Давос
На земле не так уж много мест, значение которых в массовом сознании настолько превосходит их физические размеры. Давос — крохотный городок с населением чуть больше двенадцати тысяч человек и практически одной-единственной улицей. Громадные заснеженные ели обступают его, точно часовые. Географам Давос известен как самый высокогорный курорт в Европе, но причина славы местечка в другом. Ежегодно оно на несколько дней становится центром экономической и политической жизни. Название городка ассоциируется с регулярно проводимым в нем Всемирным экономическим форумом — глобальная элита собирается здесь в конце января, чтобы ярче блистать на унылом фоне сезонного затишья. Хотя форум и посвящен вопросам свободного передвижения капитала, рабочей силы и идей, со стороны он напоминает тщательно охраняемую крепость. Сотни швейцарских полицейских составляют несколько кордонов безопасности вокруг Конгресс-Центра, где проводятся конференции и устраиваются дискуссии; десятки временных ограждений блокируют пункты неформального проникновения.
Оставив фургон на парковочной стоянке за старой неприметной церквушкой с колоколенкой, похожей на остроконечный колпак ведьмы, Эмблер прошел по узкой Регинавег к главной улочке городка, Променаду. Тротуары здесь регулярно очищались от снега, что стоило немалых усилий — даже если снег не падал с неба, его приносил ветер с ближайших склонов. Променад представляет собой что-то вроде пассажа с магазинчиками, отелями и ресторанами. В витринах первых, впрочем, трудно обнаружить что-то необычное и оригинальное — здесь представлены только всемирно известные брэнды — «Бали», «Шопар», «Родекс», «Пол и Шарк», «Прада». За магазинчиком, торгующим бельем, высилось современное здание с тремя развевающимися флагами. На первый взгляд консульство, на самом же деле филиал «Ю-Би-Эс» с флагами Швейцарской конфедерации, кантона и компании. В том, чьим в действительности интересам служит банк, у Эмблера сомнений не было. Пожалуй, только отели — «Пост-отель» с символическим рогом над огромными буквами и «Морозани-Швайцерхоф» с традиционными зеленым и черным горными сапогами над входом — выражали исключительно местный колорит.
Казалось бы, глухой уголок, и тем не менее мировая элита собралась здесь, о чем можно было судить хотя бы по проносящимся на огромной скорости автомобилям с шипованными шинами и включенными на дальний свет фарами. За несколько минут Эмблер успел увидеть темно-синюю «Хонду», серебристый «Мерседес», грузный внедорожник «Опал», фордовский мини-вэн. Если бы не они, теснящиеся друг к дружке витрины можно было бы принять за голливудские декорации, съемочную площадку, воспроизводящую какой-нибудь Додж-Сити — взгляд здесь постоянно натыкался то на видимые едва ли не из любой точки величественные горные склоны, то на как будто низвергающийся с невидимых вершин поток обледенелых, заснеженных деревьев. На фоне здешнего рельефа — мрачноватых, скрывающихся за дымкой облаков хребтов, неровных, острых пиков, бездонных расщелин — все остальное казалось мелким, искусственным, ненатуральным. Самым старым из попавшихся на глаза Эмблеру зданий оказалось не претендующее на звание самого элегантного кирпичное строение с надписью Kantonspolizei. Но и его обитатели были здесь только гостями — ни недвижные скалы, ни человеческие души регламентациям и установлениям неподвластны.
А что же его собственная душа? Усталый, обессиленный, раздавленный не поддающейся анализу информацией, Эмблер ощущал свою беспомощность, незначительность и ненужность. Человек, которого не было. Негромкие язвительные голоса звучали в его ушах, подбрасывая вопросы, на которые не было ответа. Здесь, едва ли не у вершины горы, подъем на которую отнял столько сил, он снова чувствовал себя щепкой на гребнях волн.
Даже земля уже не казалась достаточно стабильной опорой, она качалась и уходила из-под ног. Что же такое происходит? Наверно, гипоксия, горная болезнь, вызванная кислородным голоданием; у людей, не успевших акклиматизироваться, резко понижается содержание кислорода в крови, следствием чего становится гипотаксия, или спутанность сознания. Эмблер сделал несколько глубоких вдохов и огляделся по сторонам, стараясь сориентироваться в новой обстановке, но горы вдруг поднялись, сжались, надвинулись, окружили плотной стеной, и он как будто вновь оказался в замкнутом, тесном пространстве палаты. Волна клаустрофобии захлестнула его, в ушах зазвучали сухие и страшные термины приговора: диссоциативное расстройство личности, фрагментация сознания, паранойя, ареактивная эгодистония. Безумие. Но не его — их безумие. Он понимал, что может победить болезнь, что уже победил ее — хотя бы для того, чтобы обрести самого себя и докопаться до правды. Той правды, которая привела его сюда.
Если только вся его одиссея не была одним сплошным безумием.
Тени не просто окружали Эмблера, они теснились и в голове, затмевая мысли, и их тоже нужно было изгнать.
В уши бил звенящий от восторга голос Фентона: «Тот, которого не было!»
Ему вторил слепой Осирис: «Это же „Бритва Оккама“, помните? Из двух объяснений выбирайте более простое. Другими словами, проще переменить то, что у вас в голове, чем изменить весь мир... В пятидесятые таких программ, посвященных изучению поведения человека, было немало... Названия программ поменялись, но исследования не прекращались ни на день».
И за ними четкие, сухие, словно прикосновения электроножа, слова психиатра в квадратных очках: «Я задаю вопрос, который вам следует задать себе самому: кто вы?»
Эмблер свернул в переулок, прижался к стене за мусорным баком, зажмурился и глухо застонал. Он должен выгнать эти перебивающие друг друга, звенящие и гудящие голоса. Нельзя сдаваться. Нельзя отступать. Снова и снова вдыхал он холодный воздух, говоря себе, что глаза слезятся от пронизывающего ветра. Снова и снова он уверял себя, что затмение пройдет, что тьма рассеется. И снова и снова в голове у него возникал образ компьютерного монитора — нет, десятков мониторов — с мигающим в конце единственной короткой строчки курсором:
Харрисон Эмблер не найден.
Он согнулся, и его вырвало. За первой волной тошноты последовала вторая. И третья. Эмблер стоял, прислонясь к стене, опустив плечи, не замечая холода, дыша, как пес в августовскую жару. Другой голос зазвучал в голове, другое лицо встало перед глазами, и тени отчаяния отступили, разбежались, спасаясь от лучей поднявшегося солнца. «Я верю в тебя, — говорила Лорел Холланд, прижимая его к себе. — Я верю в тебя, и ты тоже должен в себя поверить».
