Эмблер бросил еще один взгляд на Лорел — ее палец лежал на том, что он принял сначала за рычажок и что в действительности было скрытым под объективом спусковым крючком. Озарение пришло, как удар молнии.

Как же слеп он был!

Вот она, недостающая деталь запутанной мозаики. Деталь, которую он так тщетно искал. Об этом говорил Кастон: «Обязательно должен быть крайний. Козел отпущения». Без него в такого рода схемах не обходится никогда. А значит... Он пошатнулся, словно от удара. Значит, его удел не предотвратить убийство.

Его удел — принять на себя вину за убийство.

Камеры — идея Лорел. Ее «озарение». Старая модель в стальном корпусе. Десятки таких каждый день проходят через рентгеновские детекторы. Но лучи не проникают через металл. Камера Лорел не скрывала оружие — она сама была оружием.

Невероятно, но факт. Голова шла кругом.

Теперь он видел: из отверстия вверху уже выступало короткое дуло. Ничего сложного: длинный корпус камеры и двухфутовый объектив служили стволом, второй объектив использовался в качестве прицела. И, конечно, то, что он принял поначалу за рычажок, было спусковым крючком... на котором лежал сейчас ее палец.

Во всей ее позе чувствовалась уверенность профессионала. Должно быть, это она, Лорел, застрелила в Люксембургском саду Бенуа Дешена. Должно быть, свидетелем того убийства и был китайский снайпер, понявший тогда, от кого на самом деле исходит угроза его народу.

Как же невнимателен, как слеп, как недогадлив он был, не замечая очевидного! С ясностью прозревшего пророка понял Эмблер то, что случится дальше. Выстрелы последуют с балкона, практически с того места, где стоит он сам. Охранники возьмут его без труда — в этом им, несомненно, помогут. Косвенные улики укажут, что убийца американец, но твердых доказательств не найдут. Личность его останется не установленной.

Потому что об этом уже позаботились. Потому что его стерли.

Нет ничего взрывоопаснее, чем бездоказательные подозрения. Когда американцы случайно сбросили бомбу на китайское посольство в Белграде, Пекин ответил бурными демонстрациями протеста. Убийство популярного лидера человеком, подозреваемым в принадлежности к американским спецслужбам, отзовется настоящим пожаром. И Соединенные Штаты не смогут даже принести извинения, не смогут признать то, что будет думать весь мир, — потому что Харрисон Эмблер не существует.

Человек, которого нет,

Повстречался на лестнице мне.

И сегодня его я увидел опять,

Хорошо бы мне больше его не встречать.

Беспрецедентные волнения захлестнут КНР, и армии ничего не останется, как только вмешаться, чтобы навести порядок. Но проснувшийся великан уже не впадет в спячку; по крайней мере, не раньше, чем пробудит весь дремлющий мир.

Мысли сбивались в темное облако, однако все это время — в действительности секунды — они с Лорел неотрывно смотрели друг на друга. Я знаю, что ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь...

Время превратилось в сироп.

Но Эмблер уже не сомневался — секьюрити получили на него наводку и вот-вот появятся на балконе.

Что ж, он во многом ошибался, но кое в чем был прав. Лю Ань погибнет... Китай поднимется... армия вступит в игру, навязав стране привычный маоистский режим. Но вопреки ожиданиям ослепленных фанатизмом заговорщиков на этом события не остановятся. Пламя возмущения растечется по планете, и мир погрузится в бездну войны. Есть то, что не поддается контролю, и именно это не способны понять мастера закулисных игр. Заигравшись с огнем, они в конце концов от него же и погибнут.

Боль, гнев, ярость, сожаление переплетались в нем, как нити стального каната.

Все — начиная от «побега» и дальше — прошло по плану. Их плану. Словно ребенок, в руки которому попала карта спрятанных сокровищ, шел он по проложенному ими курсу. И этот курс привел его в Давос. К смерти.

В какой-то момент разум зашелся от боли, и в этот миг Эмблер почувствовал себя простой раскрашенной и обряженной в тряпки деревяшкой.

А разве нет?

Разве не был он жалкой марионеткой?

* * *

Небольшой монитор в кабинете для частных бесед показывал китайского лидера, выступление которого транслировалось с английским переводом. Странно, но ни Эштон Палмер, ни Эллен Уитфилд почти не смотрели на экран. Как будто, отрепетировав весь спектакль самым тщательным образом, эти двое потеряли интерес к премьере.

