолок был выложен вогнутыми узкими деревянными планками. Надпись на коричневой стене приглашала заглянуть в «Уорлд-кафе», за круглыми стеклянными столиками которого десятка два человек потягивали кофе. Пространство между столиками занимали декоративные горшки с орхидеями. Кроме того, стену украшали написанные горизонтально названия стран и вертикально — столиц. «Польша» пересекалась с «Варшавой» на букве "а", «Мозамбик» с «Мапуту» на букве "М", «Индия» с «Дели» на "и". Интересно, подумал Эмблер, что они придумали для, например, Перу.
Внимание организаторов к деталям действительно впечатляло. Форум длился шесть дней, после чего стены, как правило, перекрашивались, а скульптуры и прочие декорации отправлялись на склад. И тем не менее все здесь было на своем месте, все отличалось продуманностью, во всем чувствовалась основательность и солидность. Взгляд Эмблера скользнул по людям, сидящим на плексигласовых стульях за миниатюрными столиками. Симпатичная, хотя и слегка мужеподобная женщина в темно-синем костюме, с тяжелым перстнем на пальце и шарфом вокруг шеи привлекла его внимание. Подойдя ближе, Эмблер заметил, что карточка у нее не белая, как у других, но голубая, а то, что показалось шарфом, на самом деле телефон с наушниками. Чуть дальше сидел мужчина с приятным, открытым, но уже начинающим тяжелеть лицом, в очках с матовыми стеклами и застегнутом на все пуговицы пиджаке, сдерживающем округлый животик, — немец или австриец. Толстячок разговаривал с мужчиной — пышные седые волосы, синий костюм, — сидевшим спиной к Эмблеру. Оба смахивали на банкиров, довольных пребыванием — пусть даже в качестве гостей, а не участников — на конференции столь высокого уровня. За соседним столиком расположилась компания из трех человек. Один, преуспевающего вида джентльмен с редкими, подернутыми сединой волосами и усталыми глазами за стеклами очков в тонкой металлической оправе, рассеянно перебирал какие-то бумаги; второй, в светлом костюме, что-то говорил первому, не удостаиваясь, впрочем, особого внимания; третий — в клетчатой рубашке и галстуке в горошек — молча слушал, сохраняя за собой право в нужный момент вступить в разговор. Под внешним дружелюбием, однако, крылось беспокойство человека, ощущающего себя третьим лишним.
Эмблер отвернулся — его человека здесь не было.
В конце длинного коридора на нижнем уровне Конгресс-Центра Кастон прижал к уху сотовый телефон, стараясь запомнить все, что диктовал ему Эдриан Чой. Время от времени аудитор хмуро прерывал поток инструкций, вставляя вопрос.
Слушая своего до недавних пор простодушного ассистента, Кастон все больше укреплялся в подозрении, что Эдриан получает удовольствие от своей роли шифу.
Спустившись по широкой лестнице из красного гранита, Эмблер попал в помещение, напоминающее мезонин, что-то вроде бельэтажа в театре. Змеящийся голубой лентой указатель направлял внимание на двери с надписью «Телестудия», где репортеры, наверное, устраивали транслирующиеся в прямом эфире интервью с присутствующими знаменитостями. Другой указатель вел к комнатам, предназначенным для приватных дискуссий. Людской поток увлек Эмблера влево, в ту часть мезонина, где на широкой открытой площадке стояли столики и плетеные стулья, а бар предлагал огромный ассортимент бутылочек и банок, главным образом с содовой, фруктовыми соками и прочими напитками. Установленные высоко на стене телевизионные мониторы напоминали о главных событиях дня и показывали отрывки выступлений. Подойдя ближе, Эмблер увидел, что спектр предлагаемых напитков вполне отвечает глобальному характеру мероприятия: лимонная «Фруксода» — из Швеции, яблочный «Эпплтайз» — из Южной Африки, манговая «Мазаа» — из Индии и даже крыжовенный «Титан» — из Мексики.
Но еще большей, чем бар, популярностью пользовался компьютерный салон. Расставленные в радиальном порядке стулья у подключенных к Интернету машин были разделены тонкими стеклянными резервуарами с прозрачной жидкостью, пронизанной струйками медленно всплывающих пузырьков. Десятки пальцев щелкали по клавишам; лица выражали скуку и радость, неуверенность и агрессию. Ни одно из них не привлекло Эмблера. Глянув вниз с балкона, он обнаружил еще более просторный зал, настоящий террариум власти. Две громадные скульптуры, африканская и полинезийская, странным образом соседствовали с флагами Всемирного экономического форума, развешанными вдоль противоположного балкона.
Эмблер сошел вниз, посмотрел на часы и двинулся через зал, прокладывая путь в плотной гудящей толпе.
Многие, пользуясь перерывом между заседаниями, спешили подкрепиться крохотными канапе, которые разносили на серебряных подносах шустрые официанты. Не оставались без внимания и хрустальные стаканы с официально одобренными конференцией напитками. Воздух здесь пропитался ароматом дорогих одеколонов, лосьонов и лаков, не говоря уже о неистребимом запахе Bundnerfleisch[791], подаваемого на треугольных хлебцах из непросеянной ржаной муки, местном кулинарном шедевре.
Впрочем, Эмблера интересовало другое: человеческое окружение.