Еще немного, и тошнота ушла. Эмблер выпрямился. Силы вернулись к нему, а вместе с ними и решимость. Он выплыл из черных глубин собственной души, прорвался вверх, избавился от кошмара.
Теперь ему предстояло вступить в еще один кошмар, и он знал, что если потерпит неудачу, то весь мир погрузится во мрак, из которого, может быть, уже не выберется.
Посмотрев на часы и убедившись, что идет по графику, Эмблер направился к самому большому из давосских отелей, «Штайгенберген-Бельведер», расположенному по адресу Променад, 82, в двух шагах от главного входа в Конгресс-Центр. Раньше в этом огромном здании, построенном в 1875 году, размещался санаторий. Узкие арочные окна напоминали бойницы приготовившегося к осаде средневекового замка. Но сейчас здесь сражались между собой только корпоративные спонсоры. Над входом гордо веяло сине-белое знамя «КПМГ»; рядом с ним соперничала в борьбе за внимание вывеска с рекламой транспортных услуг, украшенная четырьмя переплетенными кольцами логотипа «Ауди». Пульс заметно участился, когда Эмблер увидел выстроившиеся по периметру подъездной площадки военные грузовики и мощный внедорожник с полицейской «мигалкой» на крыше и белыми буквами на дверце — Militar polizei. Тротуар на противоположной стороне улицы перегораживал стальной барьер в десять футов высотой. Закрепленная на нем полосатая табличка недвусмысленно предупреждала, что ПРОХОДА НЕТ, на трех государственных языках страны: sperrzone, zone interdicte, zona sbarrata.
Из полученного от Кастона голосового сообщения Эмблер уже знал, что аудитор сумел получить официальный доступ в конференц-центр, ухитрившись внести себя в список приглашенных. Ничего нового ему узнать не удалось, так что в решении задачи рассчитывать приходилось не на логику, а на остроту восприятия.
Или, может быть, на чудо.
У входа в вестибюль гости стряхивали снег на циновку из сизаля и ступали на густой, пушистый ковер, выполненный в мягких цветочных тонах. Несколько соединенных друг с другом салонов; обеденный зал, отгороженный красными бархатными канатами и стойками с декоративными латунными шишками... Пройдясь по вестибюлю, Эмблер устроился в глубоком кожаном кресле неподалеку от конторки портье, откуда мог незаметно рассматривать входящих. Стены над панелями красного дерева были обтянуты шелком в черную и красную полоску и украшены аркадами. Глянув на себя в зеркало, Эмблер с удовлетворением отметил, что вполне соответствует роли гостя форума в дорогом темно-сером костюме. Его вполне можно было принять за одного из тех многочисленных бизнесменов, которые, не удостоившись звания «участника», выкладывали немалые деньги за право присутствовать при столь знаменательном событии, становясь, таким образом, первоочередными соискателями свободных мест. В рафинированном мирке Всемирного экономического форума такого гостя встречали с той едва скрываемой снисходительностью, которой удостаивается нищий стипендиат при приеме в эксклюзивное учебное заведение. У себя дома такие люди, главы местного бизнеса или мэры среднего размера городов, могут воображать себя властелинами вселенной, в Давосе же они — «мелкая сошка».
Поймав пробегавшего мимо официанта, Эмблер попросил черного кофе и, получив чашечку, принялся перебирать лежащие на столике газеты: «Файненшл таймс», «Уолл-стрит джорнэл», «Фар-Истерн экономик ривью», «Ньюсуик интернешнл», «Экономист». В последней его внимание привлекла помешенная на первой странице фотография улыбающегося китайского Председателя под заголовком «ВЕРНУТЬ НАРОДНУЮ РЕСПУБЛИКУ НАРОДУ».
Эмблер быстро пробежал глазами заметку, останавливаясь на смелых подзаголовках. «МОРСКАЯ ЧЕРЕПАХА ВОЗВРАЩАЕТСЯ» — гласил один; «АМЕРИКАНСКОЕ ВЛИЯНИЕ ПОД ВОПРОСОМ» — утверждал второй. Время от времени Эмблер отрывал взгляд от газеты, наблюдая за приходящими и уходящими гостями. Не прошло и десяти минут, как он заметил подходящего кандидата: англичанина лет сорока с небольшим, с русыми волосами и умело подобранным желтым галстуком. Мужчина только что вошел в отель и выглядел слегка недовольным собой, как будто оставил что-то нужное в номере. Круглые щеки порозовели от холода, а на черном кашемировом пальто лежали снежинки.
Оставив на столике рядом с чашкой несколько франков, Эмблер поспешно поднялся, нагнал англичанина, когда тот уже входил в кабину лифта, и шагнул вслед за ним. Когда мужчина нажал кнопку четвертого этажа, Эмблер нажал ее же, сделав вид, что не заметил вспыхнувшей лампочки. Коротко взглянув на попутчика, он прочел на значке участника конференции его фамилию — Мартин Хиббард. Выйдя из лифта на четвертом этаже, Эмблер прошел по коридору вслед за англичанином, отметил номер комнаты, у двери которой тот остановился, и двинулся дальше, до ближайшего холла. Там он остановился и прислушался. Дверь хлопнула. Через минуту-полторы она хлопнула еще раз. Англичанин вышел с кожаным портфельчиком и направился к лифту. С учетом времени и поспешности гостя можно было предположить, что его ждет деловой ленч, для которого и понадобились некие документы в портфеле. Заседания в Конгресс-Центре возобновлялись после ленча в половине третьего, и, следуя той же логике, англичанин должен был вернуться не раньше пяти или шести.
Спустившись в вестибюль, Эмблер с минуту понаблюдал за дежурными портье. Их оказалось трое, и его внимание привлекла женщина лет двадцати семи — двадцати восьми с чересчур яркой помадой. Двое других — выбритый наголо мужчина около сорока и пожилая седоволосая женщина с искусственной улыбкой и покрасневшими глазами — показались ему более опасными противниками.
Выждав, пока молодая женщина разберется с очередным постояльцем — африканцем, недовольным тем, что ему не меняют найры на швейцарские франки, — Эмблер с застенчиво-растерянным выражением направился к ней.
— Я такой растяпа. Заметно, да?
— Извините? — Она говорила на английском с легким акцентом.