Кастон закрыл телефон.

— Извините, мне надо выскочить на минутку. — Он неуверенно поднялся и направился к двери. Невероятно! Дверь была закрыта изнутри.

Эллен Уитфилд тоже захлопнула телефон.

— Извините. С учетом особой деликатности нашего разговора, я подумала, что будет лучше, если нам никто не помешает. Вы бы беспокоились из-за принятых нами мер предосторожности. Как я уже объяснила, они намного шире, чем вы, похоже, предполагали.

— Понятно, — обреченно пробормотал Кастон.

Она укоризненно покачала головой.

— Мистер Кастон, вы слишком о многом беспокоитесь. То, что мы устроили, называется, говоря техническим языком, взрывом уступа. Лю Ань убит. Подозрения неминуемо падают на правительство США. Оно, разумеется, все отрицает.

— Потому что убийца как бы и не существует, — спокойно подытожил Палмер.

— Вы говорите о... Таркине, — осторожно, наблюдая за обоими, произнес Кастон. — Вы говорите о... Харрисоне Эмблере.

— Харрисоне... как вы сказали? — равнодушно спросила Уитфилд.

— Вы его запрограммировали.

— Пришлось. — В синих глазах не было и намека на сомнение. — Надо отдать ему должное. Он справился с работой просто великолепно. Мы проложили для него весьма непростой курс. Немногие прошли бы столько препятствий. Мы даже поручили Таркину устранить некоего Харрисона Эмблера. Жаль, я не смогла присутствовать при разговоре — было бы интересно понаблюдать за реакцией. Но это детали.

— И как же вы подставили Эмблера? — стараясь сохранять спокойствие, спросил аудитор.

— О, это был наш самый красивый ход, — глубокомысленно изрек Эштон Палмер. — «Und es neigen die Weisen/Oft am Ende zu Schonen sich», как написал в свое время Гёльдерлин. «И в конце мудрость часто уступает красоте».

Кастон склонил голову — блеф не был его сильной стороной.

— Я видел платежные документы, но так и не понял, как вы нашли ее. Лорел Холланд.

Уитфилд любезно улыбнулась.

— Да, Таркин знает ее под этим именем. Она великолепно сыграла свою роль. Настоящий талант. Лорна Сандерсон. Впрочем, они были достойны друг друга. Вы, наверно, знаете, что обмануть такого человека, как Харрисон Эмблер, практически невозможно.

Кастон прищурился.

— Но Лорна Сандерсон сумела.

— Да. Необыкновенно одаренная актриса. Признание получила еще в колледже. Звезда. Протеже знаменитого последователя Станиславского.

— Кто такой Станиславский?

— Легендарный театральный режиссер, разработал концепцию Метода. По этому Методу актеров учат переживать те самые эмоции, которые они проецируют на зрителей. В результате получается нечто большее, чем просто игра. Весьма полезный навык, если, конечно, овладеть им в совершенстве. Она овладела. Получила первоклассную подготовку, подавала огромные надежды. После окончания музыкальной школы Джульярда играла в ибсеновской «Гедде Габлер» и имела грандиозный успех. Могла бы стать второй Мерил Стрип.

— И что же случилось? — Вообще-то его больше интересовало, что происходит за дверью. С того места, где сидел Кастон, были слышны какие-то неясные звуки, напоминающие... да, возню.

— Обычная проблема. Лорна пристрастилась к наркотикам. Сначала амфетамин, потом героин. Стала приторговывать, главным образом, чтобы иметь постоянный запас для собственных нужд. Когда Лорну арестовали, жизнь ее фактически закончилась. Вы же знаете, какие в Нью-Йорке на этот счет законы. Продажа двух унций героина уже считается особо тяжким преступлением. От пятнадцати лет до пожизненного. Причем пятнадцать — это минимум. Вот тут мы и вступили в игру. Видите ли, такой талант встречается не каждый день. Нам удалось договориться с окружным прокурором. Лорна Сандерсон стала нашим особым проектом и оказалась весьма способной ученицей. Она разделяла наши цели.

— Итак, все прошло по плану. — Взгляд Кастона метался между Палмером и Уитфилд. Какие умники! И еще говорят о «наших целях»! Безумцы! Больше всего аудитора пугало, что оба совершенно ничего не боялись.