Молодой, плотного сложения мужчина в немодном, но хорошо пошитом костюме — о качестве последнего свидетельствовал хотя бы тот факт, что тучность его владельца не бросалась в глаза с первого взгляда — в окружении не столь хорошо одетых соотечественников. Мужчина рыскал взглядом по залу, словно стараясь заметить и запомнить всех. Время от времени он говорил что-то стоящей рядом тучной темноволосой женщине. Скорее всего, решил Эмблер, новый глава одного из прибалтийских государств, охотник до иностранных инвестиций. В какой-то момент взгляд его остановился на пышной молоденькой блондинке в другом конце зала, очевидно, жене стоящего рядом с ней маленького, ссохшегося плутократа. Эмблер кивнул новичку, и тот кивнул в ответ, приветливо и настороженно, словно спрашивая: «А ты что собой представляешь?» Чувства его читались легко. Окружение служило ему одновременно источником уверенности и унижения. У себя на родине он привык быть самым главным, здесь же, в Давосе, представлял низшую лигу, и то, что это понимали и приближенные, доставляло ему дополнительный дискомфорт. В паре ярдов от него возвышался пожилой поджарый американский миллиардер, предпринимательский талант которого давно стал эталоном коммерческого продукта для всего мира. Желающие перекинуться с ним хоть словом роились вокруг, как свистящие и чирикающие модемы, пытающиеся установить связь с всемирным мозгом. Миллиардер напоминал планету-гигант, притягивающую к себе спутники. А вот взгляд балтийского политика не стремился перехватить никто. В Давосе лидеры мелких государств занимали куда более низкие ступеньки неофициальной иерархии, чем главы крупнейших корпораций. Глобализация, понимаемая как процесс реинжиниринга бизнеса, отнюдь не «сглаживает иерархии», как утверждают ее сторонники, — она лишь устанавливает новые.
Кружа по залу, Эмблер повсюду замечал одно и то же: одни надуваются, разбухают от чрезмерного внимания и осознания собственной важности, другие съеживаются, ссыхаются, ощущая свою незначительность. Были, однако, и такие, кто веселился уже оттого, что дышал одним воздухом с сильными мира сего. Официанты приносили все новые подносы с канапе, и те неизменно исчезали, проваливались в ненасытные глотки, хотя Эмблер и сомневался, что кто-то способен оценить их вкус. В воздухе распространялся запах внимания.
«Социальные предприниматели» — как называли себя умники из благотворительных и неправительственных организаций, вовремя признавшие, что в новую эру шансы на успех имеет только лексикон бизнеса, — оживленно переговаривались друг с другом и энергично обрабатывали настоящих предпринимателей, чьи чековые книжки могли обеспечить продвижение их программ.
Приятного вида молодой индиец энергично атаковал западного бизнесмена с густыми белыми бровями.
— Мы выясняем, что не работает, а потом устраняем причину, — говорил индиец. — Ликвидируем заторы. Вы ведь занимаетесь тем же самым в «Ройял голдфилдс».
— В каком-то смысле, — проворчал его собеседник.
— Знаете пословицу: «Дай человеку рыбу, и он ее съест. Научи его рыбачить...»
— И получишь конкурента, — бесстрастно протянул европеец, очевидно, глава какого-то крупного горнорудного консорциума.
Белозубая улыбка прорезала темно-коричневое лицо индийца; похоже, он не замечал то, что ясно видел Эмблер: его внимание неприятно собеседнику.
— Но настоящая проблема — это перестройка всей рыбной индустрии. Перевод ее на рациональную основу. Обеспечение самоокупаемости. В метафорическом, конечно, смысле. Мы находим долговременные решения. Мы не занимаемся ремонтом на ходу.
Лавируя в толпе, Эмблер улавливал обрывки разговоров — «Вы были вчера на завтраке у генерального прокурора?»; «Нас можно, конечно, назвать мезонинным фондом, но мы можем войти в дело и раньше, если будем знать параметры риска»; «Я уяснил, почему с африканскими министрами-франкофонами легче найти общий язык, чем с их французскими коллегами: первые всегда говорят медленнее и разборчивее, как нас и учили в школе», — всматривался в лица, зачастую мелькавшие полумесяцами за скрывавшими их тучными фигурами.
У бара внимание Эмблера привлекла пара сочащихся злобой глаз. Пробившись к стойке, он увидел мужчину, рядом с которым вертелся тип в дешевом, из универмага, костюме и плохо повязанном галстуке. Первый — очевидно, влиятельный и знающий себе цену представитель научного сообщества — говорил:
— При всем уважении, я очень сильно сомневаюсь, что вы действительно сознаете смысл происходящего здесь. — Фраза «при всем уважении» в данном контексте имела противоположное своему буквальному смыслу значение; так выражение «вполне хорошее» употребляют по отношению к молоку с истекшим сроком хранения. — Я хочу сказать — при всем уважении, — что, возможно, именно по этой причине вы, Стью, и не попадали ни в одну администрацию со времен Картера.
Его собеседник прищурился и попытался улыбнуться, чтобы скрыть досаду и обиду.
— Никто и не пытается оспорить факт впечатляющего роста китайской экономики. Вопрос в другом: насколько стабилен этот рост и каковы его глобальные последствия? То, что мы наблюдаем, может оказаться мыльным пузырем, раздутым за счет иностранных инвестиций.
— Проснитесь и принюхайтесь — жасмином пахнет! — едко возразил «академик». — Никакого мыльного пузыря нет. Есть приливная волна, цунами, и скоро — вы не успеете и глазом моргнуть — она смоет все ваши песочные замки. — Слегка гнусавый, вероятно, в силу какой-то чисто физиологической причины, голос звучал резко, почти грубо. Эмблер подумал, что «академик», гордясь своей прямотой и откровенностью и убаюканный всеобщим почитанием, вероятно, и понятия не имеет, насколько его манеры раздражают других.
Он повернулся и, придав лицу озабоченное выражение, двинулся к выходу. Внезапно перед Эмблером вырос какой-то человек, в глазах которого читалось явное недоумение. Незнакомец быстро выпалил несколько фраз на непонятном, похоже, каком-то славянском языке.