— Это вы меня извините. Оставил в номере карточку-ключ.
— Не беспокойтесь, сэр, — любезно ответила портье. — Такое часто случается.
— Только не со мной. Марти Хиббард. Точнее, Мартин Хиббард.
— В каком вы номере?
— В каком я номере? — Эмблер наморщил лоб. — Ах, да, в четыреста семнадцатом.
Женщина за стойкой мило улыбнулась и набрала номер на компьютере. Через несколько секунд автомат за ее спиной вытолкнул из себя новую карточку. — Вот, возьмите. — Портье протянула карточку. — Надеюсь, вам у нас понравится.
— Мне уже нравится. И во многом благодаря вам.
Женщина благодарно улыбнулась — видимо, комплименты выпадали на ее долю не часто.
Комната № 417 оказалась светлой, просторной и обставленной по высшему разряду: высокий комод, уютное кресло, изящный письменный столик и стул в дальнем углу. Снять в Давосе такой номер в последнюю неделю января было невозможно.
Эмблер сделал звонок, выключил свет, задернул шторы и стал ждать.
Постучали через десять минут, и он тут же прижался к стене в метре от двери, так, чтобы сразу увидеть входящего. Стандартная процедура, то, что у оперативников вроде Харрисона Эмблера становится второй натурой.
Если только он действительно Харрисон Эмблер.
Тревога поднялась в нем ядовитым облаком, как дым из трубы. Эмблер отодвинул задвижку.
В комнате было темно, но ему и не надо было видеть — он узнал ее запах: аромат шампуня, медовый запах кожи.
— Хэл? — осторожно шепнула Лорел, закрывая за собой дверь.
Чтобы не напугать ее, он ответил почти так же тихо.
— Я здесь.
В комнате как будто стало светлее.
Лорел шагнула на голос, как слепая, протянула руку к его лицу, погладила по щеке и остановилась в нескольких дюймах от него. Он ощутил ее тепло, а когда их губы встретились, между ними словно проскочила искра. Эмблер обнял ее и прижал к себе. Он целовал ее волосы, лоб, шею, вдыхал ее запах, наслаждаясь каждым мгновением близости. Новое, неведомое чувство рождалось в нем, и вместе с этим чувством пришла и крепла уверенность: пусть даже ему не суждено увидеть следующий день — он не умрет нелюбимым и никому не нужным.
— Лорел, я...
Она не дала закончить, запечатав рот долгим и глубоким поцелуем.
— Знаю.
Он отстранился, сжимая ее лицо ладонями, вглядываясь в повлажневшие глаза.
— Не надо ничего говорить, — тихо сказала Лорел срывающимся голосом и снова, поднявшись на цыпочках, приникла к его губам, будто надеясь в поцелуе обрести решимость и смелость, то, чего ей так не хватало сейчас. На какое-то время Эмблер позабыл обо всем на свете, воспринимая лишь ее: ее тепло, ее аромат, ее плоть, упругую, мягкую, дрожащую, биение ее — или его? — сердца. Мир отступил, исчезла комната отеля, растворился город, забылось то, что привело его сюда. Остались только они двое, соединяющихся в одно новое целое. Лорел все еще не отпускала его, но отчаяние уже ушло, сменившись тем особенным покоем, который рождается уверенностью и осознанием неизбежности.
Они наконец разжали объятия, и каждый снова стал самим собой. Эмблер щелкнул выключателем. Вместе со светом изменилась и сама комната: она сделалась меньше, уютнее, а насыщенные тона и мягкая текстура тканей привнесли атмосферу интимности. И только Лорел осталась прежней; перед ним как будто материализовался тот образ, который он держал постоянно в памяти: большие карие с зелеными крапинками глаза, наполненные желанием, любовью и тревогой; мягкая, словно светящаяся кожа и полные, слегка полуоткрытые губы. Ее лицо, казалось, излучало преданность и страсть, редко встречающиеся за пределами кинозалов, но оно было реальным, оно было рядом — ему стоило лишь протянуть руку, чтобы убедиться в этом.
— Слава богу, ты жив, мой милый, — негромко сказала она. — Слава богу, любимый, с тобой ничего не случилось.
— Ты прекрасна, — вырвалось у него помимо воли.
Моя Ариадна.
— Давай уедем. Просто уедем отсюда. — Ее лицо вдруг вспыхнуло надеждой. — Возьмем лыжи, спустимся с горы и уже не вернемся больше.
— Лорел...
— Только мы вдвоем. Пусть будет, что будет. У меня есть ты, а у тебя — я.
— Все так и будет. Через несколько часов.
Она заморгала, стараясь удержать то ли слезы, то ли страхи, но и то и другое поднималось неудержимо и уже выплескивалось через край.
— Ох, милый, у меня какое-то плохое предчувствие. И я ничего не могу с собой поделать. Не могу от него избавиться. — Голос ее дрогнул, глаза заблестели.
Эмблера вдруг окатила волна страха — страха за нее, за ее жизнь.
— Ты разговаривала об этом с Кастоном?
Она улыбнулась сквозь слезы.
— Разговаривать с Кастоном о чувствах? Он ведь признает только вероятности и возможности.
— Да, ты права.
— Только об этом и говорит. — Лорел больше не улыбалась. — Но, по-моему, ему тоже не по себе. Просто он не хочет признаться, что что-то чувствует.
— Некоторым кажется, что так легче.
— И еще он говорит, что ты пойдешь до конца, сколь бы ни были малы шансы на успех.
— Это он тоже на калькуляторе просчитал? — Эмблер покачал головой. — Впрочем, здесь Кастон прав.
— Я не хочу потерять тебя, Хэл. — Лорел на мгновение закрыла глаза. — Не могу потерять тебя. — Голос ее звучал все громче.
— Господи, Лорел... Я тоже не хочу терять тебя. И, странное дело... — Он замолчал, потому что не мог выговорить вертящиеся на языке слова. Раньше Эмблер относился к жизни легко и ценил ее недорого. Жизнь была пустяком, с которым не так уж жалко расстаться. Теперь он вдруг понял, что не хочет отдавать ее задешево. Жизнь обрела смысл, потому что в ней появилось нечто бесконечно ценное. Потому что в ней появилась Лорел.
Но именно из-за Лорел он и пришел сюда. Именно из-за нее он и должен был сделать то, что собирался сделать. Он не мог просто исчезнуть, раствориться бесследно где-нибудь в Сан-Паулу или Буэнос-Айресе, бесстрастно наблюдая оттуда за схваткой мировых держав. Мир, в котором жила Лорел, стал вдруг невероятно ценен для него.