Внезапно дверь распахнулась. Плотная, широкая фигура заслонила собой проем. За спиной мужчины толпились какие-то люди.

Кастон повернулся.

— Тебя разве не учили, что нужно стучать?

— Привет, Клей. — Калеб Норрис посмотрел на Уитфилд и Палмера. Посмотрел так, словно его совершенно не удивляло их присутствие здесь. — Наверное, ломаешь голову, как это я додумался, во что ты влип?

— Вообще-то, Калеб, — уныло сказал Кастон, — мне бы хотелось знать, на чьей ты стороне.

Норрис хмуро кивнул.

— Что ж, думаю, сейчас узнаешь.

* * *

Пространство и время, здесь и сейчас, все стало вдруг другим. Зал заседаний — холодным, безвоздушным пространством, время — медленным ритмом глухих ударов натужно пульсирующего сердца.

Харрисон Эмблер. Он так стремился вернуть себе это имя — имя, которое совсем скоро будет всего лишь синонимом позора и бесчестья. Его переполняло отвращение к самому себе, тошнило от стыда, и все же он не мог, не желал отступать.

Должно быть, она увидела это — их зрительный контакт продолжался, — и Эмблер заметил, или почувствовал, перемену в ее лице, сокращение мышцы, предшествующее движению пальца. А может быть, он, ничего не увидев и ничего не почувствовав, понял это, потому что на какую-то долю секунды стал ею, а она стала им, и этот миг стал мигом озарения и просветления, мигом полной взаимной прозрачности, мигом слияния в единое целое, мигом общего чувства, но уже не любви, а ненависти.

Эмблер бросился на нее еще до того, как осознал, что делает. Он бросился на нее в тот самый момент, когда она потянула спусковой крючок.

Сухой треск выстрела вернул его в реальность.

Громкий взрыв вверху, последовавший вслед за выстрелом — хлопок, звон разбитого на мелкие кусочки стекла, слабое, но все же заметное падение освещенности, — подсказал, что пуля ушла в сторону и попала в лампу под потолком. Но еще прежде чем Эмблер успел понять это, острая боль пронзила живот, и только еще через мгновение сознание связало эту боль с молниеносным движением ее руки и сверкнувшим стальным лезвием. Сбитый с толку, ошарашенный, он опомнился только тогда, когда ощутил второй удар. То, что невозможно было представить, то, во что он отказывался верить, происходило наяву — охваченная дикой яростью, она била его ножом, снова и снова втыкала в него лезвие — сильнее, глубже...

Кровь вытекала из него, как вино из переполненного кубка, но это не имело значения, потому что он должен был остановить убийцу — или потерять все: имя, душу, себя самого. Собрав остававшиеся силы, Эмблер навалился на нее, стиснул ее запястья, прижал руки к полу. Вокруг кричали и визжали, но звук доходил до него словно издалека. Мир отступил, осталась только она, женщина, которую он любил, убийца, которую он не знал, и она билась и металась под ним в гротескной пародии на любовный экстаз. Глаза ее горели злобой, лицо не выражало ничего, кроме ненависти и яростной решимости загнанного в угол хищника.

Мысли его начали путаться от потери крови, силы уходили, так что рассчитывать оставалось только на собственный вес.

Издалека, из шипения белого шума, словно пробиваясь с другого континента, пришел голос.

Знаете, кого они мне напоминают? Того древнего умельца, который продавал в деревне копья и щиты и при этом утверждал, что его копье не знает преград, а его щит убережет от любого оружия.

Копье. Меч.

Фрагменты прошлого вспыхивали и тут же тускнели, меркли, как будто пленку памяти прокручивали через неисправный диапроектор. В клинике Пэрриш-Айленда именно ее тихие слова ободрения и поддержки внушили ему мысль о побеге, и даже день был выбран ею. Именно она на каждом повороте уводила его в сторону и одновременно направляла на цель. Таркин, Mensthenkenner, столкнулся с достойным противником.

Боль от открывшейся в душе раны затмила боль физическую. На мгновение он зажмурился, а потом, напрягая все силы, поднял веки.

Он всматривался в ее глаза, отыскивая в них женщину, которую знал, но видел только черноту, отчаяние проигравшего и неутихающую враждебность, и лишь в последнее мгновение, перед тем как потерять сознание, в этой черноте, в самой ее глубине. Эмблер рассмотрел мерцающее отражение — он нашел себя.