— Извините? — Эмблер поднес палец к уху, демонстрируя непонимание.
Мужчина — краснощекий, полный, почти лысый — переключился на ломаный английский.
— Я сказал, что не знаю вас. Но вы не тот, что говорит ваш значок. — Он ткнул пальцем в карточку на груди Эмблера. — Я знаю Йозефа Врабеля. Вы не он.
В другом конце зала Клейтон Кастон попытался замаскировать страх ледяной улыбкой.
— Мисс Уитфидд?
Заместитель госсекретаря Эллен Уитфилд повернулась к нему.
— Извините? — Она взглянула на аудитора так, как будто перед ней возник карлик.
— Меня зовут Клейтон Кастон. Я из ЦРУ. Отдел внутреннего контроля. — Женщина рассеянно кивнула. — У меня срочное сообщение от директора Управления.
Уитфилд обернулась к импозантному африканцу, общению с которым помешал Кастон.
— Прошу извинить. — И, обращаясь уже к соотечественнику, вежливо спросила: — Как дела у Оуэна?
— Думаю, у нас у всех бывали времена получше, — сдержанно ответил Кастон. — Пожалуйста, пройдемте со мной. Это очень важно.
Она наклонила голову.
— Конечно.
Через несколько секунд они остановились в конце коридора перед дверью с табличкой «кабинет № 2».
Переступив порог и увидев сидящего в белом кожаном кресле Эштона Палмера, Уитфилд резко повернулась к вошедшему вслед за ней Кастону.
— В чем дело? — не повышая голоса, спросила она.
Аудитор закрыл дверь и сделал приглашающий жест в сторону второго кресла.
— Я объясню.
Перед тем как начать, он набрал в легкие побольше воздуху.
— Госпожа заместитель госсекретаря, профессор Палмер, позвольте мне обойтись без подробностей. Хотя полностью без них, конечно, не обойтись. Ничего не поделаешь, порой случается так, что и в ходе простой бухгалтерской проверки вскрываются факты, которым лучше бы оставаться невскрытыми.
— Извините, уж не совершил ли я что-то недозволенное? — поинтересовался седоволосый мужчина с высоким лбом мыслителя.
Кастон слегка покраснел.
— Разведывательные службы США, как вы знаете, трудно обвинить в излишнем стремлении к сотрудничеству. Одно подразделение может быть в полном неведении относительно операции, проводимой другим. До тех пор, пока лица, проводящие эти операции, действуют в рамках закона, с соблюдением установленных процедур, характер и цели самих операций остаются вне сферы моей компетенции. Проблема в том, что секретные службы в своей работе...
— Секретные, — подчеркнула Уитфилд.
— Совершенно верно. Давайте представим, что анализ открытых источников информации дает основание предположить, что последствия данной конкретной операции потенциально опасны, особенно в случае ее разоблачения. — Он сделал короткую паузу.
— В таком случае, — спокойно продолжила Уитфилд, — лицо, раскрывшее операцию, должно считать себя ответственным за ее последствия. Это ведь логично, не так ли?
Элегантная женщина, подумал Кастон, но есть в ней что-то губительное. Каштановые волосы смягчали выразительные черты лица, синие глаза походили на бездонные озера.
— Вы обсуждали это с директором ЦРУ? — спросил Палмер.
— Я хотел вначале поговорить с вами.
— Мудрое решение. — Профессор смотрел на аудитора настороженно, но без страха. — Очень мудрое решение.
— Вы не понимаете, — продолжал Кастон. — Проблема в том, что если я смог соединить точки — выстроить график, — то это могут сделать и другие.
— Соединить точки? — Палмер слегка нахмурился.
— Да, соединить точки, проиграть всю гамму — я, как вы понимаете, выражаюсь гипотетически — от покупки билетов на тот или иной рейс до перечислений неких сумм на счета иностранных чиновников. Есть многое — это касается неучтенного расходования финансовых средств ППС, — на чем я предпочел бы не останавливаться.
Уитфилд и Палмер обменялись взглядами.
— Мистер Кастон, — заговорил профессор, — мы понимаем и ценим вашу обеспокоенность и вашу осмотрительность. Но, боюсь, вы позволили себе увлечься проблемами, которые, говоря вашими же словами, вне сферы вашей компетенции.
— Проблемами, решением которых занимаются на самом высоком уровне, — добавила заместитель госсекретаря.
— Вы так и не поняли, что меня беспокоит.
— Беспокоит? Вас? — Она презрительно улыбнулась.
— И этой обеспокоенностью я, несомненно, буду вынужден поделиться с директором Управления.
Улыбка моментально растаяла.
— Скажу прямо, вы были небрежны, неряшливы. Вы наследили. То, что обнаружил я, обнаружат и другие. Любая следственная комиссия, будь то внутренняя или международная. Сейчас я спрашиваю себя, а допускали ли вы вообще такую возможность, когда планировали свою безрассудную операцию.
Уитфилд нахмурилась.
— Я не понимаю, что за вздор вы здесь несете, и сомневаюсь, что вы сами отдаете отчет в собственных словах. Я устала выслушивать ваши намеки и...
— Намеки? Речь идет об устранении Председателя Лю Аня. Я достаточно ясно выражаюсь?
Палмер побледнел.
— Вы сами не понимаете, что говорите. Это неслыханно!
— Перестаньте. То, что раскопал я, раскопает любой достаточно компетентный следователь. По завершении операции обвинения будут предъявлены нашему правительству. Насчет этого можете не сомневаться.
— Римский риторик Квинтилиан говорил, что нечаянный каламбур есть солецизм.