Эмблер смотрел на нее, не говоря ни слова, и она смотрела на него, как будто оба набирались сил к тому, что ожидало их впереди.
Никогда не сомневайтесь в том, что небольшая группа активных граждан способна изменить мир. Вообще-то только так всегда и случалось.
Нет, он не мог, не хотел даже и думать о том, что случится, если фанатикам во главе с Палмером удастся реализовать свой план.
Эмблер подошел к окну. Перед зданием Конгресс-Центра тут и там виднелись группки военных полицейских. Одетые в темно-синюю форму (темно-синие брюки, такого же цвета нейлоновые куртки и шерстяные шапочки) — выделялась только бирюзовая полоса на воротниках да высокие черные ботинки на шнуровке, — они как будто принесли с собой ночь. Высокие стальные ограждения были расставлены так, чтобы регулировать поток гостей, направляя его в точно обозначенные пункты пропуска. Эмблеру доводилось видеть тюрьмы, где даже заключенные чувствовали себя повольнее.
— Может, Кастон что-нибудь придумает, — сказала Лорел. — Меня же он провел. Хотя толку...
— Кастон провел тебя? — изумился Эмблер.
Она кивнула.
— Да. Он рассчитал, что, строго говоря, я ведь тоже работаю в ЦРУ и имею довольно высокую степень допуска. В офисе ВЭФ проверили и получили официальное подтверждение. Дело в том, что в таком учреждении, как Пэрриш-Айленд, весь персонал проходит самую тщательную проверку и получает допуск к особо секретной информации. Я не знаю толком, как все делается, но Кастон в таких вещах просто волшебник. К тому же он знает, как работает система.
— Кстати, а где он?
— Должен быть с минуты на минуту. Я пришла пораньше. — Она не стала объяснять почему — это было понятно без слов. — Может быть, Кастон что-то обнаружил, какое-то, как он это называет, отклонение.
— Послушай, Кастон хороший человек, но он аналитик, для него существуют только цифры. Мы же имеем дело с людьми, а не с виртуальными следами, которые они оставляют.
В дверь стукнули три раза. Узнав условленный сигнал, Лорел открыла дверь. На плечах Кастона еще лежали снежные эполеты, быстро превращающиеся в тонкие ручейки. Вид у аудитора был усталый, даже изнеможенный, лицо бледное. В руке он держал большую черную сумку с логотипом Всемирного экономического форума. При виде Эмблера аудитор не выразил никаких чувств.
— Что-нибудь раскопали?
— Кое-что, — с мрачным видом ответил Кастон. — Пробыл в Конгресс-Центре полтора часа. Я уже говорил, что бывал здесь и раньше, участвовал в работе бюро по оффшорным финансовым институтам и отмыванию денег. Они всегда устраивают довольно интересные семинары. Так вот сегодня я побывал на нескольких. Лорел тоже кое-куда заглянула, но, похоже, на золотую жилу ни она, ни я не наткнулись.
— Честно говоря, мне было немного не по себе, — призналась Лорел. — Столько лиц, которые раньше я видела только в журналах и на экране. Просто голова идет кругом. Представь, киваешь человеку, который показался тебе знакомым, а потом вдруг понимаешь, что он только кажется знакомым, потому что знаменит.
— Да, — согласился с ней Кастон. — Билдербергская конференция на фоне Давоса выглядит заседанием муниципальной торговой палаты.
— Меня все время не покидало чувство, что я как-то выделяюсь, что все видят во мне постороннюю, — продолжала Лорел. — А если еще представить, что среди всех этих людей есть один... маньяк...
— Мы имеем дело не с маньяком, — осторожно возразил Эмблер, — а с профессионалом. Что намного хуже. — Он помолчал. — Но есть и хорошие новости — это прежде всего то, что вы все же пробрались туда. Даже не представляю. Кастон, как вам это удалось.
— Не забывайте, что я как-никак не последнее лицо в Центральном разведывательном управлении. Позвонил в офис, попросил моего помощника связаться с исполнительным председателем и добавить мое имя к официальному списку участников. Звонок из Лэнгли, если его как следует обставить, производит, знаете ли, впечатление. Так что никто не возражал.
— И их не смущает, что придется сидеть за одним столом со шпионом?
— Смущает? Да они в восторге. Вы никак, похоже, не поймете главное: Давос — это власть. Во всех ее проявлениях. Они бы с превеликим удовольствием приняли и директора ЦРУ — кстати, он был здесь пару лет назад, — но и такому, как я, тоже рады.
— Лорел вы так же провели?
— Этим, опять же, занимался мой помощник. Мы представили ее как специалиста-психиатра из Объединенной службы разведки, что, строго говоря, соответствует ее официальному статусу. У нее высокий уровень доступа — код 12A-56J, — обязательное требование для персонала Пэрриш-Айленда. Конечно, обычно такие дела в последнюю минуту не делаются, но в ЦРУ лишние вопросы задавать не принято. Остальное, скажем так, вопрос элизии.
— Но ведь служба безопасности ВЭФ не поверила вам просто так, на слово?
— Разумеется, нет. Они позвонили в Лэнгли, в мой офис — через коммутатор, конечно, это стандартная процедура, — им перезвонили оттуда, а потом они обсудили все с моим ассистентом. Он, как я могу предположить, сослался на директора ЦРУ и госсекретаря, ввернул что-нибудь насчет «особой важности» и «крайней секретности» — им такое нравится, — а потом дал пароль для подтверждения полномочий. Видите ли, существует система ограниченного доступа, созданная специально для сотрудничающих спецслужб, войдя в которую, можно проверить ту или иную информацию на уровне С. Они ввели мое имя и получили подтверждение. Потом ассистент выслал мою цифровую фотографию — и мы в гнездышке.
— Я почти понял, что вы сказали. Итак, система безопасности вполне надежная, так? На дурачка ее не пройдешь.
— А разве я похож на дурачка?
— Но тогда как вы сделаете то же самое для меня?
— Для вас? Хм, дайте подумать. Вы значитесь в списках сотрудников ЦРУ? — Кастон закатил глаза. — Ваше имя стоит в списке Объединенной службы разведки? Если они позвонят в Лэнгли и попросят дать подтверждение, что им скажут?
— Но...