— Черт бы вас побрал! — взорвался Кастон. — Вы, бойцы невидимого фронта, все одинаковы. Вы никогда не думаете наперед. Вы так поглощены своими играми, всеми этими комбинациями с жертвами и выходом в ферзи, что, когда получаете по носу, это для вас всегда сюрприз. Я уважал принцип ведомственного разделения и помалкивал, надеясь, что вы рассеете мои опасения. Теперь я понимаю, что ошибался. Мне ничего не остается, как незамедлительно подать рапорт на имя директора ЦРУ.
— Мистер Кастон, мне импонирует серьезность вашего подхода к работе, — совсем другим, теплым и даже сердечным тоном заговорила Эллен Уитфилд. — Приношу извинения, если обидела вас. Операция, которую мы здесь обсуждаем, относится к программе с уровнем доступа «Омега». Мы, разумеется, полагаемся на ваше благоразумие и здравый смысл — ваша репутация хорошо известна, — но вынуждены руководствоваться собственными суждениями.
— Вы никак не хотите мне помочь. Говорите, как школьники, которых поймали с сигаретой в зоне для некурящих. Ваша так называемая программа специального доступа столь же частное дело, как свадьба Лиз Тейлор. Я спрашиваю: что вы собираетесь делать? Потому что я не смогу помочь вам, если вы не поможете мне понять смысл этой чертовщины.
— Не надо недооценивать уровень тех, кто планировал операцию, — сказала Уитфилд. — Как не надо недооценивать и значение итоговых результатов.
— И что же это за результаты?
Она повернулась к профессору.
— Мы говорим об истории, мистер Кастон. Об истории и ее преобразовании.
— Вы — историк, — проворчал Кастон. — Историки изучают прошлое. А что вы знаете о будущем?
— Очень хороший вопрос, — усмехнулся Палмер. — Но я скажу вам так: опасно пытаться изменить ход истории, но еще опаснее не пытаться это сделать.
— Не складывается.
— История, особенно в наше время, подобна автогонкам. Садиться за руль опасно.
— Да уж.
Палмер снова улыбнулся.
— Но еще опаснее не садиться. Мы всего лишь предпочли не быть пассажирами в неуправляемом автомобиле.
— Довольно абстрактных рассуждений. Мы говорим о главе государства. Человеке, которого знают и уважают в мире.
— О людях нужно судить по результатам их действий, а не по намерениям. А результаты и последствия деяний политиков можно оценить методами исторического анализа и прогноза.
— Другими словами, китайского деспота вы предпочитаете китайскому демократу? — спросил Кастон.
— С точки зрения мировой истории вопроса здесь быть не должно. Деспотизм, понимаемый как традиции автократии, монархической или тоталитарной по форме, помогал удерживать крышку на ящике Пандоры. Вам не говорили в детстве, что, если все китайцы одновременно подпрыгнут, земля может сойти с оси? Деспотизм, как вы выражаетесь, это и есть то, что не позволяет китайцам прыгать. Деспотизм связывает им ноги.
Кастон чувствовал, как колотится сердце.
— То, что вы намерены сделать...
— Пожалуйста, имейте в виду, — улыбаясь, перебила его Уитфилд, — что мы ничего не делаем. Нет-нет. Мы ведь здесь, а не там, где может случиться... некий инцидент. Мы здесь. И это многие могут подтвердить. Мы здесь, мистер Кастон. С вами.
— Совещаемся, — вставил Палмер, и по его тонким губам скользнула холодная усмешка. — С сотрудником ЦРУ.
— И это тоже могут подтвердить десятки людей, — подхватила Уитфилд. — Так что если мы что-то и замышляли, то логично предположить, что вы с нами заодно.
— Впрочем, таких предположений никто выдвигать не будет, — заключил Палмер. — Предположения будут другие.
— Именно это я и пытаюсь объяснить, — начал Кастон. — Под подозрением сразу же окажется правительство Соединенных Штатов.
— Совершенно верно. На это мы и рассчитываем. — Уитфилд вздохнула. — Жаль, но такие геополитические расчеты обычно не входят в сферу компетенции бухгалтера. Все, что от вас требуется, это благоразумие. Вам ведь не платят за то, чтобы иметь мнение по столь сложным вопросам. А что касается возможных последствий, то все они изучены и проработаны нашими лучшими умами... или, лучше сказать, нашим лучшим умом. — Она взглянула на Палмера.
— Минуточку. Если США попадут под подозрение...
— Под подозрение — да, но не более того, — взялся объяснять профессор. — Государственный департамент называет нашу политику двух Китаев политикой «конструктивной двойственности». Здесь мы имеем дело с тем же самым. Подозрение, но без доказательств. Догадки, предположения, версии... сцементированные подозрением, они складываются в очень прочную стену.
— Вроде Великой Китайской стены?
Палмер и Уитфилд снова переглянулись.
— Хорошо сказано, мистер Кастон. — Седоволосый ученый одобрительно закивал. — Еще одна Великая Китайская стена. Да, именно об этом мы и говорим. Лучший способ удержать «тигра». И, как показывает история, есть только один способ окружить Китай стеной.
— Заставить строить ее самих китайцев, — медленно произнес аудитор.
— Что ж, мистер Кастон, вы, похоже, сами того не зная, стали членом нашей команды. Мы ведь оба признаем верховенство логики, не так ли? Мы оба считаем, что интуиция, в том числе и моральная, должна капитулировать перед неодолимой силой разума. Для начала очень неплохо.
— И все-таки вы меня не убедили, — сказал Кастон. — Что, если мир менее контролируем, чем вы думаете? Вы считаете себя творцами истории. А на мой взгляд, вы пара детишек, балующихся со спичками. А горючего материала в мире хватает.
— Поверьте мне, мы с Эштоном очень тщательно просчитали все возможные риски.
— Дело не в риске. Дело в том, чего такие, как вы, никак не можете понять. Дело в неопределенности. Вам кажется, что вы способны рассчитать вероятность будущих событий. Обычно мы так всегда и делаем. Но это чушь, самообман. Риск предполагает измеряемую вероятность. Неопределенность — это когда вероятность будущих событий просто не просчитывается. Неопределенность — это когда вы даже не знаете, что вы не знаете. Неопределенность есть смирение перед лицом невежества. Хотите поговорить о разуме? Начнем вот с чего: вы совершили базовую концептуальную ошибку. Вы перепутали теорию с реальностью. Ваши теории не оставляют места для основного фактора в череде событий человеческой истории: неопределенности. И он, этот фактор, вернется к вам бумерангом и даст под зад всему миру.
— И это вы называете определенностью? — вспыхнул Палмер. Впервые за все время он потерял контроль над собой. Но только на секунду. — Или риском? Вы, может быть, позабыли принцип Гераклита: единственное, что постоянно, это перемены. Ничего не делать — это тоже что-то делать. Вы твердите об опасностях действия, как будто есть некая нулевая альтернатива. Но ее нет. Допустим, мы решим, что Лю Ань должен жить. Это ведь тоже действие. И что тогда? Разве мы избавим себя от ответственности? А вы оценили риск такого варианта? Мы оценили. В одну реку нельзя войти дважды — все течет, все изменяется. Гераклит понял это еще за пять столетий до новой эры, и это остается истиной в нынешнем, цивилизационном порядке, постигать который мы еще и не начали. Полагаю, в данном случае наша логика достаточно ясна.
Кастон хмыкнул.
— В вашей логике больше дырок, чем в решете. А на деле вы просто подталкиваете страны к открытой войне.
— Соединенные Штаты всегда добивались наиболее впечатляющих успехов в военное время, — тоном лектора, повторяющего избитые истины, возразил Палмер. — Паника и депрессии — неотъемлемые атрибуты мира. А «холодная война» — фактически период бесконечных локальных конфликтов — закрепила наше глобальное превосходство.
— Идея мирового господства действительно не очень-то по вкусу большинству американцев, — заметила Уитфилд. — Точнее, она им совсем не по вкусу. Но еще меньше им понравится перспектива господства кого-то другого.
— Но перспектива мировой войны... — начал Кастон.
— Вы, похоже, не допускаете даже саму возможность конфликта и не замечаете парадокс, на который я позволю себе обратить ваше внимание, — вмешался Палмер. — Состоит он в том, что народ, уклоняющийся от войны, на самом деле поощряет войну. Это, кстати, понимал Гераклит. Он говорил: «Война — отец всего, царь всего. Кого-то она делает богами, кого-то мужчинами, кого-то рабами и кого-то свободными».
— Вы надеетесь стать богом? — осведомился Кастон.
— Вовсе нет. Но, будучи американцем, я не хочу становиться рабом. А рабство в двадцать первом веке — это не стальные кандалы, а политические и экономические барьеры, не поддающиеся никакому ключу. Двадцатое столетие было веком американской свободы. Бездействие содействует установлению века американского рабства. Можно рассуждать о неизвестном. Я допускаю неизвестное. Но это не оправдывает пассивности перед лицом агрессии. Зачем подчиняться ходу событий, если можно изменить этот ход? Понимаете ли, мистер Кастон, ход истории слишком важная вещь, чтобы оставлять его на волю случая.
Эмблер видел: растерянность и недоумение на лице словака неумолимо, как застывающая на воздухе смола, трансформируются в подозрение. Он взглянул на значок — Ян Скодова. Кто он такой? Правительственный чиновник? Коллега по бизнесу? Конкурент?
Эмблер широко улыбнулся.
— Вы правы. Мы познакомились на конференции. В шутку обменялись значками. — Пауза. — Вы тоже там были, верно? — Он протянул руку. — Билл Беккер, из ЭИС, Техас. А вы откуда знаете моего друга Джо?
— Я тоже бизнесмен. «Словакия ютилитиз». Так где же Йозеф? — Его глаза блестели, как антрацит.
Проклятие — времени уже нет.
— У вас есть визитка? — Эмблер опустил руку в карман, притворившись, что ищет свою.
Словак достал карточку из нагрудного кармана пиджака и настороженно протянул Эмблеру.
Короткий взгляд...
— Минуточку! Так вы тот парень из Кошице? Джо рассказывал мне о вас.
Скодова замялся. Воспользовавшись моментом, Эмблер усилил давление.
— Если не заняты, пойдемте со мной. Мы с Джо заняли кабинет в конце коридора. Я вышел промочить горло. Не люблю толпу. Идемте, потолкуем. Может быть, договоримся. Слышали про «Электронные информационные системы»?
— Где Джо? — стоял на своем словак.
— Я отведу вас прямо к нему, — пообещал Эмблер, — но сначала прихвачу бутылочку сливовицы. — Повернув к выходу, он снял бутылку сливового бренди с подноса следующего в противоположном направлении бармена. Выйдя в коридор и заметив первую приоткрытую дверь, оперативник шагнул за порог.
Ян Скодова вошел за ним и, оглядевшись, повернулся к Эмблеру.
— Я жду объяснений.
— Только что был здесь. Наверное, отлучился на минутку. — Оперативник закрыл дверь.
Через минуту он вышел в коридор уже один. Скодова остался в комнате. Эмблер усадил его в кресло, полив рубашку бренди и оставив бутылку на столе. Возиться с пьяным вряд ли кому-то захочется — уж лучше найти другой кабинет. Вариант далеко не идеальный, но другого не было. Лишь бы словак не очнулся раньше времени.