— Харрисон Эмблер не существует, — отрезал Кастон. — Или вы уже забыли? Не хотелось бы портить вам настроение неприятной новостью, но вас стерли, верно? Мир Всемирного экономического форума — это мир информации, мир битов и байтов. Мир цифровых подписей, цифровых записей и цифровых подтверждений. Мне легче получить значок участника на имя Бигфута, Йети или Лохнесского чудовища. Они тоже не существуют, но их, по крайней мере, можно найти в Интернете.
— Закончили?
— Боюсь, мы все закончили. — Аудитор сверкнул глазами. — Все это время я надеялся, что вы придерживаете от меня какую-то важную информацию, что у вас уже есть план. И что же? Вы еще беспечнее, чем мне представлялось. Вы вторглись, очертя голову, в зону крайнего риска, не имея никакого плана действий! Вы не способны думать наперед... черт, вы просто не способны думать, точка. С самого начала наши шансы колебались между незначительными и нулевыми. Что ж, теперь они уже не колеблются. Никаких незначительных у нас нет.
Сила земного притяжения как будто возросла по меньшей мере вдвое; Эмблер чувствовал себя так, словно тело налилось свинцом.
— Расскажите, как здесь организована система выдачи удостоверений. Только попроще.
— Думаете, сможете в нее вломиться? — фыркнул Кастон. — Чепуха, напролом ее не взять. Ваши трюки здесь не пройдут. Система проста и чертовски надежна. — Он расстегнул пуговицы на своем сером пиджаке — Эмблер уловил слабый запах камфарных шариков от моли — и показал идентификационный значок на белом нейлоновом шнурке. Выглядело удостоверение обманчиво просто: белый пластмассовый прямоугольник с фотографией и фамилией Кастона: внизу — серебристая квадратная голограмма, вверху — голубая полоска. Он перевернул карточку и увидел магнитную нашивку.
— У меня такой же, — заметила Лорел. — Вроде бы ничего особенного. Может быть, просто украсть и подделать?
Кастон покачал головой.
— При входе карточка вставляется в считывающее устройство. На карточке есть цифровая подпись, соответствующая файлу в базе данных компьютера. Компьютер имеет высшую степень защиты, он не подключен к Интернету, следовательно, проникнуть в него невозможно. Возле монитора постоянно дежурит охранник. Вы вставляете карточку, и на экране появляются ваши фотография и имя. Другими словами, если вас нет в базе данных, то получите хрен в зубы.
— Это технический термин?
— К тому же на входе стоит металлодетектор, как в аэропорту, — не обращая внимания на язвительную реплику, продолжал Кастон. — Пиджаки, ключи и все такое идет по конвейеру.
— Думаете, это остановит убийцу? — взволнованно спросила Лорел.
— Операцию планировали несколько месяцев, если не дольше, — ответил аудитор и посмотрел на Эмблера. — У вас около двух часов.
Тот отошел к окну, туда, где только что стояла Лорел. Сгущались сумерки. Падал снег.
Какие у него варианты? Эмблер знал, что нельзя поддаваться панике, но чувство беспомощности, растерянности становилось все сильнее. Стоит уступить, поддаться ему — и конец; паника задушит, скует инстинкты, как лед воду.
— А если сказать, что ты потерял карточку?
— Извинятся и препроводят к выходу, — ответил Кастон. — Я сам был свидетелем такого случая, когда приезжал сюда несколько лет назад. Им плевать, что вы, может быть, король Марокко. У всех должна быть карточка на шее.
— Даже у глав государств? — не отступалась Лорел.
— Я видел сегодня вице-президента Соединенных Штатов. На нем был сине-серый костюм с желтым галстуком. И идентификационная карточка в пяти дюймах под узлом. Просто и надежно. Эти парни не в игрушки играют. За три десятилетия у них не было ни одного прокола.
Повернувшись, Эмблер встретил вопросительный взгляд Лорел.
— Но что-то должно быть? Человеческий фактор... Ты говорил о человеческом факторе.
Он слышал ее голос как будто издалека. В голове мелькали десятки сценариев, каждый из которых прокручивался за считанные секунды и... отбраковывался. Монотонность, повседневная рутина — вот главный враг режима безопасности любой функционирующей на протяжении достаточно долгого периода времени организации. У тех, кто отвечает за его соблюдение, просто снижается порог бдительности. Но в случае со Всемирным экономическим форумом данное правило не срабатывало. Это было особенное, разовое событие, растягивающееся всего лишь на неделю. Здесь все были начеку. Секьюрити просто недоставало времени, чтобы у них, как говорится, замылился глаз.
Эмблер посмотрел на сумку, которую принес с собой Кастон и в которой лежали обычные справочные материалы. Расстегнул «молнию» и высыпал содержимое на кровать. Специальный выпуск журнала «Глобальные вопросы», посвященный очередному форуму, и брошюры, брошюры, брошюры... В том числе программа мероприятий с указанием даты, времени и места проведения. Эмблер пролистал страницы: фамилии докладчиков и выступающих, темы дискуссий — «Распределение водных ресурсов», «Строительство всемирной системы здравоохранения», «Будущее внешней политики США», «Безопасность личности и национальная безопасность: друзья или враги?», «К новому Бреттон-Вудсу?» Здесь приводился график речей Генерального секретаря ООН, вице-президента США, президента Пакистана и других. Кульминацией должно было стать выступление руководителя китайской делегации, Председателя Лю Аня. Отложив журнал, Эмблер взял в руки толстенькую книжицу со списком «участников» ежегодного собрания МЭФ: почти полторы тысячи страниц с фотографией и набранной мелким шрифтом биографией каждого.
— Вы только посмотрите, сколько здесь лиц.
— Как в полицейском журнале, — вставила Лорел. — Ну, когда свидетелю показывают фотографии подозреваемых.
Эмблер почти физически ощущал сгущающуюся атмосферу отчаяния.
Кастон вдруг выпрямился.
— Как в полицейском журнале, — повторил он.
Оперативник повернулся к нему и увидел нечто такое, что почти напугало его — глаза аудитора бешено вращались.
— О чем это вы? — негромко спросил он.
— Их следует запретить, — сказал Кастон. — Я имею в виду эти журналы. Сколько невинных людей пострадало только из-за случайного сходства с каким-то преступником. Уровень ошибок неоправданно велик.
— Вы устали, — быстро вмешалась Лорел и посмотрела на Эмблера. — Он совсем не спал в поезде.
— Пусть говорит.
— Дело в том, что на очевидцев нельзя полагаться.