Эмблер быстро прошел через толпу, сначала по часовой стрелке, потом против, ловя каждый оттенок эмоций, выходящий за круг привычных: беспокойства, недовольства, зависти, тщеславия, задетого самолюбия. Он снова посмотрел на часы. Без четверти пять — до выступления президента на пленарной сессии оставалось пятнадцать минут. Люди уже стягивались в зал заседаний, вход в который находился напротив лестницы. Возле задних дверей собирались операторы со своим оборудованием. Сердце ускоряло бег. Взгляд наткнулся на женщину в скромной рубашке и джинсах, с растрепанными золотисто-каштановыми волосами, и в груди снова затрепетала крохотная птичка.
Надежда!
На этот раз она уже почти расправила крылья.
Лорел. Она сделала все, как обещала, прибыла вовремя и принесла то, что нужно. Боже, что бы он без нее делал.
Вскоре они уже стояли на пустом пока балконе.
— Операторы вот-вот подойдут, так что приготовься — сними пиджак, убери галстук и сойдешь за своего. — Она говорила одно, а глаза, наполненные любовью, говорили другое, то, что невозможно передать словами.
Эмблер стащил пиджак, развязал галстук и запихнул вещи в пустую коробку из-под камеры. Лорел, приподнявшись на цыпочках, растрепала ему волосы — то, что обязательно для участника Форума, не соответствовало облику репортера.
— Вот теперь порядок, — удовлетворенно сказала она. — Что-нибудь есть?
— Пока нет, — ответил он, подавляя нахлынувшее отчаяние. — Где Кастон?
— Наверное, разговаривает со своим ассистентом — он уже звонил ему несколько раз.
Эмблер молча кивнул. Еще немного, и все будет решено: он победит или проиграет.
— У нас две камеры. Вот эта твоя, с сорокавосьмикратным оптическим масштабированием. — Лорел подала ему громоздкую камеру со складным штативом.
— Спасибо. — Я люблю тебя больше жизни.
— Думаешь, он сядет где-то впереди?
— Может быть. — Эмблер едва узнал собственный, хриплый голос. Он откашлялся. — А может быть, и сзади. Трудно сказать.
— Не волнуйся. Главное, что ты здесь. Делай то, что всегда. — Стараясь подбодрить его, Лорел даже попыталась улыбнуться. Но Эмблер видел — ей тоже страшно.
Стресс проявляется по-разному, порой совершенно непредсказуемо. Сейчас все зависело от ближайших минут. Делай то, что всегда. А если не получится? Если он не сможет сделать то, что всегда?
Лю Ань был самым популярным лидером самого многочисленного народа. Надеждой не только своей страны, но и всего мира. Один лишь выстрел, и с надеждой будет покончено. Что тогда? Китай просто-напросто свернет с тщательно проложенных рельсов мирной эволюции и устремится по гибельному маршруту. Столкновение станет неизбежным, а результаты его будут поистине катастрофическими. Разъяренный народ потребует мести. Слепая ярость, помноженная на силу сотен миллионов, — с такой опасностью планета еще не сталкивалась.
Внизу под ними сильные мира сего — сила не всегда несет добро — дожевывали канапе, посматривали на дорогие часы и, распространяя аромат власти, стекались в огромный зал. Конечно, они волновались, хотя и не показывали этого. Лю Ань был, возможно, самой важной фигурой мировой политики и почти наверняка самым эффективным руководителем. Мечтателей и фантазеров хватало во все времена, но Лю Ань уже доказал, что способен воплощать мечты в реальность. Мысли роились, поднимая песчаные бури, и Эмблер знал: он должен избавиться от них, запретить себе думать — чтобы обрести ясность видения.
Никогда еще ставки не были так высоки. И вряд ли они могли быть выше.
Зал оказался больше, чем представлялось на первый взгляд. Только на то, чтобы расставить стулья, потребовалось больше часа. Каждое посадочное место было снабжено пластмассовыми наушниками; речь выступающего переводилась на десять языков.
По мере того как участники форума заполняли зал, Эмблер скользил взглядом по рядам. Он уже решил, что попробует обойтись без камеры и начать с первых рядов. Невооруженный глаз видит, может быть, не все, но сейчас слишком многое зависело от времени. По бокам от сцены — две огромные голубые панели со знакомым логотипом Всемирного экономического форума. Задник напоминал шахматную доску с белыми и голубыми квадратами, украшенными тем же логотипом, — эффект получался тот же, что и на картинах Чака Клоуза. Центральную часть сцены на две трети закрывал большой экран, на который ради удобства сидящих на задних рядах передавалось изображение выступающего.
Эмблер снова посмотрел на часы и окинул взглядом весь зал — помещение было заполнено почти до отказа, и произошло это удивительно быстро, — до появления у подиума китайского лидера оставалось несколько минут.
Он прошелся перед первым рядом, делая вид, что отыскивает свободное место. Взгляд перепрыгивал с лица на лицо, но находил лишь банальные признаки самомнения и чванства. Толстенький мужчина с высоким блокнотом прямо-таки сочился беспокойством, вполне понятным у журналиста, оказавшегося свидетелем исторического события. Сухощавый британец в ярком клетчатом костюме едва скрывал восторг средней руки менеджера, ожидающего появления знаменитости. Блондинка с идеальной прической — Эмблер смутно помнил, что видел ее фотографии в журналах — рассеянно смотрела куда-то в сторону, словно повторяя основные аргументы предстоящего разговора. Седоволосый старичок в очках с толстыми стеклами, с темнеющими на лбу печеночными пятнами и густыми, кустистыми бровями изучал страничку с инструкцией по пользованию наушниками. Вид у старичка был слегка унылый, как будто ему только что сообщили об обвале на фондовом рынке. Эмблер медленно двинулся по проходу. Его внимание привлек фотограф с однообъективным зеркальным фотоаппаратом, занявший удобную позицию у стены и явно намеренный защищать ее от любых поползновений конкурентов.
Взгляд направо... взгляд налево. Как много, слишком много народу. И с чего это он решил, что сможет... Эмблер тряхнул головой, отгоняя мысли. Мысли — враги. Думать нельзя. Он постарался сосредоточиться исключительно на восприятии, достичь того состояния, когда мозг принимает только внешние сигналы определенного эмоционального спектра. Он как будто плыл над залом невидимым облаком.
Какой калейдоскоп человеческих чувств.
Мужчина с прилепившейся к губам жалкой улыбкой — Эмблер видел, что ему отчаянно хочется сбегать в туалет и так же отчаянно не хочется терять место. Женщина в состоянии нерешительности — пытаясь завести разговор с соседом, она удостоилась оценивающего взгляда и не получила ответа. Не желая мириться с оскорблением и не смея вступать в конфликт, она старалась объяснить ситуацию простым лингвистическим недопониманием. Раскрасневшийся джентльмен слегка растрепанного вида — явно недовольный тем, что не успел пропустить стаканчик. Суетливый всезнайка, рассуждающий о современной политике Китая, — слушающие его с трудом скрывали досаду за вежливыми улыбками.
И таких сотни. Сотни лиц, представляющих всю многообразную палитру человеческих чувств: любопытства и нетерпения, скуки и равнодушия, тревожного ожидания и самодовольства. Не было среди них лишь того, кого он искал. Того особого, лица убийцы. Эмблер не сомневался, что узнает его, как только увидит. Нет, не узнает — почувствует, почует. Узнавание приходило, как холодная волна воздуха, когда открываешь дверцу морозильника. Киллера всегда выдает ледяная сосредоточенность человека, напрягшегося в ожидании не самого события, а того, что ему предстоит сделать. Эмблер всегда ощущал это.
Всегда. Но сейчас, когда от него зависела судьба планеты, встроенный детектор давал сбой. Ничего. Ни малейшего сигнала. Паника поднималась в нем клубящимся туманом. Он почти пробежал до конца прохода и поднялся по узкой лестнице на балкон. Здесь уже стояли три стационарные камеры и толпились с полдюжины операторов крупнейших телекомпаний мира. Для убийцы балкон был бы идеальным местом — сделать точный выстрел с такой позиции не составляло труда. Эмблер посмотрел на Лорел — так путешественник по пустыне припадает к источнику в заброшенном оазисе — и снова обратился к залу. Ничего. Счетчик Гейгера молчал. Поплавок уснул на тихой озерной глади.
Оставалось только прибегнуть к помощи видоискателя. Он подошел к Лорел и, не говоря ни слова, взял у нее камеру. У нее для прикрытия остался старенький двухобъективный аппарат, еще более обшарпанный, чем тот, что достался ему.
Собрав в кулак волю, Эмблер навел объектив на аудиторию. Логика подсказывала, что убийцу следует искать в передней половине зала. Ему предстояло просмотреть примерно пять сотен кандидатов. Невероятно. Невозможно. На что он рассчитывал? У него нет никаких шансов. Дышать стало вдруг труднее, как будто обруч перехватил грудь. Шансы... Нет, шансы пусть подсчитывают такие, как Клейтон Кастон. Эмблер дышал другим воздухом. Нужно отогнать все мысли, запретить себе думать.
Он не может проиграть.
Если внутренний полиграф давал сбои, то камера, по крайней мере, работала отлично. Автоматическая фокусировка позволяла получать совершенно четкую «картинку». Не думай. Смотри. Лица представали перед ним то неясными силуэтами, то под неподходящим углом, но хитроумная электроника практически мгновенно компенсировала недостатки освещения. Эмблер разглядывал каждое, прислушиваясь к себе, ожидая ощутить то знакомое пощипывание, которое даст сигнал остановиться, вернуться, приглядеться еще раз.
— Все получится, дорогой, — тихо произнесла у него за спиной Лорел.
Ее теплое дыхание касалось его шеи, и, наверно, только оно рассеивало поднимающиеся миазмы черного отчаяния. В мире лжи и фальши только Лорел была настоящей, его путеводной звездой.
Веря в нее, он все сильнее сомневался в себе. Просматривая ряд за рядом, Эмблер все больше укреплялся в мысли, что интуиция в конце концов отказала. Может быть, киллера здесь нет, и он ворвется в зал в последний момент? Или убийца спрятался так, что его лицо еще не попало в объектив?
Между тем по залу как будто прошел шелест. Боковые двери закрылись. Эмблер знал, что откроют их только после окончания выступления.
Основатель и директор Всемирного экономического форума, высокий лысоватый мужчина в очках, вышел на сцену, чтобы представить долгожданного оратора. На нем был синий костюм и голубой с белым — цвета представляемой им организации — галстук.
Эмблер поднял голову и посмотрел на Лорел, приникшую к видоискателю камеры. В душе его открылась бездна, прикрыть которую было уже нечем.
Он знал, что не сможет обмануть ее фальшивой улыбкой. Она поймала его взгляд и прошептала одними губами: «Я тебя люблю» — для него эти беззвучные слова были проблеском надежды в темном туннеле.
Сдаваться нельзя. Он должен победить.
Убийца был здесь, готовый повернуть историю человечества одним движением пальца.
Дело Эмблера — найти киллера, но сделать это он мог, только став Таркином.
И он стал Таркином.