Они слишком часто ошибаются, — продолжал Кастон. — Вы увидели, как кто-то совершил противозаконное действие. Вам говорят, что подозреваемый может находиться в числе людей, которых вам сейчас предъявят. Вы смотрите на них и... дальше большинство людей следуют одному правилу: они выбирают того, кто более всего напоминает человека, которого они видели.
— Так в чем проблема? — поинтересовалась Лорел.
— В том, что самый похожий не обязательно тот самый. Свидетель может указать на номер четвертый или номер второй. Иногда под этим номером может оказаться полицейский или посторонний человек. Ничего страшного тут нет. Полиция благодарит свидетеля и отправляет его домой. Но иногда под этим номером скрывается подозреваемый. Не настоящий преступник, но подозреваемый. Ему просто не повезло — он более других похож на того, кого видел свидетель. Такое случается и в суде. «Вы можете указать человека, которого видели в ту ночь?» Балаган повторяется, а присяжным больше ничего и не надо — все и так ясно. Что делать? Способ есть, и он хорошо известен: фотографии следует предъявлять не все сразу, а последовательно, одну за другой. Показываете фото и спрашиваете: «Этот? Да или нет?» При таком методе процент ошибочных идентификаций снижается с семи до одного. Возмутительно, что люди, обеспечивающие правопорядок, незнакомы с элементарной статистикой. — Кастон вскинул голову. — Все это к тому, что в реальности похожесть часто принимается за идентичность. В нашем случае вывод ясен: нам нужно найти похожего на вас человека. Выбор есть — полторы тысячи лиц.
Эмблер ответил не сразу.
Открыв книжку, он кивнул Лорел и принялся методично перелистывать страницы.
— Я хочу, чтобы ты тоже на них посмотрела. Если встретится похожее, говори сразу. Не думай. Просто смотри.
Через несколько секунд Лорел подняла руку.
— Подожди.
Кастон заложил страницу.
— Продолжайте.
Эмблер пролистал сотню страниц, прежде чем задержался на еще одной. Кастон заложил и ее. Дважды оперативник останавливался на фотографиях, не имевших прямого отношения к тому, что они искали. Эштон Палмер и Эллен Уитфилд. Оба выглядели так, как им полагалось: первый — солидный исследователь, вторая — симпатичная женщина. Не более и не менее. Изощренный ум и неуемное тщеславие остались за рамками строгого и небольшого, размером с почтовую марку, снимка.
К тому времени, когда Эмблер закрыл книгу, они отметили четыре страницы. Эмблер повернулся к Кастону.
— У вас свежий взгляд. Посмотрите.
Аудитор пролистал все четыре.
— Третья, — сказал он, передавая книгу Лорел, которая сделала то же самое.
— Пожалуй, третья, — не столь уверенно предположила она.
Эмблер вырвал страницу и пробежал взглядом по биографии.
— Не сказал бы, что сходство уж такое сильное, — пробормотал он. — Но, с другой стороны, я, возможно, и сам бы себя сейчас не узнал. — С черно-белого снимка на него смотрел человек, в глазах которого читались жесткость и надменность. Но были ли эти качества свойственны ему вообще или просто проявились на данной конкретной фотографии?
Йозеф Врабель был президентом братиславской компании «V&S Словакия», специализирующейся на «оказании услуг в области беспроводной связи и защите сетей от несанкционированного доступа».
— Не хотелось бы портить вам праздник, — нарушила молчание Лорел, — но как мы получим его карточку?
— Вопрос не ко мне, — пожал плечами Кастон. — Спросите у Мистера Человеческого Фактора.
— Мы можем его найти? — Эмблер посмотрел на аудитора и перевел взгляд за окно. На крыше соседнего здания, двумя этажами ниже, расположились два снайпера. Но какой толк в оружии, если неизвестна цель? В первую очередь, по иронии судьбы, ему предстояло перехитрить тех, кто преследовал ту же, что и он, цель. Враги его врагов были его врагами.
И еще одно препятствие стояло перед глазами — высокий металлический барьер закрывал вход в Конгресс-Центр. По всей его длине шли белые прямоугольные таблички с голубым логотипом «Всемирный экономический форум».
Страх, отчаяние и злость вскипели в Эмблере одновременно. Вскипели, смешались, сплавились, и то, что получилось в результате, было сильнее каждого из компонентов: решимость.
Словно издалека доходили до сознания слова Кастона.
— Чудеса технологии, — вещал укротитель цифр. — В конференц-центре, как и в отелях, есть компьютеры, через которые можно найти нужного человека. Такая местная сеть существует уже несколько лет. В Давосе многие налаживают связи, именно работая в сети.
— Вы тоже этим занимались, Кастон?
— Я не работаю в сети. Я анализирую сети. Все предельно просто: вы выходите в вестибюль, включаете компьютер, вводите в систему поиска нужное имя и узнаете, в каких программах он участвует. Потом...
— Потом вы находите его и под любым предлогом выманиваете из центра.
Кастон откашлялся.
— Я?
— Вы как, умеете врать?
Аудитор на секунду задумался.
— Я бы оценил свои способности на троечку.
— Нам больше и не надо. — Эмблер наклонился и ободряюще похлопал Кастона по плечу. Аудитор отпрянул. — Когда что-то стоит сделать, это надо сделать.
— Может быть, я... — начала Лорел.
— Ты понадобишься мне для тыловой поддержки, — ответил Эмблер. — Мне нужен бинокль или какой-то другой оптический прибор. В зале будет более тысячи человек. Если верить официальной программе мероприятий, президент Китая выступит в Конгресс-Холле.
— Самый большой зал, — заметил Кастон. — Вмещает тысячу человек. Может быть, больше.
— В том-то и дело. Я просто не смогу подойти к каждому.
— Но и расхаживать с биноклем на шее тебе вряд ли позволят, — предупредила Лорел.
— Ты имеешь в виду камеры слежения?
— Я имею в виду, что там будет не одна камера.
— То есть?
— Я поговорила с одним оператором. Оказывается, организаторы ВЭФ записывают многие выступления и дискуссии ради собственных целей, а на главных мероприятиях — пленарных заседаниях и некоторых открытых форумах — съемку ведут крупные телекомпании: «Би-би-си», «Си-эн-эн», «Скай-ТВ», «Си-би-эс». У них такие мощные объективы — мне разрешили посмотреть одним глазком в видоискатель, — объяснила она.
Эмблер молча кивнул, ожидая продолжения.
— Вот я и подумала, что ты мог бы воспользоваться для наблюдения не биноклем, а камерой. Это намного лучше, чем бинокль, и к тому же на оператора никто не обратит внимания.
— Боже мой, Лорел... — с восхищением произнес Эмблер.
— Удивлен, что и я на что-то сгодилась? — улыбнулась она. — Но тут есть и проблема: разве не странно, что глава «V&S Словакия» приходит на выступление с телекамерой?
— Главное — попасть внутрь, — ответил за Эмблера аудитор. — Чтобы попасть внутрь, нужен значок. А в зале на такие мелочи никто внимания не обращает. К тому же на значке указано только ваше имя, а не то, чем вы занимаетесь.
— А где мы раздобудем камеру? — спросил оперативник.
— Не проблема — я знаю, где можно найти парочку. Те ребята, операторы, показали мне комнату, где этих камер полным-полно. Я даже успела познакомиться с парнем, у которого ключи от этой комнаты. — Заметив удивленные взгляды мужчин, Лорел лукаво усмехнулась. — У меня, может быть, нет ваших умений, но зато есть свои... достоинства.
Эмблер развел руками.
— Что ж... Я только не представляю...
Она успокоила его легким кивком.
— Я представляю.
Странное дело, размышлял Эдриан Чой, сидя за восхитительно аккуратным столом Клейтона Кастона, как это шеф, находясь в Европе, ухитряется придумывать для него столько работы. И вел он себя очень странно, даже загадочно: звонил в самое неподходящее время, говорил быстро, давал кучу срочных поручений и при том ничего не объяснял. За всем этим явно скрывалась какая-то тайна.
Нечего и говорить, что Эдриан Чой был в восторге.
Этим утром он получал удовольствие даже от ощущения легкого похмелья. Похмелья! Кто бы мог подумать! Эдриан чувствовал себя... да, немного Дереком Сент-Джоном. Герой триллеров Клайва Маккарти всегда отличался склонностью к излишествам. «Я не понимаю, что такое слишком много» — одна из его любимых фразочек. Другая — «Мгновенное вознаграждение — слишком тяжкое испытание для моего терпения». Служение долгу постоянно оборачивалось для него долгими вечерами в обществе прекрасных женщин и дорогих французских вин, названия которых Эдриан не смог и произнести, результатом чего и было утреннее похмелье. В арсенале обаятельного супершпиона имелся даже рецепт от похмельного синдрома, детально описанный Клайвом Маккарти в романе "Операция «Атлантида», однако в состав целебного коктейля входили сырые яйца, а при мысли о поглощении сырых яиц Эдриана начинало поташнивать.
Нет, Эдриан вовсе не провел предыдущий вечер в компании длинноногой блондинки-супермодели, работающей на злобного паралитика, живущего в условиях невесомости на вращающемся вокруг Земли спутнике, как это случилось с его героем в "Операции «Атлантида». Все было гораздо приземленнее. Мало того, вспоминая о своем приключении, Эдриан испытывал некоторое чувство вины, что было совершенно несвойственно Дереку Сент-Джону. Ее звали Кейтлин Истон, и она работала в Информационном центре. В голосе ее — после соответствующей обработки с его стороны — зазвучали откровенно кокетливые нотки, но при личной встрече в «Гренвиль-Гриль» Эдриану пришлось приложить определенные усилия, дабы скрыть разочарование. Кейтлин оказалась немного массивнее, чем ему представлялось при общении по телефону, а на кончике носа у нее явно намечался прыщик. Да и заведение, куда он ее пригласил, не отличалось изысканностью: обычная забегаловка в районе Тайсонс-Корнер, где официанты швыряют на столик ламинированное меню, подают жареный картофель в маленьких, выстеленных салфеткой корзиночках и втыкают зубочистки в клубный сэндвич. Впрочем, Эдриан и не выбирал — «Гренвиль-Гриль» просто попался им по пути домой. При всем том, у Кейтлин обнаружилось живое чувство юмора, так что жалеть о проведенном времени не пришлось.
Она много и охотно смеялась, даже когда шутки получались не слишком удачными, и ему это нравилось. С ней было весело.
Тогда откуда же чувство вины? А разве он ее не использовал? Разве не он сказал: «Послушайте, если вы никуда не спешите после работы, мы могли бы посидеть где-нибудь, а? Выпить и перекусить?» Он ведь не сказал: «У вас есть то, что нужно моему боссу». В результате получилось что-то вроде операции под прикрытием. При том Кейтлин Истон вовсе не была вражеским агентом; она была... да, именно так, обычной служащей.
Зазвонил телефон. Кейтлин?
Да, звонила Кейтлин.
Эдриан глубоко вздохнул.
— Привет, — сказал он и сам удивился — голос прозвучал бодро и совсем не напряженно.
— Привет.
— Вчера было здорово.
— Да, здорово. — Она понизила голос. — Послушай, у меня, кажется, есть для тебя кое-что.
— Правда?
— Не хотелось бы, чтобы вас с боссом посадили на сковородку...
— Так ты говоришь о...
— Угу.
— Кейтлин, не знаю, как тебя и благодарить...
— Что-нибудь придумаешь, — хихикнула она.
Эдриан покраснел.
При первом взгляде на живого, во плоти, Йозефа Врабеля Эмблер испытал что-то вроде разочарования: человек, выбранный им в качестве двойника, не производил уж очень приятного впечатления. Он был мал ростом, примерно пять с половиной футов, имел солидный живот и непропорционально широкие бедра. Впрочем, если верить Кастону, обращать внимание следовало только на лицо, так как прочие параметры в идентификационной карточке не отражались. Что же касается лица, то сходства было, пожалуй, вполне достаточно, чтобы удовлетворить охранника, настроенного на поиск совпадений, а не различий.
— Не понимаю, — повторял словацкий бизнесмен, следуя, тем не менее, к выходу из Конгресс-Центра за настойчиво тянущим его за рукав Кастоном. Затянувшие небо угрюмые тучи превратили улицы в серое отражение самих себя.
— Знаю, вам это кажется безумием, — отвечал Кастон, — но Управление уже провело переговоры со «Словакия-Телеком», и вы наш последний шанс. Срок, отведенный на проведение юридической и финансовой экспертизы, истекает сегодня. Если мы опоздаем, новый договор, согласно условиям контракта, вступит в действие уже в конце дня.
— Но почему вы не обратились к нам раньше? Это смешно — решать такие вопросы в последнюю минуту. — Словак говорил по-английски свободно, но с сильным акцентом.