Он снова приник к видоискателю. Звуки утихли, наступила тишина, в которой слышались лишь медленные, гулкие удары его собственного сердца.
Оно отсчитывало последние секунды.
Эдриан Чой листал присланные Кейтлин личные дела. Те самые личные дела персонала психиатрической клиники, заполучить которые жаждал Кастон. И что же? Ничего. Дурацкие резюме и практически ничего больше. И зачем только их надо было так прятать?
Тем не менее потрудиться пришлось немало, а то, что достается тяжело, заслуживает самого пристального внимания. И Эдриан решил, что пройдется по досье частым гребнем.
Вскоре он уже зевал от скуки. Такую чушь только на ночь и читать. Занудливое перечисление училищ, колледжей, мест службы — это что касается санитаров. У психиатров — списки степеней и почетных званий. У медсестер — дипломы об окончании экзотических учебных заведений вроде Военно-морской школы здравоохранения в Майами. Загадочные коды и аббревиатуры в послужных списках охранников — Группа-6 ВП, 202 (?) и почти у всех ОУР. Отдел уголовного розыска? Вот так.
Исключение составляло лишь одно досье. Кастон, пожалуй, назвал бы это — как? — аномалией?
Да, определенно аномалией.
Кто-то решительно постучал в дверь. Эдриан резко выпрямился. Черт возьми, в дверь Клейтона Кастона никто не стучал так громко.
Ориентируясь на неясный голос интуиции, он решил не отвечать и через несколько секунд услышал звук удаляющихся шагов. Все правильно — здесь никого нет, только мы, цыплятки. Скорее всего какой-нибудь олух, забредший сюда в поисках картриджа для принтера. Или... что-то другое. В любом случае выяснять это сейчас Эдриану не улыбалось.
Он взял телефон и начал набирать номер Кастона, позаботившегося о том, чтобы достать его можно было в любой точке мира. За последний час они успели поговорить уже трижды.
Кастон ответил сразу, и Эдриан коротко изложил последние новости. Потом шеф попросил повторить то же самое, причем без обычного в таких случаях сарказма.
— Я провел дополнительную проверку, — сказал Эдриан. — Номера карточек социального страхования не совпадают. — Он помолчал, слушая торопливый ответ Кастона и спрашивая себя, что могло настолько взволновать его невозмутимого шефа.
— Да, я тоже так подумал, — успел вставить Эдриан Чой. — Аномалия, верно?
Образец достоинства и солидности, директор Всемирного экономического форума завершил свое короткое и велеречивое выступление под теплые аплодисменты и занял место справа от сцены. Между тем аплодисменты не смолкли, а, наоборот, усилились — к подиуму легкой, пружинистой походкой уже шел сам Лю Ань.
Невысокий — вопреки, по крайней мере, ожиданиям Эмблера, — он отнюдь не выглядел маленьким: в нем ощущались достоинство, терпение, мудрость и та великая доброта, которая, как известно, сильнее жестокости. Поблагодарив директора Форума на мелодичном, переливчатом английском, Лю Ань заговорил по-китайски. Да, он обращался ко всему миру, но значительную часть этого мира составляли его соотечественники, и Председатель хотел, чтобы они знали — он выступает от их имени, на их родном языке, звучащем гордо и веско. Лю Ань хотел, чтобы они знали — он не возвращающаяся морская черепаха, не хайгуй, но гражданин Китая, такой же, как и все они. Эмблер не пони-мат того, что он говорит, но видел, как он говорит.
Председатель был разным — то эмоциональным и красноречивым, то серьезным и бесстрастным, — и аудитория то вспыхивала аплодисментами, то затихала, внимая аргументам. Лю Ань понимал и принимал правду, которую хотел донести до других. Он не старался продать им что-то, он стремился к пониманию. Голос его не был голосом обычного политика. Это был голос настоящего государственного деятеля, голос человека, стремящегося к миру и процветанию и приглашающего остальной свет разделить с ним это будущее. Этот человек верил в то, что сотрудничество и взаимопомощь могут быть столь же продуктивными, как и соревновательность и конкуренция. Этот человек нес терпимость и просвещение не только Срединному Царству, но и всему человечеству.
И этот человек был приговорен кем-то к смерти.
Где-то здесь, неподалеку, убийца выжидал удобный момент, а Эмблер не мог ничего поделать, потому что его чутье не срабатывало, его внутренний голос молчал. Снова и снова, прильнув к видоискателю, всматривался он в лица собравшихся, а когда в глазах стало расплываться и шея начата неметь, поднял голову и, почти непроизвольно, повернулся в ту сторону, где стояли операторы.
Лорел тоже была там и тоже, как и все остальные, зачарованно наблюдала за оратором. Она не сразу почувствовала взгляд Эмблера, а почувствовав, оторватась от камеры и посмотрела на него с выражением, в котором соединились и любовь, и преданность, и верность, и пошатнувшаяся уверенность. Но еще раньше, за мгновение до того, как их глаза встретились, по лицу как будто прошла легкая дрожь. Эмблер моргнул, словно что-то повисло на ресницах. Но нет, ничего не повисло. Тогда... Тогда что же он только что видел?
Ему вдруг стало зябко, словно в спину ударил порыв арктического ветра.
Нет, это безумие! Он не мог видеть то, что ему показалось.
Эмблер зажмурился, воспроизводя последний эпизод. Лорел, его возлюбленная Лорел, спокойно смотрела на сцену через видоискатель камеры, а потом, за мгновение до теплой улыбки, на ее лице промелькнуло странное выражение. Какое? Мысленно он промотал пленку памяти назад и наконец увидел то, что искал.
Необъяснимое, но кристально ясное выражение абсолютного презрения.