— Вы удивлены тем, что правительство Соединенных Штатов не смогло разобраться в заявке на предложение? Вам хочется знать, как вообще могло случиться, что соответствующие федеральные агентства выпустили из-под своего контроля весь ход переговорного процесса?
Словак хмыкнул.
— Ну, если вы ставите вопрос таким образом...
Стоявший на другой стороне улицы Эмблер поспешно подошел к ним с протянутой рукой.
— Мистер Врабель? Энди Хендерсон, представитель администрации «Дженерал сервис». Клейтон утверждает, что мы совершаем крупную ошибку. Мне бы хотелось удостовериться в правильности его суждений.
Кастон осторожно откашлялся.
— Нынешнее предложение предусматривает двадцатипроцентное повышение расходов по сравнению с действующим. Даже с учетом включения в страховое соглашение дополнительных пунктов по гарантии безопасности я не могу согласиться с тем, что мы получаем наилучшую из возможных цен.
— Возмутительно! — воскликнул словак. — Вам следовало сразу же обратиться к нам.
Кастон выразительно пожал плечами, как бы говоря: «Ну, я же предупреждал».
Эмблер играл роль бюрократа, который, с одной стороны, опасается возможных упреков за неудачную сделку, а с другой — старается сделать все возможное, чтобы предотвратить кризис, пока еще возможно.
— У нас эту сделку вели с десяток человек. Теперь я понимаю, что ни одному из них не пришло в голову съездить в Братиславу. Дело в том, что нас с самого начала уверили, будто рынок единолично держит «Словакия-Телеком».
— Года два назад, может быть, так и было, — заметил Кастон, поглядывая на покрасневшего от возмущения Врабеля. — Странно, Энди. Вы собираетесь подписывать контракт на двести миллионов долларов, а твои парни полагаются на анализ двухлетней давности. Скажу тебе откровенно, я рад, что объясняться перед Конгрессом придется кому-то другому.
Между тем Врабель преображался на глазах: выпрямился, расправил плечи, подтянул живот. От первоначального раздражения — Кастон вытащил его с семинара «Две экономики, один союз» — не осталось и следа; более того, слушая взаимные упреки, которыми перебрасывались влиятельные американские чиновники, словак удовлетворенно улыбался, а в глазах его уже мигали отблески соблазнительного контракта на двести миллионов долларов.
— Джентльмены, — вмешался он наконец, — час поздний, но время еще есть. Думаю, мы можем договориться.
Втроем они направились в небольшой конференц-зал на втором этаже «Бельведера», который, как выяснил Кастон, занимала отправившаяся на обед «рабочая группа» АСЕАН. Озадаченные появлением двух серьезных американцев и думая в первую очередь о том, чтобы не оскорбить гостей, сотрудники отеля выдали карточки-ключи по первому требованию, решив, что напутали где-то сами.
Лорел, одетая в строгую серую юбку и белую блузку, встретила их у порога и сразу же подошла к Врабелю с неким продолговатым черным устройством.
Эмблер развел руками.
— Извините, это всего лишь формальность. Инструкцией предусмотрено при обсуждении вопросов, имеющих отношение к государственной безопасности, проводить сканирование на предмет выявления подслушивающих устройств.
Лорел провела прибором — его сконструировали из двух пультов дистанционного управления — вдоль ног и туловища гостя. Дойдя до идентификационного значка, она остановилась.
— Если не возражаете, сэр, я сниму вашу карточку... боюсь, чип создает помехи.
Врабель кивнул, и Лорел зашла ему за спину.
— Все в порядке, — сказала она через несколько секунд, возвращая значок на место, под лацкан пиджака. Словак, разумеется, и не заметил, что на груди у него висит теперь карточка члена «Американской автомобильной ассоциации».
— Пожалуйста, садитесь, — предложил Эмблер, указывая на кресло. — Будете кофе?
— Чай, пожалуйста.
— Пусть будет чай. — Оперативник посмотрел на Лорел и повернулся к Кастону: — Проект соглашения у тебя? Со списком требований?
— Ты имеешь в виду здесь? Мы, конечно, можем загрузить зашифрованные файлы, но чтобы их вскрыть, все равно придется воспользоваться одной из наших машин. — Времени на репетицию текста у Кастона не было, но некоторая скованность, с которой он подавал реплики, могла сойти за растерянность. — У парней в офисе прямое подключение.
— Боже! — воскликнул Эмблер. — Тащиться в Шатцальп? Неужели ты думаешь, что мистер Врабель горит желанием прокатиться на фуникулере? Нет, это слишком далеко. Он деловой человек. У нас у всех куча дел. Ладно, забудем. Пусть будет, как будет.
— Ты понимаешь, сколько мы теряем? — возразил Кастон. — Нельзя же так...
— Я сам за все отвечу. — Эмблер повернулся к словаку: — Извините, что отняли у вас столько времени.
— Джентльмены, — тоном великодушного дядюшки объявил Врабель, — ваша страна заслуживает уважительного отношения, которого невозможно ожидать от кучки грязных мошенников. Думаю, интересы моих акционеров совпадают с вашими. Я поеду с вами на фуникулере. И с удовольствием взгляну на Шатцальп. Мне много о нем рассказывали.
— Уверены, что не пожалеете?
— Абсолютно уверен, — с улыбкой на двести миллионов долларов ответил словак. — Абсолютно.
Очередь к входу в Конгресс-Центр продвигалась быстро под бдительным наблюдением розовощеких от холода военных полицейских. Сразу у входа каждого ожидала первая линия контроля, проход через металлодетектор. Эмблер неторопливо снял пальто, озабоченно похлопал себя по карманам и покачал головой. Сейчас на нем был блейзер без галстука. Карточка висела на шее, закрывая третью пуговицу рубашки. Время оперативник тянул только для того, чтобы подойти к столику контроля не в одиночестве, а в толпе.
— Холодно! — пожаловался он с акцентом, который с натяжкой мог сойти за среднеевропейский. — Но вы-то, наверное, привыкли. — Вставив карточку в ридер, Эмблер потер щеки. Контролер взглянул на монитор и коротко на него. Лампочка у турникета вспыхнула зеленым светом.
Прошел!
Внутри у него что-то дрогнуло и затрепетало. Что-то крошечное, как маленькая птичка. Надежда.
Надежда. Возможно, самая опасная из всех эмоций. Та, без которой невозможно жить.